Оммаж

Присяга, оформлявшая заключение вассального договора,

заключавшаяся в том, что безоружный будущий вассал

обращался к сюзерену с просьбой принять его в вассалы.

Давид шествовал через тронный зал, и по нему скользили бесчисленные взгляды — любопытствующие, презрительные, враждебные, ненавидящие, осуждающие, недоумевающие. Ничтожно мало тех, кто понимал и поддерживал его сейчас. И лишь одна, что была безусловно предана ему. Та, кто дарила свою любовь каждое мгновение. Давид чуть повернул голову в сторону, лишь на секунду перехватив взгляд Анхеи ― и этого было достаточно. Он немного, но расслабился. И шел дальше, стараясь не смотреть вперед. Сквозь высокие готические окна падал ровный золотисто-багряный свет, играя бликами на мраморе колонн. И не мог побороть тьму, что расползалась ленивым туманом у подножья трона. Черный матовый оникс, из которого тот был сработан мастерами, поглощал любой луч, что смел пасть на его нестёсанные, острые края. Люцифер восседал на этом троне, как неизменная данность бытия — невозмутимый, следящий за всеми пронзительным, внимательным взглядом. Поза владыки была вальяжно-расслабленной, вызывающей: нога перекинута через колено, ладонь лениво упиралась в подбородок, а за спиной — излучающие зловещий багровый отсвет широкие крылья. Он не спешил начинать, наблюдая за Давидом, как хищник за добычей, приближающейся к центру охотничьего поля. Будь демон простым наблюдателем, он бы позабавился этой почти мальчишеской самоуверенности Люцифера. Но Давид не был праздным свидетелем. Сейчас он был тем, кто должен был прошествовать через весь зал, сквозь толпу, чтобы наконец поставить точку. Подвести черту под чередой лет, полных неопределённости и опасностей для него. Но сейчас на кону была не только его жизнь… Давид ощущал, как сильнее и сильнее давит на плечи свинцовая тяжесть. Отчасти происходящее казалось мороком в звенящем тумане. А гул и грохот голосов в голове не уступал тому, что был перед явлением Баала в мир смертных. До трона оставалась пара шагов, когда он остановился и, смирив гордость, начал говорить: — Я приветствую тебя, владыка Ада! — губы пересохли, а внутри клокотала злость. — Люцифер, я пришёл с миром и покорным прошением: оставить вражду наших родов в прошлом. И просить тебя выслушать и принять мою присягу и клятву верности тебе. «Анхи…» — Давид чувствовал ее присутствие, ее поддержку. И это было бесценно. Люцифер сел удобнее и наклонил голову, внимательно глядя на демона перед собой. Выражение лица оставалось холодным, но проскользнула тень улыбки — ледяная и полная высокомерия и торжества. — Нет ли в твоей просьбе корысти и злого умысла? — следуя старой, почти забытой за сотни лет традиции, спросил он. — Действительно ли ты пришёл ко мне с покорностью, Давид, сын Азраэля? Саломея, стоявшая за спинкой трона, оглядела Давида оценивающе. На лице демонессы играла улыбка — кроваво-алые губы хищно изогнулись. Она медленно переключила внимание с лица демона на неприметную ангелессу, стоящую позади придворной знати. Не смогла, понял Давид, удержаться от едкого триумфа — хотя бы на мгновение. — Именно так, Ваше Величество, — стараясь не смотреть сатане в глаза, ответил он. Внутри всё клокотало. А демоны в голове, взбесившись, пытались порвать его рассудок в клочья. — Да, мой отец и ваш дед были врагами. Но теперь время забыть раздоры. Дать Аду мир и покой. Возможность залечить раны после Апокалипсиса. И с этим я пришёл сюда. С желанием положить конец вражде во имя блага земель Ада. Люцифер поднялся и подошел к Давиду. Владыка выслушал речь спокойно, с достоинством, но в глубине его зрачков колыхалась неуверенность — тень юности, которая не до конца освоилась в роли законного правителя. Впрочем, он скрывал это за маской высокомерия, за изящным жестом руки, за каждым сказанным уверенно и жёстко словом. — Мир и покой, — повторил Люцифер. — Это разумные доводы, Давид. Как твой государь, как владыка Ада я каждый день радею за благо подданных. Даже тех, оступился и некогда стоял против меня. Он сделал шаг назад, сел обратно на трон. Потер пальцами подлокотники, внимательно глядя на стоящего перед ним демона, а потом повел плечами, разминая затекшую шею и плечи — Давид видел, что Люциферу неудобно, некомфортно. «Мальчишка… Как же он желает показать свою значимость… Доказать, что достоин…» — мерзко хихикал в ушах один из голосов. — Принеси клятву, — добавил государь спустя паузу в несколько мгновений. Смирил взволнованное дыхание. — Милосердие — удел владык. По залу прокатилась волна лёгкого, нетерпеливого шелеста крыльев. Толпа ждала. Ждал весь дворец. Казалось, что стало слышно, как потрескивают факелы. Давид молча внимал Люциферу. Держа себя в руках и внутренне сосредоточившись на резной, украшенной черепами спинке. На этом троне когда-то сидел его отец. Давным-давно, когда безумие ещё не утопило Ад в крови, здесь слышался их с братом детский смех. А трон матушки стоял рядом с отцовским, и она восседала на нëм — подле своего супруга, сатаны. Давид помнил это. И сейчас сознание отчасти было солидарно с галдящими внутри демонами, подкидывая воспоминания яркими вспышками. Из детства, юности. А потом вспомнилась резня во дворце, смерть матери, бьющийся в саркофаге брат. Он сам, приговорëнный к долгому сну. Часть его противилась принятому решению. «Это не должно повторяться…» — перекрыла, заглушив прочие эмоции, мысль. Давид опустился на одно колено, склонился. Чувствуя спиной все эти презрительные, недоверчивые и ненавидящие взгляды. Так не делали. По крайней мере, по доброй воле. Сердце гулко отсчитывало ритм — быстрее и быстрее. Удары отдавались звоном в ушах. Пространство растворилось, наступила отрешëнность… — Я, Давид, сын Азраэля… Слова присяги и слова клятвы верности были выверены до мелочей. — Клянусь! — с торжественной решимостью Давид поставил точку. Чувствуя, как чудовищным залпом ударили по его рассудку демоны. Он преступил предел дозволенного проклятием. И едва сдержал крик неимоверной, до тошноты, разрывающей голову боли. Уставившись в одну точку, Давид окостенело замер, ожидая ответа на покорную просьбу принять его клятву и присягу власти. И тут случилось маленькое чудо: Анхея, ощутив его боль, его страдания, разделила бремя, забрав часть боли себе — он уловил это невесомое прикосновение её энергии. Научившись чувствовать тонко и внимательно малейшие изменения в ней. Уголки губ Давида чуть изогнулись в благодарной улыбке. Большего он позволить себе сейчас не мог. Но внутри стало спокойнее. Даже гомон в ушах слегка стих. Поумерилась головная боль. Кровь из носа так и не пошла, не капнула на подножие люциферова трона. Пространство перестало казаться зыбким, пропало марево перед взором. — Я принимаю твою клятву, — произнёс Люцифер громко. Слова его эхом разнеслись по тронному залу, отражаясь от каменных стен. С холодной торжественностью и с тенью предупреждения. — И твою верность. Сатана сделал паузу, позволяя словам повиснуть в воздухе, прежде чем добавил: — Пусть расплата настигнет тебя, если ты умыслишь предательство, Давид, сын Азраэля. Он выпрямился, метнулся глазами по Саломее, наблюдавшей за происходящим с лёгкой улыбкой на губах. — А теперь поднимись, — продолжил Люцифер уже другим тоном — с оттенком расположения и милости. — Мы заключили договор. Надеюсь, ты не заставишь меня пожалеть об этом. Давид встал, чувствуя, как протянулись в сторону Люцифера тонкие нити обязательств. Как смотрит на него, не отрываясь, Анхея. И с почтением ответил: — Не заставлю, мой государь. Клятва произнесена, и я намерен следовать ей. Церемония была завершена. Давид чувствовал облегчение, граничащее с обескровленностью. И множественные намерения некоторых из присутствующих подойти и обсудить интересующие их вещи. Заметил, как смотрит на него Саломея — и это ему не понравилось больше всего. Та выглядела напряжённой — улыбка застыла резким взмахом скульптора на каменном изваянии лица. Сложно было понять, о чем она думает. Он отступил назад, уступая место придворным, спешащим поздравить сатану, и пытаясь прийти в себя. — Ты в порядке? — услышал Давид голос Анхеи. Она легко дотронулась до его руки, привлекая внимание демона. Он повернулся к ней. Такие родные, полные участия глаза согрели. — Да, — ответил Давид. «Нет,» — отразилось на его лице. — Всё прошло идеально, — с беспечным, сдержанным видом заверил он. — Полагаешь, выкрутился? — рядом возник Вельзевул. Лицо его никогда не отличавшееся дружелюбностью, сейчас превратилось в каменную маску. — Хитро, ничего не сказать. Рассчитываешь, что тебе поверили? Повернувшись, он уставился на Вельзевула. — Расслабься, воевода, — примирительно и сдержанно сказал Давид. — Мы на одной стороне. — Это на какой? — процедил тот с пренебрежением. Анхея, уже не сдерживаясь, встала между мужчинами. Невысокая ангелесса едва достигала главнокомандующему до подбородка, но страха не выказала ни на йоту. — Вспомните, с кем говорите, Вельзевул, — проговорила она ледяным тоном. — Князь на Земле спасал Ад, Небеса, все сущее и вашу жизнь до кучи. А вы где были? Давид сжал ей руку. — Анхи, — шëпотом и одним лишь полутоном мольбы призвал он её к осторожности. Советник сатаны замер, не сразу даже осознав, что та пытается дать ему отпор, помедлил и вдруг расхохотался: — Даже в гостях ангелы самонадеянны и не следят за языком. А следить надо бы. Ведь ваши слова теперь — слова вашего супруга. Длинный язык так часто вредит шее. Тон его был жесток. В отличие от Люцифера он слишком хорошо помнил то, что происходило тысячи лет назад в правление Азраэля. Криво усмехнулся. И слабо кивнул. — Желаю вам большого супружеского счастья, княгиня. Анхея не ответила ему и, едва демон отошел, с досадой отвернулась. — Извини, — сказала она Давиду. — Глупо вышло. Он положил ей руку на плечо. Ободряюще сжал. Едва уловимо шепнул: — Это двор. Здесь нет друзей. Почти. «Потом», — добавил одними лишь губами. Их слушали. Всё внимание сейчас было направлено на них. И на Люцифера. Подхватив руку жены на ладонь, Давид поцеловал её, а потом коснулся губами уголка её губ. — Мы задержимся или…? — уточнила Анхея. Давид оценил устремлëнные на него косые взгляды, полные вопросов. — Кажется, Вельзевул не единственный, кто желал бы высказаться. И постарался придать себе бодрый воодушевлëнный вид. Моральные пытки на сегодня были не закончены. И он уже настраивался на то, что на какие-то вопросы придётся ответить. Прежде чем они смогут уйти отсюда. — Значит, выслушаем всех желающих, ― сказала Анхея.

***

На обратном пути, в полëте, обычно многоречивый, Давид долго время молчал, переваривая произошедшее. Гвалт в голове напоминал грохочущую гневом бездну. Рассеянно потерев под носом, Давид с удивлением почувствовал что-то липкое. Отвернувшись, он успел быстро смахнуть едва показавшуюся капельку крови ― прежде чем Анхея заметила. — Если хочешь, чтобы я зубами вырвала их кадыки, прямо сейчас вернусь во дворец, — наконец прервала молчание она. Усталость была заметна по вялым движениям крыльев, изредка перемежающимся с нервными подёргиваниями. Давид взял руку Анхеи в свою. — Я бы хотел сделать это вместе. И скорее тем, кто промолчал или лестно высказал одобрение, чем тем, кто плевался презрением и ненавистью. — Оставь мне Люцифера, — попросила Анхея, покачал головой. — Высокомерный, заносчивый идиот… Она зажмурилась, судя по выражению лица, представляя, как душит его голыми руками. — Какие опасные и совсем неверноподданические слова, — натужно весело оскалился Давид. Задумался и вздохнул. — Люций — самонадеянный дурак. Он неглуп. Но дурак. Потому что считает, что сможет управлять всем этим интриганским клубком ядозубов по праву силы и наследия. Но ему сильно не хватает опыта. Уверен, что это не раз аукнется Аду. Анхея не сразу ответила, кусая губы в попытке успокоиться. — Давид… — проговорила она негромко, решившись. — Извини меня. Он посмотрел на неё в недоумении. — За что? — Год назад я искренне считала, что ты должен занять престол, — в словах её сквозила досада. — Довольно наивно, пока не понимаешь, что творится при дворе. Разумеется, я до сих пор убеждена, что ты был бы в сотни раз лучше, чем этот… Она проглотила ругательство и шумно выдохнула. — Но это точно не сделало бы ни тебя, ни меня счастливыми. Извини мне мое упрямство. Давид поднëс к губам её руку. — Твоей вины нет. Никогда не узнаешь, каково оно, пока не прикоснëшься к этому гадюшнику. И я искренне рад, что ты со мной и поддерживаешь меня. О чëм я сожалею — что не могу избавить нас от грядущих проблем. Присяга ― не памятный портрет. На стене смирно висеть не будет. Уверен, что мне найдут применение при дворе. И довольно скоро. Чтобы я был на виду. Постоянно. — Ты можешь отказаться? — нахмурилась Анхея. — Боюсь, что нет, — с сожалением вздохнул Давид. — Держи друзей близко, а врагов — ещё ближе. И Вельзевулу, и Мамону, и многим из тех, кто поддержал Люцифера, теперь очень интересно, зачем я решился на присягу. — Значит, придется быть стойкими, — пробормотала она задумчиво. — Впрочем, чего еще ожидать… — Мы выстоим, — уверил Давид. — Мы выстояли в Апокалипсис. А это… придворные интриги и прочая грязь. Ничего нового. Мы справимся. Вдвоём. Он смаковал поцелуями её запястье. Демоны в голове стихали, как и боль. Оставляя место пустоте. — Не думала, что буду скучать по отродьям, — пробормотала Анхея, с улыбкой глядя на Давида. — Здесь свои. Полный двор. Один другого чище. Она тихо засмеялась. — Эти хуже. Тем можно было голову оторвать, не переживая, что тебя по судам затаскают. Давид хохотнул вместе с ней. Тяжëлые переживания растворялись в озорных огоньках в глубине её зрачков, оставляя за собой тонкую холодную нить, цепляющую за сердце и уходившую куда-то туда ― во дворец сатаны. — Я тебя обожаю, Анхи! Он обнял жену, срывая поцелуй с её губ. А потом резко закрутил в штопор, утаскивая в пышное облако. Её звонкий смех вторил его собственному, и ангелесса с удовольствием заглянула в его глаза. — Рада, что могу тебя развеселить. Давид с любовью, нежно провёл пальцами по её щеке. Смахнул падавшие на лицо пряди волос. — Ты делаешь много большее. — Как и ты, — улыбнулась ангелесса, нежно поцеловав его. — Быть настолько счастливыми даже неприлично. — Кто это сказал? — с вызовом спросил Давид, аккуратно забираясь пальцем за ворот платья Анхеи. — Какая-то демоница в салоне уверяла, что любящие друг друга супруги — это плохой тон, — со смехом рассказала ангелесса. — Я заметила в ответ, что не стоит рассуждать о вкусе в таком платье, как у нее. Давид замурлыкал от удовольствия. — Анхи, ты совершенство. Я сам не смог бы дать более изящной отповеди. Её мнение мы рассмотрим в следующую очередь после последней. — Летим поскорее домой? — предложила она. — Чтобы перестать об этом думать. — Летим, — кивнул Давид, обнимая её за талию.