Боль - не враг удовольствию. Нет, боль - только путь, ведущий к безразличию

В бескрайней пустоши океана, где само понятие реальности казалось зыбким и эфемерным, лавировала одинокая лодка, сотканная из той же призрачной материи, что и всё вокруг. Спокойная водная гладь простиралась на невообразимые километры, возможно, не имея конца вовсе. Вода была черна, и оставалось загадкой — отражала ли она столь же бездонное небо или же сама по себе была лишена какого-либо оттенка. Горизонт пугал своей пустотой, и было здесь стерто понятие различия между сторонами света, пространство превратилось в отдельную вселенную, состоящую лишь из смоляного водоема и черного небосвода, окутанного едва различимой дымкой. В этом мире не существовало ни тепла, ни холода, ни ветра, ни звуков, и ни единого живого существа… Кроме двоих. Две тени, скользящие по почти неподвижной глади на хрупком судне, были полярно разными. Одна застыла каменным изваянием, не подавая признаков жизни, в то время как вторая, склонившись над ней, придерживала неподвижное тело, окутывая его тисками отчаяния и глухой злобы. — Очнись. — Многоголосие второй тени разнеслось из ниоткуда и повсюду. Лица нельзя было различить, лишь один яркий желтый глаз пронзал тьму на фоне колышущегося силуэта, что развеивался и собирался вновь при каждом движении. Этот единственный глаз был прикован к тому, что покоилось на эфемерных руках, — сгустку угасающей энергии, принявшему очертания юной девушки. Еще мгновение назад её тень была белоснежной, с единственным черным пятном на стройной вытянутой шее, но теперь это пятно разрасталось неумолимо: оно окутало безвольно свисающие руки, хрупкие плечи, добралось до грудной клетки и жадно ползло дальше, вверх, вниз, в стороны, норовя поглотить всё без остатка и обратить её в часть этого безжизненного места. Она неизбежно должна была слиться с чернотой, стать невидимой, а значит — перестать существовать. Второй не желал становиться свидетелем угасания. — Анабель… — звал её голос, — Ты ведь слышишь меня. Открой глаза. — Тень подняла руку, и пальцы скользнули по щеке девушки. Казалось, будь это возможным, наблюдающий за смертью заскрежетал бы зубами, словно само проявление чувств причиняло ему невыносимую боль. На этот раз от его прикосновения, что обычно творило чудеса, не изменилось ничего. Девушка оставалась столь же бездыханной, и от полного небытия её отделяли жалкие секунды, которые оставалось лишь переждать. Только вот, ожидание было ненавистно Биллу Шифру. Всё свое многовековое существование он чего-то ждал: выжидал, высматривал, готовился, вспышками действовал, чтобы затем вновь скрыться, оказаться заложником между глыбой бездействия и стеной невероятной силы, которую он был способен подчинить себе. Анабель была нужна ему, чтобы наконец прекратить это бесконечное кружение, остановить спираль проклятой кармы, способной довести до изнывания даже древнего демона. Да, разумеется, Шифр не собирался изнывать, как не собирался упускать такую возможность, сейчас уже почти выскользнувшую из его рук. Любому показалось бы ироничным, что именно жалкий человек, именно она оказалась ключом ко всему. Те, кто заключил демона в этом теле, кто придумал ему столь изощренное наказание, явно не были глупцами — они знали, какие условия выставить, чтобы лишить Билла всякого шанса. Человек хрупок, словно тонкая ветвь молодого растения, способен сломаться от случайно упавшего куска льда и отправить древнейшее существо гнить в самый настоящий ад. — Давай же, проснись! Ты не можешь просто подохнуть, я не для этого… не для этого я сотню лет ждал твоего рождения! — Билл обхватил её лицо ладонями, встряхивая безвольную голову. Ему было неведомо, как быстро умирают люди от подобных травм; всегда абсолютно равнодушный к каждому человеку, он знал об этой мелкой Вселенной лишь то, что сам желал знать. Его разум, подобный совершенному фильтру, одаривал хозяина любой информацией по первому требованию, но даже сейчас Билла волновала не природа человека, а то, что ключ к его свободе вот-вот исчезнет посреди бездонного океана, откуда не будет возврата. Отвратительное положение — существование тысячелетнего кракена определяет крохотный моллюск, видимый лишь под микроскопом. — Не слышу. Я её не слышу, почему? Я ведь успел, я… — Шифр метался. Он знал, что её сердце уже почти не бьется. Глупая девчонка, как можно было полоснуть себя по шее, вылезая из машины? Как можно уснуть за рулем, во что можно врезаться на пустой трассе? О, он понял, что это не случайность, еще когда оказался возле бьющейся в конвульсиях фигурки. Беспомощное зрелище, хриплые завывания, испуганное движение, когда она отдернулась, стоило ему приблизиться. Девочка была не простая — она чувствовала и подозревала всё с самого начала. Такой интуицией могли похвастаться немногие подобные ей, но самое удивительное: она добровольно падала ему в руки, осознавая опасность. Выбирала быть поглощенной, а не бежать прочь, была единственным человеком, способным испытать к демону разума не всепоглощающий страх, не ослепляющее отвращение, не парализующий ужас, не желание пресмыкаться, а нечто иное... Такого больше не повторится — он знал это всегда, предвкушал еще задолго до того, как оказался вынужден об этом задуматься. Во всех вариациях всех измерений и галактик не сложится такой закономерности или вероятности, где подле него появится существо без корыстного умысла, без желания служить, примкнуть или с глупой попыткой навредить. А просто так. Билл в своем демоническом отчаянии жестоко встряхнул Анабель еще раз. Голова послушно запрокинулась вбок, а тело, став мешком костей, безвольно поддалось напору. Зрелище было для него редкостной мерзостью. Он держит в руках мертвое тело человечешки и прислушивается — не остановилось ли сердце? — Очнись. Я сказал, очнись! — незримое пространство содрогнулось от жуткого возгласа. Голос его расщеплялся, заставляя дрожать и расходиться кругами некогда спокойную водную поверхность. Звуковые волны били в небо и возвращались обратно разрядами острых молний цвета индиго. Измерение пустот обращалось в хаос, как и любое место, которое Билл Шифр желал уничтожить. Последний удар — и сердечко под ребрами затихло, на мгновение тело Анабель стало неосязаемым дымком, проскользнув сквозь руки демона, а затем, вновь обретя материальность, оно обреченно рухнуло в воду, растворилось в черной глади с неестественной плавностью, словно темная субстанция сама приняла её, признав своей. Девушка медленно уходила вниз, и её раскинутые руки, ещё недавно сжимавшиеся в агонии, теперь безвольно парили по сторонам, подобно крыльям сломанной птицы. Темные волосы вздымались вокруг головы и извивались в толще медленными, гипнотическими движениями. Прямо водоросли, тянущиеся к поверхности, но обреченные гнить на дне. Тело её переворачивалось на живот — сперва одно плечо ушло глубже, затем другое, и вот она уже плыла лицом вниз, и туманная дымка, что окутывала её последние секунды жизни в этом измерении, начала рассеиваться. Теперь уже можно было различить, как черное пятно с шеи действительно пустило щупальца тьмы повсюду — тянулось по лопаткам и позвоночнику, опутывало рёбра, превращая Анабель в часть пустынной бездны. Океан смыкался над ней, как веки над угасшим взором, и на мгновение воцарилась абсолютная тишина. Только вот на поверхности главенствовала ярость чудовища. Демон сначала не шевелился, но весь универсум сразу начал сходить с ума. Небо окрасилось в багрянец, океан забурлил, превратившись в кипяток, и под натиском следом взметнувшихся рук Шифра всё грозилось взорваться, превратиться в мерзкое месиво, что после распластается по космосу и когда-нибудь будет поглощено черной дырой. А он… он навечно останется заключен в человеческом теле, где каждый его ресурс ограничен. Без Анабель остатки сил оставят его. Не подчинить ему больше время, пространство, природные явления, и разумы, даже толику энергии. Никчемное существование без конца. — Я сделал всё… — прошипел демон, и голос его сочился ядом. — Что ещё от меня требуется?! Треск, скрежет, грохот. Сверху посыпался град из неизвестной пыли. Он попадал в воду и, отравляя её, устремлялся ко дну — туда же, куда тянулось тело Анабель. То, что она не ожила, кричало Шифру: «нет, ты сделал не всё». И эта мысль доводила до первобытного бешенства. Колебание, расчет, осознание полной бессмысленности своей идеи — если он поступит так, то ничего не изменит. Ему было запрещено влиять на неё, любым образом. Невидимые наручники, что сковывали запястья, не позволяли воскрешать. Смерть по договору приравнивалась к проигрышу. Но он всё равно остановился — опустил руки, в одно мгновение обрывая сверхъестественную бурю, а в следующее — нырнул вниз. За ней. Ведь когда вообще Билл Шифр следовал всем этим законам мироздания? Вся его природа монстра была соткана из нитей, отравленных уничтожением. Сколько могучих внеземных цивилизаций он положил к своим ногам? Сколько таких же просто безжалостно убил? Сосчитать невозможно — подобной комбинации чисел просто нет ни в одной математической парадигме. Его рука дотянулась до девушки с невероятной скоростью. Возможно, даже такое мощное существо боялось собственных побуждений, опасалось передумать. А возможно, он изначально знал, что поступит именно так. Не вытаскивая Анабель из воды, Билл поравнялся с ней и подхватил на себя, запустив руку под талию и уложив её безвольную ладошку на свое плечо. Опущенная вниз голова мертвой поднялась под волей демона — он подцепил пальцами подбородок девушки, не обращая внимания что его кожа, от рук и выше, начала окрашиваться в черный. Древние символы — мистический код измерения, которое породило его — переливались золотым сиянием по телу Билла. Когда девичье лицо оказалось вблизи, он с хирургической внимательностью вгляделся в цвет потускневшей кожи, в мертвенно-посиневшие губы, в опущенные веки и подрагивающие в воде ресницы. Она никогда не узнает, что произошло. Никогда не заподозрит, что должна была умереть, потому что её спасение для него было бесполезно. Никто никогда не должен догадаться, что Билл Шифр спас человека, не имея на то ни одной причины, не способный извлечь из этого выгоду. Не стоит никому знать, что он, попробовав на вкус её любовь, не желал лишаться возможности лакомиться ею. Он хотел дать девочке жизнь, чтобы она вновь и вновь приходила к нему, как личная зверушка, и поила своего спасителя прежде неведомым тому соком из ощущений. Чтобы пускала слезы, ища в том, кто неспособен сочувствовать, успокоения. Чтобы кричала, не боясь того, кто может раскрошить её в пепел одним щелчком пальцев. Чтобы возвращалась, ждала, просила, желала. — Будь я способен на чувства, то очень сильно пожалел бы об этом, селена… Вдох. Глубокий, вбирающий энергию за сотни тысяч световых лет, — а за ним выдох. Билл, подобно дыму от сигареты, выпустил из себя тонкую, но чудовищно мощную материю. Синие щупальца потянулись к губам девушки, и как только приблизились, нашли путь — Анабель раскрыла рот, вдыхая, а следом распахнула веки и обнажила пустые глазницы трупа. Материя ворвалась внутрь, проникла в легкие, оседая на слизистой, просачиваясь сквозь ткани, находя путь к крови. Вены на девичьей шее вздулись, потемнели — это остановившаяся кровь закипела, меняя цвет. Материя проникала в каждую клетку, в каждый орган, в каждую кость, и там, где касалась мертвых тканей, не просто оживляла — преобразовывала. Клетки начинали пульсировать, покрываться тонкими светящимися жилами, бившимися в отдельном ритме. Сначала на руках, потом на груди, потом по всему телу — жилы проступали под кожей, переплетаясь, создавая причудливый узор, светящийся изнутри. Печень, почки, желудок — всё восставало из мертвых, но уже не принадлежало ей. Это нечто проникло и в костный мозг, чтобы перестроить его структуру. Заставить кости стать плотнее и крепче. А потом вездесущая субстанция добралась до сердца. Ретивое встрепенулось, пропустив удар, и следом снова замерло в груди. Наверное, в этот миг Анабель почувствовала пустоту — такую же, как в тот, когда умерла. Но ужас небытия длился недолго. Материя обхватила сердце, сжала его и грубо заставила биться идеально ровным ритмом. Вены вокруг сверкнули в такт, и дымка разлилась по всему телу, завершая свое путешествие. — Вот так, давай милая, потерпи ещё немного. — Руки Билла отпустили девушку — он позволил ей всплыть. Изящные изгибы окутали мертвые пузырьки измерения пустот, которое чуть не исчезло навсегда вместе с ней. — А теперь… — одним движением руки он собрал вокруг своей ладони сферу, что напоминала биоэнергетический сгусток крови с сосудами и своей собственной нервной системой. Следом, подтолкнул её вверх, устремляя к всплывающему телу. Сфера эта податливо коснулась девичьей грудной клетки, проникая внутрь, сливаясь со своим новым обладателем, —… Дыши. И когда Анабель оказалась на поверхности, она дернулась. Резко, выбравшись из самых глубин инопланетного океана, легкие разорвались от желания сделать вдох. Её тело выгнулось дугой, пальцы вцепились в края лодки, и она испуганно втянула воздух до самого изнеможения, направляя умоляющий взгляд вверх. В глазах её больше не было привычного серо-голубого цвета. Они светились холодным и чистым серебром.

      ***

Я не видела, а лишь чувствовала. Руки на своём теле — меня несли куда-то, и было очень-очень холодно, пробирала дрожь, с которой справится мой организм даже не пытался. Голос, низкий, ласковый, вторящий каждому моему вздрагиванию: «Тише, тише, скоро станет легче». Легче…? Что это за слово такое? Помнится, мама говорила мне его когда-то давно, в детстве, когда простуда оказывалась сильнее моих: «да не хочу я надевать эту куртку». Папа тоже произносил его, и даже чаще. Ему просто нравилась эта уверенная и в то же время абсолютно угнетающая фраза о том, что скоро будет лучше. «Ничего, всё образуется» — говорил он и мне, когда я в редкие моменты решала пожаловаться на придурков одноклассников; и маме, которая вечно нервничала; и самому себе, негодующему от новостей по телевизору. Вообще, людям нравится говорить это слово, верно? В любой момент, подходящий или неподходящий, плевать хотели. Просто всем хочется верить, что долгожданное «скоро» — белая полоса — вот-вот наступит. Нужно просто потереть. А я, кажется, совсем позабыла истинное значение облегчения вместе с накатывающей откуда-то изнутри пульсацией. Пугающее ощущение. Оно… подбиралось, подкрадывалось, предвещало что-то отвратительное, будто предупреждало: приготовься, сейчас будет очень больно. И правда, в определенный момент я вся натянулась, находя опору только в том, кто меня нес — пальцы крепко вцепились в его руку — мышцы окаменели, дыхание остановилось и каждую клеточку тела, даже самую мелкую, самую незначительную, пронзило разрядом. Не знаю, кричала ли я, или стискивала зубы до боли, но резь не прекращалась очень долго. Она стихала, затем приходила снова, и возможно не становилась сильнее, но от мучительного ожидания новой волны — с каждым разом казалась невыносимее, и прекратилась она только когда организм просто отказался терпеть. Я отключилась. Отключилась и пробыла в беспамятстве недолго, но довольно погранично. Тело расслабилось, глаза не могли разомкнуться, и я вроде бы спала, но всё слышала и чувствовала, будто со стороны. Ощущала как воздух вокруг сменялся, сначала был вакуум, потом уличная свежесть, смешивающаяся с запахом сандала, что был мне когда-то важен, я это точно знаю, а сейчас просто стоял в носу и не более. Я не могла от него отделаться, не желала отвернутся, мне было всё равно. Потом стало чуть теплее, ветер исчез, и нотки чего-то домашнего окутали все органы чувств, унимая дрожь на пару секунд. Меня уложили на мягкий матрас, провели рукой по лбу, смахнули капли проступившего в лихорадке пота и оставили одну. Мучаться. Да, никакого сна, никакого покоя, а прострация страдания и боли. Тело проваливалось в кровати, руки и ноги тяжелели сильнее и сильнее, пока я не перестала их ощущать. И не потому что они онемели, или расслабились настолько, что разум позабыл о конечностях — а потому что та самая пульсация заняла буквально всё во мне. Блуждая по телу, она иглами оседала повсюду и отравляла то, до куда добиралась. Выжигала из меня сначала банальное желание перестать чувствовать боль; затем каждую эмоцию, которую я испытывала, ворочаясь на кровати и убивая подушку душераздирающим визгом; после любые воспоминания о других физических ощущениях — я позабыла, как это, когда тебя щекочут и ты не можешь сдержать смех и по-забавному дергаешься, забыла каковы на чувства объятия, потеряла любовь к прохладному дождю, капающему на лицо, или к таящей на ладони снежинки, я уже не помнила как нас греет солнце, и заставляет дрожать промозглый ветер. Не помнила как приятно, когда дорогой сердцу человек поглаживает тебя по волосам. Жестокая невиданная и невидимая субстанция лишила меня всего. И последней её остановкой был мой мозг. Вспышка — не будь мои намокшие от мученических слез глаза зажмурены, я бы подумала, что увидела воочию ядерный взрыв на расстоянии вытянутой руки. Затем шепот, хаотичный, гулкий, древний, что слышался из самых глубин моей черепной коробки. Затем чувство, будто виски сдавило прессом для бетона, кажется, у меня просто треснул череп, но я совершенно ничего не успевала осознать. И всё это я претерпевала, чтобы пульсация довела меня за руку, шаг за шагом, до одной единственной цели — абсолютной, всепроникающей тишины. Тишины физической, и нематериальной. Той, которую именуют безразличием ко всему некогда существовавшему и существующему. После того, как треск прошелся от затылка и до подбородка, всё померкло. Боль утихла навсегда, не оставив после себя даже привычного, человеческого послевкусия. И слезы на щеках иссохли, будто я и не рыдала вовсе, моля сама не знаю кого о пощаде. Я опять уснула, на этот раз надолго, и опять, пребывая во сне, всё слышала и видела. Не глазами даже, а головой что ли, мыслями или воображением. Видела как время от времени в темную комнату заходил человек. Он подходил ко мне, молча глядел, проверял пульс и уходил обратно. В какой-то момент рядом появился стакан с водой, затем еда. Я ощущала жажду и голод, но лишь физически, сама на деле неспособная заставить себя открыть глаза и напрячься, чтобы сделать хотя бы один глоток воды. Так прошло несколько дней. — Анабель. Ты слышишь меня? Сквозь толщу материи, в которой я умиротворенно плавала, как ребенок в утробе матери, начал пробиваться голос. Сначала он был практически неслышен, но по мере повторений этой одной и той же фразы, становился четче и яснее. Мне не хотелось реагировать, не хотелось, после всего, что я пропустила сквозь себя и… ощутила, выбираться из приятного состояния смирения, в котором пребывала сейчас. И первое время я так и делала — не обращала внимания — концентрировалась на своем свернувшемся в калачик теле, и ровно дышала, лавируя в пограничном состоянии между жизнью и полным её отсутствием. Мне было хорошо, по-настоящему, и наверное поэтому в итоге я не сдержалась — когда голос стал оглушителен, и когда в моем маленьком чудном мирке пробили дыру, чтобы вытянуть из него — я сама сделала это, от злости. Раскрыла глаза, инстиктивно открыла и рот, чтобы сделать вдох, но тут же захлебнулась чем-то. Злость уступила место испугу потерять возможность вернуться в утробо, где было так спокойно. Я не знала что делать, мотала руками, пока жидкость душила меня, а дыра становилась больше, ярче. Меня в неё тянуло, как внутрь смерча, и в ней появилась рука, протянутая мне. Что ещё оставалось? Что ещё я могла сделать, кроме как схватиться за неё и податься напору того, кто дернул меня, возвращая в реальность. — Кха! Кх…а! Из моего рта хлестнула вода, я подскочила и начала откашливаться, увидев, как на белую ткань укрывшего меня одеяла стекла черная жижа. Видимо… в легких застряло что-то другое, и организм отчаянно пытался избавиться от этого, от того, что мешало дышать. Хрипы, кашель, рваные вдохи. — Ну наконец-то, — сказал кто-то, сквозь жуткие звуки, которые скрежетали из моих уст. Крупная рука легла мне на спину — хлопок — он вышиб последние капли, я содрогнулась и скукожилась в долгожданном глотке воздуха, и наконец раскрыла глаза.

***

Нэси не самый наивный человек на свете, но она точно попадет в топ-сто. И это не плохо, нет, едва ли вообще о чём-то можно сказать однозначно: «плохо» или «хорошо». Как там писала Джоан Роулинг от лица Сириуса Блэка? «В каждом из нас есть и темная и светлая сторона. Важно то, какую ты выберешь». — Соглашусь, но всё куда сложнее, как мне кажется. В одном моменте наивность это свет, в другом тьма. Ведь она может привести тебя как к приятному исходу, так и к противоположному берегу реки. Ну и куда же она приведет по итогу Нэс? Светлые пряди трепал шквальный ветер. Было темно, очень темно, и Нэси ненавидела это. Наверное многие посмеются над ней, если узнают, что она в свои двадцать один спит с маленьким ночником, потому что боится темноты. Много раз она об этом думала, пыталась найти истоки своего страха — может в детстве она случайно оказалась в темном подвале из которого долго не могла найти выход, может её кто-то изрядно напугал, выключив свет в комнате, а может и нет. С недавних пор стало слишком модно рационализировать каждую свою особенность. Никогда не было отношений? Скорее всего к тебе однажды прицепился какой-то мерзкий дядька, и теперь ты ненавидишь всех мужчин. Не выносишь какую-то еду? Сто процентов родители насильно тебя ею пичкали и у тебя теперь выработалось отвращение. Боишься замкнутых пространств? Да ты просто в лифте застрял, когда тебе было три года, и теперь страдаешь. И отлично, если ты сумел найти причину — думала Нэс. Ведь ей с этим не повезло. Сколько бы она в себе не копалась, так и не смогла понять что именно её пугает в темноте, и почему всё именно так. Делая вид, что неосвещенный переулок ей совершенно безразличен, она стремительным шагом следовала вперед, обняв себя руками. А в голове кидалась проклятиями на тех, кто не поставил здесь ни одного фонаря. — Будто люди тут не ходят. Кошмар какой-то, — пробубнила она. Разговоры с самой собой наверняка успокаивали — можно было вообразить, что ты идешь с кем-то, а не в одиночку. Вообще, Нэси просто хотела быстрее попасть домой. Обычно её путь с работы пролегал через людные улицы, но в этот раз она особенно торопилась — сегодня, двадцать пятого октября, у мамы был день рождения. Подарочный пакет в руке шуршал, Нэс уже представляла, как мама откроет подарок, как улыбнётся, как скажет: «Дочка, милая, ты не должна была тратиться». Но она должна была, ведь мама заслуживала этого. Её семья жила в коттеджном районе на окраине города. Один из сотни похожих друг на друга зданий был её домом — двухэтажный, с квадратным участком, сад который всю свою жизнь обустраивал её дед. Она с детства любила наблюдать, как он сажает яблони и поливает розы, как ворчит, когда соседский кот забирается на его любимую клумбу. Последние несколько лет она и сама каждую весну выходила с секатором и перчатками, чтобы помочь. Такую, как Нэс, подобное успокаивало — к тому же разве не приятно наблюдать за плодами собственных стараний. Каждый раз, при возвращении домой, она глядела на пихту, которую посадила в пять лет. Когда-то она была совсем крохотной, как Нэси, а теперь выросла, тоже прямо как Нэси. Отличались они разве тем, что у людей нет иголок, по крайней мере видимых, и Нэс не отбрасывала внушительную тень вокруг себя, тем самым спасая всё семейство в особенно жаркие летние дни, как эта самая пихта. Она уже почти дошла до таблички с названием района, ступила на асфальт пустой проезжей части, решив перейти дорогу не на переходе. Но быстро оказалась вынуждена остановиться — из-за угла вынырнул мотоцикл. Резкий рев мотора и звук торможения заставили Нэс отскочить. Она испуганно повернула голову и увидела перед собой мотоциклиста, уже слезающего на землю со своего громоздкого, блестящего, идеально-черного транспорта. — Ради Бога! Простите меня, — глухо послышался голос из под шлема сквозь гул мотора. Затемненное стекло не давало разглядеть глаз, и, заметив за испуганной девушкой попытку понять, кто же скрывается за «маской», водитель приглушил двигатель и учтиво стянул с себя шлем, обнажив лицо, — Вы в порядке? — А… всё, всё нормально. — Ответила Нэс; и всё же перед тем, как поспешно продолжить путь, не сумела не задержать взгляд на мотоциклисте. У него были темные, сейчас слегка растрепанные волосы, острые скулы, внимательные глаза с ярким, черным отливом. Фигуру закрывал плотный райдерский костюм в виде кожаной прилегающей куртки и чуть более свободных брюк с интересной, непонятной для Нэс бордовой вышивкой по швам. Парень был необычен и красив — опасной, притягательной красотой, от которой хочется одновременно отвести взгляд и смотреть ещё. — Не сказал бы, что «нормально». Выглядите напуганной. — Он улыбнулся, заметив её растерянность, и было в его улыбке что-то мальчишеское, почти невинное. Да, этот не пойми откуда появившийся гонщик оказался невероятно симпатичен, но всё же Нэси нужно было спешить, даже несмотря на странное подсознательное желание познакомиться с ним. Знаете как говорят — судьба и всё такое. Может это она? Так подумала бы любая девушка, и потому нет причины винить Нэс. — Всё в порядке, правда. — Она буквально заставила себя продемонстрировать пофигизм, отвести взгляд и поспешить дальше. Только вот, вряд ли вы бы сейчас читали это, дай незнакомец ей просто уйти. — Подождите, мне правда очень неудобно. Я же вас чуть не сбил! — довольно ловко и быстро парень оказался прямо перед ней. Они теперь стояли на тратуаре друг напротив друга; мотоцикл продолжал гудеть мотором с другой стороны улицы, а свет от его фары стал единственным для боязливой девушки помощником. Попытался кто-нибудь заговорить с ней в той кромешной темноте, и она бы сошла с ума. А сейчас, страх превратился в смущение и легкую заинтересованность ситуацией. — Вы же просто проезжали мимо. Так что, беспокоиться не о чем. — Нэс не знала, что ещё сказать. Вообще-то, его слова даже близко не были правдой, ведь он успел остановиться за пару метров от неё, и потому никаким «чуть не сбил» тут даже не пахло. Тем не менее, молодой человек не отступал. — У меня обостренное чувство вины, — весьма откровенно поделился он, лукаво стреляя взглядом, — Поэтому я хотел бы извиниться. Но перед этим надо представиться, верно? Меня зовут Ирбис. Протянув руку, прежде освободив её от плотной гоночной перчатки без пальцев, юноша подошел немного ближе, ожидая от Нэс действий. — Дело в том, что мне нужно идти, я очень… — Бросьте, я вас подброшу куда скажете, — непринужденно хохотнул Ирбис, — Долетим за одно мгновенье. Так… как зовут вас? Возможно, если бы Нэси знала, что скрывается за этим на вид безобидным знакомством; если бы понимала, кто именно перед ней стоит — была бы менее дружелюбна. Но вся прелесть её натуры в том, что практически ничего на этом белом свете не может вызвать у неё подозрений. Поэтому, она лишь помялась, переложила подарочный пакет в другую руку и ответила на рукопожатие. — Нэси. — Нэси? — густо очерченные брови обаятельно стрельнули вверх, — Как красиво, а полное наверное хм… дайте подумать, Ванесса? — он мягко провел большим пальцем по костяшкам кулачка Нэс, и только после того как уловил нотку трепета в выражении девушки, отступил на шаг назад. В ответ, она только скромно кивнула. Никто не называл её Ванессой, даже родные, даже на работе, учебе, и где либо ещё, все знали её как «Нэс». И дело было не в том, что ей не нравилось собственное имя, и она как бывает у других старалась всячески избегать такой его формы. Нет, просто не прижилось. Просто оно звучало только где-то на паспортном контроле в аэропорту или других официальных местах. И не более. — Вы уж не обижайтесь, но мне кажется Ванесса вам идет больше. Знаете, что оно значит? — А эм…, — Нэс на секунду обернулась, будто за спиной может быть её мама, что ждет не дождется дочку дома на праздничный ужин, — Нет. — Все имена происходят из древних святцев. Но не ваше, красавица, — по проезжей части вдруг пронеслась машина, гулко перекрыв голос Ирбиса клаксоном. Водитель, что был за рулем, мимолетно высунулся из окна и что-то дрянно выкрикнул в адрес стоящего посреди дороги мотоцикла. Казалось, на это обратила внимание только растерянная Нэс, но уж точно не Ирбис. Он продолжал повествовать и глядеть на неё, обольстительно, восхищенно. — Ваше имя придумал один писатель. Взяв первые слога из имени и фамилии своей дорогой возлюбленной, он решил таким образом запечатлеть на бумаге свою преданность и любовь к ней. А затем, в других историях и книгах, имя Ванесса стало символом небесной добродетели и чистоты. Красивая история, верно? Да, верно. Такая красивая история, рассказанная так по-простому, без той гипнотизирующей поэтичности, которую в неё мог бы вложить некто другой. И всё же рассказ пришелся Нэс по душе. Её не нужно было убеждать или околдовывать, чтобы она улыбнулась — она сделала это в ответ на улыбку Ирбиса, что мягко скрашивала его выразительную внешность. — Я никогда не слышала об этом, — поделилась Нэс. Её добродушный и открытый взгляд, кажется, на секунду заставил собеседника испытать настоящее смущение. — Спасибо, что рассказали. — Ой, да бросьте. Меня вам не за что благодарить. — Голос Ирбиса вдруг сменился, стал чуть более неуверенным, из уст вырвался нервный смешок. — Вы… сказали что торопитесь, да? — Да. Мне действительно уже пора идти и побыстрее. — Пальцы подтянули ремешок сумки, Нэси отшагнула назад, — Спасибо ещё раз и хорошего ве… — Нет, стойте, — оборвал её юноша, — Я ведь так и не загладил вину за ваш испуг. Трудно не умилиться такой безропотной настойчивости. Вот и Нэси умилилась, и не сумела заметить, как Ирбис внезапно изменился. Глаза его слегка забегали, заметались, и в голове явно образовалась куча мельтешащих мыслей. Таких, которые появляются, когда становится жизненно необходимо сделать невероятно важный выбор. Этот выбор удручает, раздражает и расстраивает. Не скупой на эмоции, парень не скрывал этого, и ещё более разочаровывался в предстоящем, видя, как девушка совсем не ожидает подвоха. — Это очень мило с вашей стороны, — тепло произнесла Нэс с искренней благодарностью, — Но я уже пойду. Дом совсем рядом, вон за тем поворотом. Мне даже неудобно, что вы так переживаете. Ирбис издал тяжелый вздох, такой, с добротной досадой — не на неё, эту чудесную девчушку, а на себя, на обстоятельства — он провёл рукой по своим волосам и, не говоря ни слова, развернулся к мотоциклу. — Я вас провожу, — бросил он через плечо когда уже был на другой стороне улицы, — Секунду. Нэс хотела возразить, и даже почти что-то сказала, но в последний момент остановила себя, непонимающе уставившись на склонившегося над своим мотоциклом Ирбиса. Он зачем-то проверял цепь, поправлял зеркало, явно делая вид, что занят каким-то важным делом — возился с нарочитостью, словно ему нужно было выиграть время, оттянуть неизбежное. Что делать? Остановить его? Продолжить уверять, что нет причин для волнений? Сказать ему по честному, что это даже как-то странно — такая решительность в отношении незнакомки? Или по-тихому уйти, пока он не видит? Было куча вариантов, но Нэси выбрала совсем иной. Нерешительно переступив с ноги на ногу, она пересекла узкую проезжую часть и подошла к парню. — Правда, Ирбис, я дойду сама. Честное слово. — Она мягко коснулась его плеча, заставив того замереть под робким прикосновением. — Вы только зря волнуетесь. Он медленно выпрямился, затем обернулся, вперив на неё взгляд сверху вниз. Выражение стало другим — в нём скользнула такая яркая смесь боли и обречённости, что Нэси на миг показалось — перед ней другой человек. — Что-то случилось? — недоумевала Нэс, потому что уставившиеся на неё черные зрачки, пропитанные совершенно неожиданными чувствами, заставили напрячься. — У вас мотоцикл сломался? Может, я могу помочь? — она немного нервно, но всё также добродушно схмурила бровки, указав на транспорт. Ирбис ничего не сказал. Только грустно усмехнулся, покачав головой, а затем переключил внимание — позади Нэс послышался ленивый и грациозный звук мотора. Почти бесшумно, словно вышедший на охоту зверь, за её спиной припарковался ягуар. И Ирбис внимательно проследил за этим глазами, казалось, больше не замечая или не желая замечать девичье вопрошение, витающее в воздухе. Конечно, Нэс не слепая и не глухая — она обернулась на звук — и сердце ёкнуло. «Разве я видела эту машину раньше? Где?» Смутное воспоминание царапнуло сознание и тут же исчезло, оставив лишь неприятный осадок. Тонированные стёкла скрывали того, кто был внутри, но паранойя быстро достала до её мозга, инстикты закричали об опасности. Неожиданный мотоциклист; долгий, явно растягивающий время разговор; темное, пустое место; этот странный взгляд Ирбиса; и вдруг «просто так» остановившаяся машина прямо тут, рядом с ними? — Прости меня, милашка, — тихо сказал Ирбис, и голос его дрогнул. — Мне правда жаль. — Что? — Нэс почти сумела выстроить опасную цепь в своих мыслях, почти догадалась, что нужно делать ноги, но слова Ирбиса отвлекли её, заставили резко перевести на него яро-недоумённый взгляд. — Что это зн…мффм? М!!!! Договорить не вышло. Чья-то рука с невероятной силой схватила её за плечо, отдёргивая назад, а вторая грубо зажала рот, приглушая шокированный крик. Нэс взвизгнула в крупную ладонь, рванулась, забилась в железной хватке, извиваясь всем телом, пытаясь выскользнуть — но эти попытки были просто смешны по сравнению с той силой, что удерживала её. Пусть она и царапалась, пиналась, хватка на плечах и рту от того становилась только крепче, не оставляя ни малейшего шанса на освобождение. Напуганное и потерянное в случившемся сердечко ускорилось. Оно не понимало, почему и за что с ним так вдруг поступили, по какой причине сейчас приходится бороться за жизнь, хоть пяти минутами ранее ровный ритм и спокойствие в душе предвещали приятный вечер в кругу семьи. Дед с папой ворчали бы, что она как обычно задержалась на работе — «совсем себя не жалеешь Нэс» — по-доброму ругали бы они. Маленький братишка перепрыгивал бы через две ступени, несясь к сестре по лестнице, чтобы в очередной раз похвастаться какой огромной замок вышло у него собрать из конструктора. Гости, что уже собрались за столом — тети, дяди, друзья семьи — тепло помахали бы ей рукой, а те, кто давно её не видел, наверняка заговорили бы о том, как быстро растут чужие дети. Да, а Мама наверное очень обрадовалась бы подарку. Ведь там были краски. Акварель. Настоящая, профессиональная. Мисс Маккомери увлекалась рисованием, писала натюрморты, иногда пейзажи, в свободное от работы время, и раздавала их за даром друзьям. Не воспринимала в серьез комплименты, очень смущаясь, когда дочка искренне восхищалась её картинам. А сейчас сознание её ребенка затопила паника. Она уже не думала о теплых стенах дома, где всегда вкусно пахнет угощениями, она смотрела на Ирбиса — единственного, кто мог бы помочь ей сейчас — с мольбой, с ужасом, с непониманием. Но тот стоял неподвижно, глядя на неё с досадой и тоской, и даже не шевельнулся, чтобы сделать хоть что-то. Его взгляд, устремлённый на того, кто держал её, был полон молчаливого упрёка. И в итоге Ирбис лишь коротко кивнул в ответ на что-то, чего Нэс не услышала из-за бешеного гула в ушах. Парень медленно развернулся, сел на мотоцикл и, не оглядываясь, уехал, оставляя её в руках чудовища. — Ммм..!!! Нфм… — промычала отчаянно Нэси, желая вскрикнуть «нет». Слезы покатились градом, сами по себе, сердечко ухнуло в пропасть. А когда она почувствовала, как похититель склонился к самому её уху — замерла. Ступор от ледяного ужаса парализовал всё тело, и оно разом перестало вырываться, дергаться и биться в желании получить освобождение. Через секунду боковое зрение уловило очертания — бледное лицо с ядовитой, ледяной улыбкой, и маску, закрывающую один глаз. Рука, зажимающая ей рот, заставила повернуть голову и увидеть похитителя полностью. Почему машина показалась ей знакомой, стало ясно сразу, но почему происходит всё это — нет. До полной готовности умереть от страха прямо тут не хватало только одного: стоило ей посмотреть прямо на него, как открытый глаз вспыхнул, на мгновенье ослепив. Воздух загустел, дышать становилось трудно, а отвести взгляд в сторону почему-то не получалось — она могла только всматриваться в узкий черный зрачок на фоне кислотного свечения, где словно ядовитые змеи бегали тонкие синие прожилки. Уже и так замершее тело сковало ещё большим параличом, а противные мурашки пробежали по каждой конечности, когда голос — низкий, многоголосый — прошептал прямо в её ухо: — Нэси, ты разве не хочешь спать? М? Спать? Что за глупости…? Как это связано с тем, что он удерживает её в стальных тисках? Поразмыслить над чем-либо у неё не вышло бы, потому что голова, а затем и руки с ногами стали вдруг невероятно тяжёлыми. Веки налились свинцом, и она с ужасом осознала, что не может их удержать открытыми. Руки, державшие её, перестали казаться угрозой — теперь они были единственной опорой, удерживающей её от падения в бездну. Она боролась, пытаясь цепляться за остатки сознания, но неестественная усталость накрывала её, утягивая к тому манящему темному пятну внутри желтого цвета. Сон одолел Нэс. Ноги подкосились, и девичья голова бессильно запрокинулась, упав на грудь похитителя.

***

— Ну наконец-то. Услышав голос, я не сразу поняла, кому именно он принадлежит. Вообще всё, что было вокруг, по-началу показалось таким странным и далеким. Чужим. Яркие пятна перед глазами и размытые очертания вскоре начали фокусироваться в нечто различимое — я разглядела чистую и светлую спальню, окно, за которым буйствовало солнце, и собственные руки, которые тянулись и держались за что-то. Проследив глазами за предплечьями, затем найдя кисти и пальцы, я поняла, что держусь за человека. Взметнула взгляд — подушечки цепко хватались за грудь, спрятанную за полу-расстегнутой рубашкой, выше — яремная впадина меж нечеловечески идеальных ключиц, грузные плечи, строгий, но по-своему изящный подбородок, ухмыляющиеся губы и… — Билл?  — Доброе утречко, птенчик, — ответил мне мужчина, которого я приняла за Билла Шифра, или который на самом деле был им. С моей головой явно было что-то не в порядке, потому что я не была уверена абсолютно ни в чем. Очень, очень странное чувство, когда даже ткань рубашки под пальцами казалась нереальной. Слишком… мягкая, слишком ощущаемая, чтобы быть взаправду такой. И обратив на это внимание, я поняла и то, что сидела практически вплотную к этому мужчине. Мои оголенные согнутые колени впивались в его бедро — он сидел на краю кровати — а до встречи наших лиц оставались жалкие сантиметры. И лучшее, что я придумала сделать в этой ситуации, ощутив от чего-то накатившее смущение, стыд, а от того невероятную ярость и злобу — почему это он не отодвинется, и сколько вообще вот так сидит рядом, пялясь на полуголую меня, и как я вообще оказалась в одной только майке и трусах — так вот что я сделала: замахнулась что было силы и влепила ему пощечину, вместе с тем шмыгнув к изголовью кровати, как мелкая собачка, которая набралась смелости гавкнуть на какого-нибудь волка, и тут же забилась в угол.  — О-хо… а силенок то прибавилось, — я не смотрела на него, но слышала, как тот забавляется. Мой выкидон явно никак не напряг, а только напротив — развеселил. — Ну и чего ты, испугалась что-ли?  Звук шуршания простыни дал знать, что мужчина встал. Шаги приближались ко мне — я отвернулась в другую сторону, обняв колени руками — затем ощутила, как его пальцы ласково пробрались по щеке, пряди волос, ухватились за подбородок и вынудили повернуться обратно. Я увидела, как он сидит на корточках возле кровати, лениво закинув одну руку на свое колено, и внимательно смотрит мне в глаза.  Это… лицо. Ужасное в своей идеальности и привлекательности, я ощутила что-то, увидев его. Нечто напоминающее приятное ощущение от возвращения куда-то, где давно не был, где было не просто банально хорошо. А интересно и ярко. Так, как нигде себя не ощущал и не осознавал. Мне захотелось потянуться навстречу, прилипнуть щекой к его руке, как ручной зверек. И, прикрыв глаза, вдохнуть запах, что витал от него по воздуху. На секунду я правда позволила утонуть в нахлынувших чувствах — пальцы обхватили запястье мужской руки, удерживающей кончик моего подбородка — прикосновение подарило волну неведомого прежде. Я так точно ощущала каждый дюйм его кожи, что даже испугалась на мгновение такой насыщенности, а потом поняла, что так стало с каждым органом чувств. Например мм… обоняние — вот прежде я чувствовала только легкий флер, даже когда он был совсем близко, будто не могла вдохнуть его аромат полностью. А сейчас насладиться в полной мере не составило никакого труда, один вздох, и нос защекотало ярким, дурманящим запахом. И я знала, всегда знала, что это не парфюм — он слишком сложен для таких человеческих уловок, и пахнет не так, как пахнут люди. Нет ни алкоголя, ни табака, ни дорогого одеколона. Ничего, что можно было бы купить в магазине. Его аромат — это тот самый электрический, чистый запах, который остаётся в воздухе, когда молния только что расколола небо. Он бьёт в нос, заставляет вздрогнуть, и затем замереть в предчувствии опасности или радости, что она миновала. Это Сандал. Тёплый, чуть сладкий и тёмный, как непроглядный лес посреди ночи, он окутывает, заставляет замедлиться, а потом — подчиниться. И это дым, не от сигарет, не от костра. Неземной, незнакомый. Сухой и горький, с оттенком пепла. Когда Билл рядом, я не могу не чувствовать его запах. Он проникает в лёгкие, оседает на языке, смешивается с дыханием. Я не могу от него избавиться — он остаётся на одежде, на подушке, на коже, даже если он не прикасался ко всему этому. Он дурманит меня. Заставляет сердце биться быстрее, а мысли — путаться. Иногда я ловила себя на том, что вдыхаю этот аромат, когда он входит в комнату, и не могу остановиться. Однажды, в какой-то из вечеров в его одиноком особняке я осмелилась спросить, что это такое? Почему я всегда чувствую то, что кажется идеальным сочетанием всевозможных нот во всем мире. — Я пахну тем, что ты боишься, — сказал он в ответ, наклонившись к моей шее. — И тем, что ты желаешь. Я не знала тогда, увиливает он так или говорит серьезно. Но теперь, когда каждый орган обрел необъяснимую способность к сверхчувствительности , в том числе и мозг, мне стало понятным то многое, что было недоступно раньше. Ведь правда, гроза меня пугала, и этот озоновый слой перед бурей становился предвестником поскорее искать укрытие. В детстве я даже задерживала дыхание, чтобы как можно меньше ощущать смог электричества. А сандал… впервые я послушала подобное на одной из красочных улиц города — какой-то загадочный мужчина предлагал «продегустировать» благовония. Я подошла, и он направил в мою сторону дымку от зажженной палочки, так и не сказав в итоге, чем именно она пропитана. — Ты сейчас снова уснешь. Разбудить тебя было очень сложно, — неприкрытая усмешка заставила меня открыть глаза. Я всё это время, держась за его руку, ровно дышала, смакуя в легких то, что наконец смогла распробовать на вкус. Это сразу показалось дикостью, ровно как и то, что я врезала ему по лицу. Хотела ли я ответить что нибудь на его высказывания? Раньше всегда хотела, сейчас — нет. Стало наплевать чего именно он ждет от меня, и чего хочу я. Потому что… я ничего не хотела. Сохраняя молчание, я отстранилась, поднялась с кровати и прошлась по комнате. Кончики пальцев касались стен, мебели, штор. Я остановилась возле окна, поймала на руке солнечного зайчика и принялась наблюдать как крохотный лучик греет кожу, наверное со стороны я выглядела как спасенная из леса дикарка, но всё взаправду казалось новым, ощущалось по-новому, будто я вновь вернулась в детство и получила возможность замечать самые мелкие детали, потому что для меня они были огромными.  — Подожди ка, — Шифр быстро оказался рядом, а я даже не подняла на него головы, всё всматривалась в солнечное пятнышко на ладони. Взяв непонятно откуда платок, он настойчиво коснулся моих щек и поднял мне голову как какому-то ребенку, а затем взял и вытер что-то с губ — я бы наплевала на это, не увидь на мелком куске ткани черные следы.  — Что кх… что это? — заговорила я. В горле слегка першило, но голос не хрипел, был даже более мелодичен, чем обычно. Я выдернула голову из его рук и обернулась на кровать — на одеяле впитавшимися каплями красовалась темная масса. Момент пробуждения вспышкой ударил по голове, а за ним ещё что-то. Очень абстрактное, жуткое — повсюду куча этой самой жижи, возможно ей нет конца, и прямо посреди необъятного бассейна плаваю я — но прошла секунда и следующая вспышка оборвала картинку, возвращая меня обратно. Видимо, я запуталась в собственных ногах, пока витала в видении — Билл придерживал меня за локоть и всё ещё держал в руке платок с черным пятном. Я вырвалась. — Я спросила, что это? — кивнула я на «грязь», затем коснулась своих губ, желая потом увидеть на пальцах те же следы, но не смогла. Тогда, под молчаливым, с интересом наблюдающим за мной взглядом Билла, двинулась к высокому зеркалу на гардеробном шкафу. Хотела увидеть те черные следы, стереть их с лица, разглядеть поближе, но не успела я и на губы свои взглянуть, как внимание захватило другое, совершенно отвратительное в своей неожиданности зрелище. — Мои… мои глаза, — коснувшись своих век, я с ужасом осознала, что мне не кажется. В левом глазу не было ничего, кроме белка, а в правом едва-едва, как сквозь мутную пелену, проглядывался зрачок. Дихотомично и то, что само зрение у меня было в полном порядке, если вообще не стало лучше. Стоя тут, в противоположной от окна части комнаты, я с легкостью могла разглядеть каждую мелкую веточку на деревьях в лесу за скалами, когда как раньше мне приходилось щуриться, чтобы понять, какой автобус подъезжает к остановке. Я вглядывалась в свои глаза и чувствовала как сознание царапает череп — вспышка — воздух перекрыт, легкие закупорены, дыхания нет, нет жизни. Голову полоснуло следующим щелчком — я вижу себя со стороны, на мертвенно-бледном лице прежде сомкнутые губы раскрываются под чьим-то повелением, глаза медленно раскрываются уже закатанными, — боль, на которую тело не может дать реакции, и не способно отвергнуть — затем поверхность, вздох и легкие разрываются в этом потоке — вспышка. И всё исчезло.  — Ты вспоминаешь, Анабель. Не пугайся.  Голос послышался сзади, и я вперила взгляд в отражение в зеркале, Билл стоял позади меня в двух шагах и с научным интересом наблюдал за реакцией на моем лице. Забыв о том, как я мечтала вечно вдыхать его запах пять минут назад, вспомнила, как приятно было дать ему пощечину. Развернулась, чтобы высказать это хотя бы словесно, но позади никого не оказалось.  — Что за черт? Это по твоему смешно? — посмотрела в одну сторону, там было пусто. В другую — тоже самое. Прошлась вперед, заглянула за угол, как герои тех самых ужастиков, страдающих от призраков живущих в их домах, мне казалось в комнате осталась одна я. Тогда, совершенно не думая, я направилась к двери, уверенная в том, что он стоит за ней и смеется над моими метаниями. Как вдруг резко, беспардонно, и очень удовлетворенно, мне на ухо прошептали едкое: «Меня потеряла?». — Ну конечно... — выдохнула я, потерев веки, ведь не делая больше никаких движений, каким-то неясным образом оказалась вновь у зеркала, в том же самом положении. А когда открыла глаза, шуганулась Билла, который опять был прямо за моей спиной. — Прекрати!  Мой ор вероятно был ответом на эту дурь, из-за которой закружилась голова. Пришлось немного успокоиться, чтобы понять, что это были галлюцинации или что-то вроде того. Теперь, когда я повернулась, вполне настоящий Билл стоял передо мной, безоружно вскинув руки. — Я ничего не делал, твой мозг сам играет с тобой, — заявил он вполне серьезно, — Тебе просто нужно научиться это контролировать. — Контролировать что? — я двинулась на него, и остановилась совсем рядом, задрав голову повыше, чтобы смотреть прямо ему в глаза. — Что. это. такое?! — два моих пальца ткнули в сторону собственных глаз, не дождавшись ответа я порывисто обратилась обратно к своему отражению, и вновь — сюрпризы! Правый глаз, что мгновением ранее имел только мутный зрачок, теперь выглядел вполне нормально. Голубой цвет обрамляла темная радужка, и наверное от эмоций увеличенный зрачок был простым, черным, человеческим. Зато левый. Левый так и остался страшной, пустой глазницей. — Ну просто блеск, и как это понимать? — Через отражение я увидела, как Билл приподнял бровь, видимо предлагая мне продолжить психовать, но я этого не сделала. Вместо крика, я прищурилась, не на себя, нет, а на него. Сходство между нами теперь невозможно было проигнорировать, только вот его левый глаз был спрятан под повязкой — а от того до конца невозможно было быть уверенной, что с моим лицом дела обстоят точно также, как с лицом Билла.  — Сними маску.  — Ха! — хохотнул он, — Чего чего? Я вздохнула: — Ты слышал меня. В ответ на эту просьбу, больше похожую на обнаглевшее требование, Билл сложил руки на груди и качнул головой.  — Думаешь, это уймет твоё любопытство? Даст хоть какой-то ответ?  — Мне плевать на ответы, — парировала я, наверное уже в десятый раз поворачиваясь в его сторону, — Я сказала, сними маску. Не хочешь отвечать — не нужно. Просто покажи свой левый глаз, Билл. Пожалуйста. — В конце своего изречения я сменила тон голоса на слащавый и нарочито издевательски захлопала ресницами, что явно развлекло Шифра ещё больше. — О! Ты произнесла волшебное слово, ну какая прелесть, — взмахнул он руками, широко улыбнувшись также саркастично, как и я, — Раз ты так просишь, дорогая. В следующий момент удивитесь не только вы, поверьте. Даже учитывая то состояние в котором мне приходилось пребывать (ну типо мне на всё сильно пофиг, потому что в прежние времена я бы уже давно скакала в слезах и панике), мне удалось испытать легкий шок при виде его рук, поднимающихся к повязке. — Ты блефуешь, или правда сделаешь это? Билл не отреагировал. Он неспешно отошел чуть назад и, запустив пальцы под волосы на затылке, принялся распускать ленту. Я застыла в ожидании — так просто? Может мне и до этого нужно было просто попросить? Ну нет, я помню, как на балу спрашивала о том, что случилось с его глазом. И весь его ответ состоял из поэтичных существительных и красочных оборотов речи. Никакой конкретики, никакой ясности. Я успела к этому привыкнуть, отчасти, даже пусть и не сдавалась, пусть последняя наша с ним… так скажем, маленькая ссора, случилась именно потому что он отказывался объясняться касательно статуэтки, всё же заранее всегда знала — не жди желаемого, разбирайся во всём сама. «А что было… после? Я ведь в итоге взяла его машину? — а вот и первый момент, когда я задумалась над своей памятью. Пустой глаз, непонятная черная жижа и всё остальное не дали сразу подумать о главном, — Почему я не помню, что было потом? Я вообще поехала куда-то?» — так много вопросов. Вскоре, они перестанут меня волновать, начиная прямо с этого самого момента, когда Билл снимет маску. Открытие ли, что я ошиблась — не знаю, но его прежде закрытый глаз не окажется пуст, как мой. Совсем нет. Там, в глубине казалось сначала пустой, но на самом деле густо-черной глазницы, плясали искры, опоясывающие глаз, и всё вокруг него — они сливались в единую ломаную линию, которая буквально прокалывала яблоко насквозь. А затем, стоило лицевым мускулам дернутся в полуулыбке, поползла трещиной. Выбравшись за пределы век, линия с характерным звуком расколола череп Шифра — вверх ко лбу, и вниз до самого подбородка, и судя по невозмутимому виду — его это ни капли не напрягало. — Ну как тебе? — хмыкнул он, и тут же от трещины отошла ветвь, врезавшаяся в уголок его губы, она закровоточила той синей, густой жидкостью, которую я видела прежде, — Нравится? Я не ответила. Просто смотрела, как он слизывает с губ свою кровь, как расслабленно держит в руке повязку, как эта странная рана разрастается всё больше, и ничего не могла сказать. Быть может, ему было очень больно — наверное, так оно и есть — но после тех страданий, что я сама испытала, которые я помнила (хоть и не сразу сумела понять, с чем они были связаны) и никогда не смогу позабыть, вряд ли заставлю себя посочувствовать. Вряд ли сумею получить удовольствие от того, что узрела желаемое. И вряд ли удивлюсь чему-то, когда как моё собственное отражение в зеркале теперь показывало нечто неизвестное и полное такого же количества тайн, как и природа Билла — он смотрел на меня сейчас уже двумя глазами и ждал чего-то. Его лицо, теперь обретшее единственное, чего не хватало, украсилось гармонией симметрии. Не представляю, как худо обстояли бы дела с моей выдержкой, если бы на меня всё время с таким лисьим выражением смотрел не один, а два обольстительных глаза. — Непривычно, — шепнула я, не адресуя свои слова ни себе, ни ему. Шагнула вперед и остановилась прямо напротив. Трещина на лице пульсировала, искрилась, кровь уже стекала по подбородку. Я приподняла руку на инстинкте, желая то ли дотронуться, то ли смахнуть капли, грозящие испачкать его идеально-чистую рубашку, но застыла от родившегося вопроса: — Скажи, а это… это больно? Билл задержал на мне взгляд, значение которого явно понимал только он один. — Хочешь дотронуться? — он слегка наклонил голову, будто специально провоцируя трещину расползаться ещё дальше. Взял и умело увел мои мысли в другую сторону, как всегда. — Давай. Не будь трусихой. — Я не боюсь, — заспорила я, — Просто откуда мне знать, что это меня не убьет? — Убьет! Да ну? Ты сегодня особенно смешная, — плечо лениво вперилось в стенку, и он скрестил ноги, продолжая лепетать, — Боюсь, тебя теперь мало что способно убить. Так что если пробирает любопытство — дерзай. — Очень красивая метафора, думаешь, я поведусь на твою провокацию только поэтому? — Я не восприняла всерьез его слова, не отнекивалась от желания сделать это, но и не собиралась тешить его самолюбие. По крайней мере, мне так казалось, будто у меня ещё есть контроль над собой, и собственными действиями. В конце концов мне же уже доводилось трогать его кровь — да, было неприятно, но ведь ничего страшного не произошло? Вряд ли могло случиться и здесь. Да? Хоть кто нибудь, пусть скажет мне «да», чтобы я потом нашла на кого свалить все ужасные последствия собственных действий! — Тьфу, ты даже сейчас не можешь просто взять и сделать, чего хочешь. — Шифр приставил к виску палец и принялся наматывать им круги, — Мысли мысли мысли, сколько можно? У меня уже голова трещит. — А ты в них не копайся, и всем будет счастье, Билл, — Я медленно поднесла руку к его лицу, сначала грубовато смахнув мужскую ладонь от виска, чтобы он прекратил измываться надо мной. А затем… всё же потянулась к трещине. На пути к цели кончики моих пальцев неуверенно дрогнули, а когда коснулись края раны — там, где она начиналась у скулы, я почувствовала какой обжигающей была кожа Билла. Словно раскаленный металл, прям вот именно такой и не на градус не ниже. При этом, вопреки естественной реакции любого человека, у меня легко вышло стерпеть и не отдернуть руку — палец скользнул выше, по линии, которая уходила к виску, затем ниже, к веку. И коснулся самой крупной её части — прямо под пустой глазницей. — Откуда это у тебя? — продолжила интересоваться я, в то время как Билл явно не собирался отвечать, потому что наверняка знал, что последует далее. Мой палец просто провалился. Нет, я не шучу. Это не игра слов и не какой-то фразеологизм. Действительно, подушечка указательного вдруг продавила раненый участок, проникнув внутрь, не в плоть — а сквозь неё. Как сквозь воду, или как сквозь дым, сквозь матрицу или саму реальность. Я мгновенно попыталась вытащить свою несчастную конечность, думая, что это ещё одни глюки, иллюзия, да что угодно. Но не смогла сопротивляться — рука на самом деле проваливалась, дальше и дальше, по самую кисть. — Что за… Билл! — Я дёрнулась ещё раз — и мир вокруг против моей воли резко превратился в неразборчивое месиво, всё поплыло и исказилось, действительность ускользала, а за ней что-то огромное, невероятно мощное, заглатывало в себя чуть ли не саму душу из глубин грудной клетки. Я ждала вспышки, думала это опять какое-нибудь неразборчивое воспоминание, но картинок из прошлого не последовало. Последовала Тьма. И Хаос. Я падала. Или я летела? Внутри чего-то пульсирующего и живого, где кружились лица — искажённые, кричащие, смеющиеся, плачущие, те, что мне уже доводилось видеть. Они расплавлялись, перетекали одно в другое, затем собирались снова, чтобы распасться на геометрические фигуры и символы. «Боже… это же. Как это возможно?» — Мои мысли эхом разлетелись по мягким стенкам, состоящим из месива, напоминающего кучу переплетенных между собой оголенных, бьющихся в напряжении мышц. Это было то же самое место. То же пространство, которое я уже видела однажды, когда треугольник поглотил меня внутрь себя. — Ну здравствуй ещё раз. Голос раздался без источника. Он резал уши из самой тьмы, из каждого лица, и из каждой геометрической фигуры, которая проносилась мимо меня. Я, как и тогда, ещё будучи незнакомой с чудовищами, тайнами, загадками, ужасами, что скрывались за оболочкой материи, не могла дышать, не могла пошевелиться, не могла даже закричать. Но если раньше это вызвало так много эмоций, что они буквально разрывали меня изнутри — я ведь помню, как скурила пол пачки сигарет у крыльца ранним утром. То сейчас мне было куда проще. Я просто парила в этом хаосе, спокойно глядя, как всё вокруг меня вращающееся живёт своей собственной жизнью. Пока не увидела хозяина этого места. Да, в центре всего этого — оказался треугольник. С последней встречи с ним я уже успела позабыть, какая мощная энергия волочиться от него во все стороны. Здешние твари в виде необъяснимых на вид существ расступились, чтобы показать мне демона. Его золотистый периметр, светящийся, с одним-единственным глазом в центре, парил прямо передо мной, и его глаз смотрел на меня с тем же выражением, с которым смотрел Билл Шифр. По своему лениво, с ноткой озорства и больного, сладкого предвкушения. Мне захотелось оказаться ближе, чтобы всмотреться в это выражение и понять, что вообще здесь происходит — желание осуществилось само по себе, я будто по воде проплыла в пространстве вперед и остановилась перед демоном. Сейчас он был огромен, настолько, что всё моё тело перекрывало только один его зрачок. Прежде, я не подбиралась так близко. — А вот и не правда, — синхронно голосу, фигура треугольника ослепительно засверкала, — Подбиралась! — Он вдруг оттолкнул от себя сам воздух, метнулся назад с такой скоростью, что меня согнуло вниз и снесло далеко назад потоком искусственного ветра. Не успела я и опомниться, как он уже в гораздо меньших размерах висел передо мной вверх тормашками, сложив за своей треугольной «головой» внезапно появившиеся руки, похожие на нарисованные густым черным маркером. — Что? — Я медленно разогнулась, напрягая голосовые связки. Говорить в этом месте было странно, я будто слышала собственный голос из тысячи огромных колонок, и никуда не могла от этого деться, — Не говори мне, что… — Не говорить что? А? — треугольник перевернулся обратно, метнулся сначала к моему правому уху, — Ты ведь сама всё понимаешь, — затем к левому, — Или боишься признаться, что была так близка к правде, но просчиталась? Ха! Не грусти, это уже совершенно неважно. — Что «неважно»? О чем ты? — Ты знаешь. Ты всё прекрасно знаешь! Я пялилась как истукан, как он резво кружится и вертится передо мной. В какой-то момент на нём появилась костюмная бабочка — он поправил её деловитым движением — и она исчезла. Его глаз хлопал, то быстро, то медленно, руки заводились за спину, потом появились такие же ноги, он встал на невидимый пол и в ожидающем жесте постучал ступней, изображая, будто проверяет на наручных часах время. Прыжок — демон подлетел куда-то вверх, я несколько секунд ничего не видела, а потом огроменный глаз заполонил всё пространство, и в ушах прозвенело низкое, протяжное, оглушающее: «Ну так что-о-о?» — Ты… — я старалась не смотреть вперед, потому что мне резало зрение от пронизывающей энергии, что шла от всего этого места сразу, ведь оно теперь превратилось в глазное яблоко размером с планету. — Слушай, я без понятия, как сюда смогла опять попасть. Но… чего тебе нужно? Я не вызывала тебя, поэтому проваливай из моей головы! — Ха ха ха ха!!!! — От его хохота всё завибрировало и задрожало, я уж думала, что сейчас меня просто чем-нибудь насмерть придавит, но надо мной сжалились — демон уменьшился до своих обычных размеров — разжав уши и открыв зажмуренные глаза, я увидела как он продолжает смеяться, держась то за живот, то за голову. — Ну ты даешь. Считаешь, я появляюсь только по твоей прихоти? — Я… — Ты умерла, дорогуша! Так что не ерничай со мной. — он подлетел ко мне вплотную и принялся прожигать меня своим узким зрачком — оттуда, как проекция, появилось зеркало, — Не веришь? Погляди! Ничего не замечаешь? Не только свои новенькие глазки. — На что мне смотреть? — недовольно, я уставилась на саму себя, добавив уже бубня: — Боже, и что я тут вообще делаю. Конечно, больше ничего не оставалось, кроме как вглядеться в собственное отражение. По-началу нет, я ничего не замечала, кроме отсутствия зрачка в левом глазу. Но спустя минуту, или секунду, или вообще сразу, потому что здесь время не ощущалось, всё двигалось, одновременно пребывая в абсолютном омертвении — так вот, чем больше я всматривалась в зеркало, тем непонятнее ощущалось собственное тело. Внешне — абсолютно ничего, но казалось будто это зеркало не для того передо мной, чтобы я увидела что-то. Я должна была ощутить. — Слышишь? Тук-тук-тук-тук — пальцы сами легли на сонную артерию у шеи. Пульс колотил ненормально быстро для обычного, вполне себе спокойного состояния. Даже учитывая, что в голове яростно долбила одна и та же фраза: «Ты умерла». — Ты врешь, — ответила я будучи не уверенной, что мне действительно не померещились эти слова. Рука отпустила шею, но я всё равно глубоко под грудиной чувствовала нескончаемую пульсацию. Как я могла умереть, если сейчас моё сердце живее всех живых? Глупость. — Я всегда с тобой был честен, Анабель. — Билл? — Я шарахнулась от зеркала, потом обратно к нему, ощупывая стекло руками. Голос, который я слышала, сменился. Он стал мелодичнее, человечнее, приятнее. Это был голос Билла. — Всегда говорил лишь истину, просто ты не желала её принимать. Правда тебя пугала. — Слова гипнотизировали, манили, осторожно пробирались под корку мозга, овладевая разумом. Мне казалось, что я могла заставить эти ядовитые щупальца покинуть моё сознание, но почему-то ничего не делала. Может, потому что демон сейчас выбрал образ единственного, кого оттолкнуть я так и не решилась. Один только этот голос пробуждал во мне нечто настолько сильное, что могло бы показаться почти омерзительным для любого здравомыслящего человека. Только вот, наверное я сама уже не была здравомыслящей — просто скажите, разве во мне осталась хоть щепотка чего-то нормального, обычного, того, что некогда делало меня, Анабель Рид, самой собой? — А теперь, теперь что тебя пугает больше всего? Подумай, милая, — голос Шифра продолжал обволакивать каждый мозжечок, отвечающий в моем организме за чувства, а вместе с этими его словами зеркало вдруг приблизилось ко мне ещё ближе, вплотную. Хотя, возможно это я сама, управляемая демоном, подошла к нему… — Что теперь страшнее? Собственное отражение? Или то, что скрывается за ним? Ничего. Я не ощущала страха, который был до того частым спутником, скорее… сейчас нутро металось между двумя ключевыми, самыми сильными ощущениями — влечением и злобой. Мне хотелось одновременно закрыть глаза, чтобы хотя бы на мгновение этот гипнотический шепот остался единственным, что действительно волнует и занимает меня. А вместе с тем, подступал порыв разбить стекло перед собой, швырнуть в сторону и увидеть, что за ним скрывается не Шифр, не профессор, который взял под свое коварное крыло любопытную студентку, и теперь великодушно позволяет ей себя любить. А демон, существо, способное в глазах другого стать кем угодно, а чаще именно тем, кто больше всего значит, кто сильнее влияет на разум. В моем случае — Биллом. Вряд ли я была бы так податлива, услышь сейчас голос мамы, или отца, повествующих о моих страхах. Стыдно, ужасно, просто отвратно, но это правда — думаю, что я правда злюсь — злюсь, что позволила привязать себя веревками к ногам мужчины, которому на меня плевать. Он пользуется мной, крутит так, как хочет, даже не скрывая. Открыто признается, что я ему просто полезна, что весь его интерес ко мне связан с моей невероятной уникальностью. В том, что где-то по дороге нашлась я, страдающая особенной формой мазохизма. — Убирайся… Сама того не заметив, разум отдал власть второму — ярости. Голос Билла возразил: — Ты не сумеешь прогнать меня, Анабель. Ты не захочешь. — Ты… ты — это не он, — я отступила назад, увидя, как зеркало растворилось, оказавшись иллюзорной дымкой. За ним не было ничего… даже треугольника. Пустое, необъятное пространство, воплощающее собой всё хаотичное и безумное, что только могло бы представиться таковым. Оно пробуждало самые страшные чувства, на которые способен человек. Желание ненавидеть, до исступления, и любить так сильно, чтобы навсегда забыть о себе самой. Тягу причинить боль — себе, а потом всем вокруг. Или может сначала другим, а потом, не выдержав чувства вины, покончить с собой? Это сводило с ума, и я очень хотела потерять сознание от того напряжения в нервных окончаниях, что сводило желваки на лице и заставляло сжать кулаки. Но я оставалась в рассудке, осознавала и четко запоминала каждый миг, проведенный в этом месте. Без понятия, долго ли пришлось мучаться, вы ведь уже знаете, что время тут иное. Я бродила по этому бесконечному пространству, и каждый шаг отдавался эхом, которое уходило в никуда. Стены, если их можно было так назвать, дышали, шевелились, переливались всеми оттенками тьмы и света. В этих метаниях я начинала видеть лица — они появлялись на мгновение и исчезали, оставляя после себя только ощущение, что я знаю их, но не могу вспомнить откуда. Демон оставил меня тут, но я не могла не пытаться найти выход, шла прямо, потом сворачивала, потом возвращалась назад, понимая, что всё вокруг было одинаковым. Это побуждало кричать, звать… кого? Билла? Мог ли он меня слышать? Без разницы, мой голос всё равно тонул в пустоте. Я пыталась занять себя, сосредоточиться, понять, каким образом я оказалась здесь, а мысли путались, переплетались, и ускользали от меня. Тогда я начала видеть существ. Существа эти появлялись из ниоткуда — расплывчатые и бесформенные, с глазами, которые светились в темноте. Я не знала, что они такое, но я чувствовала, что они смотрят на меня. Они не приближались, не пытались коснуться, просто наблюдали, а если я начинала смотреть на них в ответ — бесследно исчезали, делая из меня сумасшедшую, которой просто всё мерещиться. Да, я не могу передать словами всё то, что происходило со мной в этом месте, но всё дошло до скрупулезного счета шагов — думалось, что если я буду идти в одном направлении, то найду выход. Но каждый раз, когда казалось, что что-то приближается, пространство искажалось, и я снова оказывалась там, где начинала. Не чувствовавшая голода, жажды, усталости, я пыталась разговаривать с собой. Повторяла свои имя, адрес, имена людей, которых знала. Я боялась забыть, кто я такая. И лихорадочно вторила: — Меня зовут Анабель Рид. Мне двадцать один год. Я учусь в университете. У меня есть подруга Нэси. Я люблю читать книги. И каждый раз, когда я произносила эти слова, они звучали всё более чуждо, как будто принадлежали кому-то другому. Так было до тех пор, пока я не выдохлась — от изнеможения видеть неразличимых существ и слышать их голоса, блуждать здесь и повторять самой себе одно и тоже, я упала на колени. Пальцы впились в материю под ногами, она была мягкая, обжигающая, хотелось взвыть и зарыдать, но того ноющего чувства в солнечном сплетении не было. Я не могла выдавить даже одной, жалкой слезинки, хотя чувствовала себя гораздо хуже, чем после пожара в общежитии, после побега от демона, после любого из этих ранящих душу событий. — Оставь меня в покое, прошу… выпусти, — привычка подняла ладонь к лицу — я вытерла слезы, которых не было, — Я живая. Я не могла умереть, я же… я же чувствую. — Это не так. Я рывком подняла голову. Услышать вновь его голос после, казалось, вечности этого ада, было спасением. Передо мной была протянула рука. Я проследила взглядом выше — предплечье, плечо, и наконец лицо. Билл стоял надо мной, без маски, его глаза, устремленные на меня, глядели с покровительственным предложением помочь — и я приняла это. Коснувшись ладони, поднялась, не сводя с него взгляда. Что-то было не так. Да всё было не так! Я хотела приблизиться, тут же думая отступить, но ноги просто не слушались и не двигались с места. — Ты правда погибла, Анабель, — сказал Шифр, и в его тоне промурлыкала нота жалости, но не настоящей. Он знал, как должны звучать эти слова, никогда не чувствуя их по-настоящему. — И это была страшная страшная смерть. Ты истекла кровью на холодной земле. Захлебывалась, выла от боли. — Нет... — прошептала я, качая головой. — Зачем ты говоришь мне это? Зачем… врёшь. — Ты сама себе лжешь, — перебил он строго, — И если не прекратишь, застрянешь тут навсегда. Я не хотела верить. Не хотела даже смотреть на него, думала, что это демон. Он играет со мной, пытается обмануть, свести с ума, заставить потерять рассудок — всё, что угодно, но не та правда, которую мне пытались донести. В моменте отшатнувшись, я в бессилии вскинула руки и толкнула его в грудь — со всей силы, на которую была способна. А он даже не пошевелился. Только сочувствующе приподнял брови и цокнул: — Но всё не так плохо, — ласковый тон уже стал моими мыслями, — Быть такой — даже лучше, чем быть просто живым человеком. Поверь мне. — Не правда, — закрыть глаза, сжать голову руками, надо было сделать хоть что-то, чтобы прекратить слышать его. — Поверь мне. Тебе нужно просто смириться. — Убирайся из моей головы! — я вскрикнула, да так сильно, что ор прошелся вибрацией от горла и вылетел наружу, содрогнув здешний вакуум. — Вон, уходи!— Это выбило из толка, а затем придало сил, что я способна сбежать отсюда, избавиться от демона, что паразитом вцепился в мои извилины. — Прочь! Прочь! Прочь! Не понимая, что творю, я повторяла это снова и снова, пока мир вокруг меня не содрогнулся ещё раз. А затем ещё. И опять, когда в итоге ударная волна отбросила меня назад — обратная перемотка; каждое слово, сказанное мной здесь; каждая фраза демона, Билла; каждый вскрик живущих тут тварей; Треугольник и Билл слились в одно целое — хлопок, яркий свет ударил сквозь закрытые веки, и меня выплюнули наружу. Билл это сделал — это был его мир. Я упала на спину, больно ударившись, а в ощущениях застыло только секундное облегчение. От того, что наконец наступила мирная тишина, и что не было больше хаоса, не было лиц, не было пульсирующей энергии. Возможно, вы возмущены. И я пойму это, честно. Как можно так долго убегать от правды, закрывать глаза на совпадения и делать вид, будто нету ни единого доказательства исчерпывающему, чудовищному факту — Билл Шифр и есть демон разума. Но как я смогла бы жить, если бы приняла для себя это? Как можно любить подобное существо, желать его, и не бояться? Легче ненавидеть и презирать образ треугольника, этого демонюги, который решил, что моя голова — его собственность. Ненавидеть это, и испытывать чувства к другому. К мужчине, который необычен, а от того и привлекателен, который загадочен и красив, который силен и пусть не из взаимных чувств, а из корыстных побуждений, но тянется тебя сберечь. Совместить одно с другим несложно, но отторгающе-больно. Потому что после этого я точно, наверняка, не перестану любить второе, а значит, придется перестать ненавидеть первое. Глядя на лежащую меня на полу в комнате, надо мной возвышался Билл — трещина на его коже расползлась так далеко, что пересекала шею, а в его глазу — том, что он обычно закрывал маской — сверкнул символ всевидящего Ока, затем оставив после себя лишь черное яблоко и желтый зрачок. Ладонью, Шифр придерживал собственное лицо, пока трещина желала растечься дальше, в другую сторону, он ей этого не позволял. — Что ты.. что ты со мной сделал? Я даже не попыталась встать. Пусть и вернувшаяся обратно, ещё не избавилась от преследующего ощущения кошмара, отползла назад на руках, вжимаясь спиной в стену, и снова обратилась к Биллу, или к демону. К ним обоим. То есть, только к одному. Боже! — Что со мной теперь? Он молчал, смотрел на меня пару секунд, затем отвел взгляд и подхватил пальцами края ленты. Подняв руки, Билл приложил маску к глазу, и трещина на его лице стала втягиваться обратно. Она просто исчезала, пока он завязывал свой привычный аксессуар, который теперь никогда не станет для меня прежним — вид его одинокого глаза неизбежно будет возвращать меня к правде и напоминать, что один глаз на лице — не просто безобидная изюминка. — Что ты сделал со мной..? Отвечай! — Как бы не хотелось сейчас обрести хладнокровность, я беспорядочно дышала, хваталась за грудную клетку, где неумолимо долбило сердце, даже не стихая, и не могла на это спокойно смотреть. Набрав в легкие побольше воздуха, не стала ждать, что на меня вновь обратят внимание и что-то скажут, а продолжила шипеть на него, воспроизводя один и тот же вопрос. Я должна знать, что со мной происходит. Последние изящные движения пальцами, стоя ко мне спиной, Билл закрепил повязку и наконец развернулся. От одного взгляда мне стало не по себе — пронизывающий до костей холод окружил всё помещение, и я была уверена, что того одолевала злоба. Как меня в том месте, напоминающем настоящую, персональную тюрьму. Он приблизился ко мне неспешно, и остановился только когда оказался совсем рядом. — Я спас тебя. Я дал тебе вторую жизнь. — Сначала, он наклонился, запуская ладонь мне в волосы. Жест ласки и заботы, отнюдь, он схватил меня так крепко, что я не могла шевельнуть головой даже на миллиметр, — И когда память сжалиться над тобой и покажет, что именно случилось — ты придёшь ко мне, ища утешения. — хватка ослабла, совсем чуть-чуть, Шифр присел на одно колено, заставляя меня продолжать смотреть ровно ему в глаза. Его дыхание коснулось моих губ, а голос стал шёпотом, звучащим аккордом интонаций демона. — И тогда, Анабель, только я смогу дать тебе то, что ты будешь искать. Плавно, пальцы скользнули из моих волос, оставляя на коже призрачное тепло, которое тут же съел холод. Шифр выпрямился во весь рост, и тени в комнате дрогнули, потянулись к нему, как верные псы. Он больше не обернулся, пошёл к двери — каждый его шаг отдавался в моем слуху глухим, вязким эхом. И только когда его внушительная фигура остановилась у порога, когда ладонь легла на ручку, и когда, не повышая голоса, но так, что каждое слово врезалось мне в барабанные перепонки, он произнёс: — А пока будь тут и думай, как теперь отзывается в тебе моё молчание. Только тогда я поняла, что произойдет. Слишком поздно. Ручка повернулась, и приоткрылась дверь, впуская узкую полосу света из коридора — Билл шагнул за порог. И в тот же миг дверь потянулась за ним назад, — я застыла, растерявшись при виде издевательской неторопливости с которой она закрывалась. Но как свойственно цепляться за призрачную надежду, так и мои мышцы рванули быстрее, чем мозг оценил насколько жалкая это была попытка. Я вскочила — ноги подкосились, но удержавшись, я побежала к двери. Один широченный шаг, второй, отчаянный рывок — и ладонь ударилась о дерево за миг до того, как раздался щелчок. Замок. Мягкий, вкрадчивый клац заточения. Я забила кулаками. Раз, второй, потом не сосчитать — глухие удары, отдающие в плечи, но я уже поняла, что не чувствую боли. Только удушье сама уже не знаю от чего. Не злоба, не ярость, не обида и не страх. Какое-то первобытное бешенство. — НЕТ! — сорвалось с губ хрипом, перешедшим в крик. — ОТКРОЙ! ОТКРОЙ СЕЙЧАС ЖЕ!!! — я колотила по двери, сдирая кожу на ладонях, оставляя на них розовые следы, которые тут же затягивались мглой, а я и не замечала. Потому что была просто поглощена тишиной. Молчанием. Тем самым, о котором он говорил.