Глава 11. Леонт
19 февраля 2026, 12:13***
Через мгновение Гермиона уже стоит на мраморной площадке отдела международных магических перемещений в Сиднее. Очень непривычно, что площадка расположена на улице, а не где-то под землёй. Австралийская зима мягкая, но воздух всё равно прохладный. Чужой. С солоноватым привкусом океана. На неё смотрят. Трое колдомедиков в форменных мантиях и двое служащих Министерства магии Австралии. Мужчина в строгом тёмном костюме делает шаг вперёд. — Мисс Грейнджер. Добро пожаловать. Для нас честь принимать вас. Она чувствует, как земля всё ещё покачивается под ногами. В ушах звенит после портключа, но выпрямляется. Подбородок чуть выше, плечи расправить. — Здравствуйте. Благодарю. Я очень признательна вам за помощь. Они пожимают ей руку по очереди. В их взглядах она ловит уважение, осторожное восхищение и сочувствие. Министр магии Великобритании лично связался с австралийским ведомством, о чём ей сообщают прямо. Они знают, кто перед ними. Героиня войны. Гермионе от этого только тяжелее. Следующая к ней подходит женщина лет сорока пяти. Спокойное лицо, тёмные волосы, а внимательный взгляд. — Целитель разума Кроули, — приятным, располагающим голосом представляется она. — Предлагаю перейти в больницу Святой Констанции через камин. Вам нужно отдохнуть после перемещения, в моём кабинете довольно комфортно, заодно обсудим детали. Гермиона кивает — это всё, на что она способна в данный момент. По правде говоря, у неё вот-вот начнется паническая атака, кажется... И вот, спустя всего пятнадцать минут они уже в просторном кабинете с высокими окнами и запахом лаванды. Всё аккуратно, светло и безопасно. Гермиона утопает в мягком диванчике, а Кроули садится напротив неё. — Честно говоря, я впечатлена, — произносит она без тени осуждения. — Вы проделали исключительную работу с памятью ваших родителей. Настолько тонко, что следы вмешательства почти незаметны. У Гермионы внутри что-то сжимается от этого «почти». Она чувствует, как холод поднимается по позвоночнику. Кроули замечает перемену и осторожно накрывает её руку своей ладонью. — Это означает лишь то, что нам придётся приложить немного больше усилий. Ничего непоправимого нет. И если говорить откровенно… — она делает паузу, — учитывая положение вашей матери, я, вероятно, поступила бы так же. Гермиона хмурится, впиваясь пальцами в подлокотники. — Положение? Целитель кивает, призывая увесистую красную папку. Открывает, словно перепроверяя себя, и перелистывая страницы кивает, будто убедившись в собственной правоте. — Хорошая новость в том, что ваш брат ещё слишком мал. Магическое вмешательство не потребуется. Завтра я введу вас в курс процедуры. Нам нужно будет извлечь ваши самые ранние детские воспоминания для коррекции… — Она замолкает, наконец оторвавшись от папки. — Мисс Грейнджер? Комната слегка плывёт. Слова отзываются глухим эхом. Ваш брат. Положение вашей матери. Она чувствует, как кровь отливает от лица. Пальцы леденеют. — Гермиона? С вами всё в порядке? Она делает судорожный вдох, губы дрожат, но голос на удивление выходит почти ровным. — Я… не знала, что мои родители ждут ребёнка. И в этот момент уважение окружающих, статус героини и холодная собранность рушатся. Потому что она только что поняла, что стерла себя из жизни не только родителей. Какой шок, должно быть они испытали, узнав о беременности?***
Кроули взмахивает палочкой и на журнальном столике перед Гермионой материализуется чашка с травяным чаем. Тонкий пар поднимается вверх, закручиваясь спиралью, пахнет мелиссой и чем-то ещё... успокаивающим. Гермиона обхватывает чашку обеими руками, словно пытаясь согреться. Мысли в голове лихорадочно кружатся, сталкиваются, перебивая друг друга. Она заставляет себя вдохнуть медленно. Раз. Ещё раз. — Простите… — голос вырывается хриплым и каким-то потухшим. — Когда я смогу их увидеть? Кроули понимающе кивает. — Сейчас почти восемь вечера, вполне вероятно, что они дома. Мы можем аппарировать и понаблюдать со стороны, но они не должны вас увидеть, Гермиона. Это может быть опасно. — Опасно? — Память можно изменить... Но сердце… — целительница мягко улыбается. — Его обмануть сложнее. Узнавание может сработать как триггер. Воспоминания способны обрушиться резко и хаотично. Это может необратимо повредить их разум. Гермиона сглатывает и стирает набежавшую слезу. — Может… тогда не стоит? Я просто… Она не находит слов, чтобы продолжить. Кроули чуть склоняет голову. — Мы наблюдаем за ними. Пока не вмешиваемся. Я уже познакомилась с ними — представилась новой соседкой. Это упростит дальнейшую работу. Если хотите… я могу показать вам колдографию. Она протягивает снимок, и Гермиона берёт его трепетно, словно священный грааль. Изображение ожидаемо зациклено по кругу. Задний двор. Зелёная трава. Её мама в лёгком платье смеётся и качает головой, пока отец поднимает на вытянутых руках малыша — совсем крошечного, месяцев шести или семи. Именно так он когда-то поднимал её. Грудь сжимает так, что становится трудно дышать. Слёзы текут сами, и она даже не совершает попыток их остановить. Её семья. И в то же время — уже не её. Когда одна капля срывается со щеки и падает на карточку, Гермиона торопливо стирает её пальцами, словно боится повредить изображение. — Можно… я оставлю снимок себе? — Разумеется, — серьёзно отвечает Кроули. — Хотите, я расскажу о них подробнее? — Д-да… если не слишком поздно. Ваш рабочий день… Кроули отмахивается и откладывает папку в сторону. — Ваши родители открыли стоматологическую клинику. Несмотря на рождение ребёнка, ваша мать ведёт приём несколько дней в неделю, иногда берёт малыша с собой. Ваш отец почти всё время проводит в клинике, а свободное — с семьёй. Гермиона закрывает глаза на секунду. Да. Всё так. Именно так проходило её детство. Она не удерживается: — Сколько ему? И… как они его назвали? Кроули сосредоточенно листает записи. — Леонт. Родился семнадцатого января тысяча девятьсот девяносто восьмого года. Сейчас ему шесть месяцев. Мир резко кренится. Леонт. У Гермионы перехватывает дыхание, потому что... Её назвали в честь Гермионы из «Зимней сказки» Шекспира. Король, который возненавидел свою Гермиону и пожелал, чтобы она умерла. Сердце бьётся слишком быстро. Неужели какая-то часть родителей помнит о ней? Неужели они никогда её не простят? — Гермиона? — голос Кроули звучит мягко, но настороженно. — Что с вами? Она качает головой, пытаясь сфокусироваться. — Они… дали ему имя из «Зимней сказки». Как и мне. Простите. Я просто… не справляюсь с эмоциями. Это всё слишком неожиданно. Кроули внимательно изучает её лицо. — Понимаю. Думаю, на сегодня достаточно. Вам нужно прийти в себя и отдохнуть. Завтра нам предстоит много работы. — Она призывает маленький флакон. — Я дам вам умиротворяющий бальзам. Три капли сейчас, пять — на ночь. Гермиона наблюдает как капли падают в стакан с водой, и даже не заметила, когда он возник на столе. Она смотрит на жидкость... В голове такая неразбериха, что потихоньку начинается мигрень.***
Гермиона смотрит в зеркало, её немного потряхивает. Она делает несколько глубоких вздохов и косится на полупустой флакон. Поджимает губы и смотрит себе в глаза. — Нет. Ты не будешь пить умиротворяющий бальзам. Ты должна прочувствовать всё, что ты сделала. Она сглатывает, убирает палочку в потайной карман платья, потом снова достаёт её, ругаясь на себя. Как она собралась аппарировать без палочки? Гермиона критично разглядывает себя в отражении и поправляет выбившуюся прядь. Мысленно она прокручивает в голове, всё ли сложила в чемодан? Если всё пройдет хорошо, то она не вернётся в этот отель больше никогда. Она старается успокоиться и переключиться на более отвлечённые вещи. Вчера был день рождения Гарри. Вспоминает, как долго выбирала подарок, прежде чем покинуть Англию, как тайком передала его Джинни. Маггловский мобильный телефон. Он пару лет назад рассказывал о том, что его брату подарили... Гарри так хотел просто подержать его в руках. Гермиона бы многое отдала, чтобы увидеть лицо лучшего друга. В последнем письме он жаловался, что магическая международная почта работает хуже маггловской. Почти с нетерпением она ждёт, когда Гарри наконец позвонит ей и расскажет, как отметил свой день рождения. Немного странно, что он ещё этого не сделал. Наверное, в аврорате очень большая нагрузка… Она хмурится, когда вспоминает, что получила три письма от Гарри, пять от Джинни и даже Молли ей написала дважды. От Рона — ничего. Но… Он никогда и не любил писать, тут же оправдывает его Гермиона. Смотрит на часы, которые показывают почти восемь утра. Пора. Уверенно сжимает ручку своего чемодана и делает шаг за дверь.***
Кроули встречает её у служебного входа больницы Святой Констанции. — Доброе утро, Гермиона. Как настрой? От волнения потеют ладошки и она вытирает руки о подол своего платья, распрямляет плечи и кивает. — Доброе утро, Инес. Немного волнуюсь, но… Это самый счастливый день. Кроули ободряюще улыбается. — Я уже проверила их сегодня. Они тебя помнят, — говорит она спокойно. — Помнят, что у них есть дочь. Помнят университет в Англии. Твою любовь к книгам. Мы восстанавливаем воспоминания постепенно. Без резких швов. Гермиона слушает, сжимая пальцы в кулаки. Кажется, на ладонях останутся отпечатки в виде полумесяцев. Они наконец аппарируют. По легенде всё просто... Она закончила семестр с отличием, прилетела в Австралию на каникулы, чтобы наконец познакомиться с младшим братом. Никакой войны. Никакой магии. — Наша задача сегодня, — продолжает Кроули, когда они останавливаются в квартале от родительского дома, — наблюдать. Мы должны увидеть естественную реакцию. Понять, насколько стабильно состояние. Насколько органично вернулись воспоминания. — А если… — Гермиона не заканчивает. Кроули кладёт ей руку на плечо и легонько сжимает. — Тогда мы вмешаемся. Но я рассчитываю, что этого не потребуется. Дом выглядит точно так же, как на колдографиях, которые ей показывали последние пару недель. Белый забор, невысокие кусты — живая изгородь. Гермиона чувствует, как внутри что-то натягивается до предела. — Ты готова? — тихо спрашивает Кроули. Нет. — Да. Она идёт по дорожке, волоча за собой чемодан. Ноги ватные, а мокрая ладонь соскальзывает. Поднимает руку и нажимает на звонок. Секунда. Две. Дверь открывается. Сердце делает кульбит. Её отец. Он выглядит почти так же, как в её памяти. Чуть больше седины в его светлых, золотистых волосах, те же глаза — светло-голубые. Он смотрит на неё сначала вежливо, с лёгким недоумением, но потом взгляд меняется, и в нем появляется узнавание. — Гермиона? Имя звучит осторожно. Почти неверяще. У неё самой перехватывает дыхание. — Привет, пап. Пауза длится бесконечно долго, и внутри неё рушатся целые пласты страха. А потом отец просто улыбается. — Ты приехала. Это даже не вопрос, а простой факт. От этого её голова начинает кружиться, а пульс бьется где-то в горле. И Гермиона даже не может ничего выдавить из себя. За его плечом появляется мама с ребёнком на руках.***
Гарри звонит ей только спустя два дня. Она как раз садится за руль отцовского мерседеса, чтобы привезти домой продукты из супермаркета по списку мамы. Лео агукает, зафиксированный в детском кресле. Голос Гарри звучит очень натянуто, несмотря на воодушевление, которое он пытается ему придать. Она знает его слишком хорошо. К тому же лжец из него никудышний. — Гарри, прекрати это немедленно! Что происходит?! Он тяжело вздыхает и рассказывает, не имея больше возможности отпираться. Земля уходит из-под ног, когда она узнаёт, что настоящая война не закончилась второго мая. Она продолжается прямо сейчас. Узнаёт, что Гарри пострадал от рук пожирателя во время операции, в которой участвовал как аврор. Свой день рождения отмечал в Мунго. Она чуть не роняет телефон, когда слышит, что он убил в ту ночь Рабастана Лестрейнджа, того самого пожирателя, который ранил его. Гермиона шокирована, когда узнает, что Рон теперь тоже аврор. После случившегося с Гарри он не смог остаться в стороне. И ей кажется, что мир сошёл с ума, когда друг сообщает, что Малфой, Нотт и Забини изъявили желание быть волонтёрами в аврорате. Их не пускают на миссии, потому что не доверяют. Но… Позволяют участвовать в зачистках после магических столкновений в маггловских районах. Рук не хватает. Он ловко уводит разговор, задаёт кучу вопросов. Гермиона рассказывает об успехах в восстановлении памяти родителей и обещает вернуться как можно скорее. Она тоже не останется в стороне. Гарри только смеётся и обещает поймать всех пожирателей до её возвращения.***
Они готовят вместе. Мама смеётся, когда Гермиона автоматически поправляет рецепт: — Ты всё ещё добавляешь слишком много соли. Отец как и всегда включает музыку, он подпевает Фрэнку Синатре: — I've Got You Under My Skin… И кружит маму в танце... Гермиона заливается смехом, когда вторую руку он протягивает ей. Лео сидит в высоком стульчике и стучит ложкой по столу. Она ловит себя на том, что знает, где у них лежит каждая ложка. Это удивительно, что кухня не изменилась по содержанию…***
Иногда мама касается её руки — просто так. Будто проверяет, настоящая ли. Они смотрят кино на диване по вечерам... Отец засыпает первым, как и всегда, а мама укрывает его пледом и шепчет: — Ничего не меняется. Гермиона улыбается, но внутри щёлкает. Ох, мама, если бы… Лео — солнечный ребёнок. Кудрявые золотистые волосы, почти блондин. Голубые глаза, которые будто светятся. Пухлые ручки и ножки. Он очарователен. Копия отца. С Гермионой у них из общего только кудри. Мама шутит, что у них получились две идеальные копии самих себя. Лео тянется к ней чаще, чем к родителям. Пока родители в клинике — она гуляет с ним по набережной, и чувствует себя в безопасности, а прохожие улыбаются, глядя на них. Он смеётся так звонко, что люди оборачиваются. Иногда он хватается за её волосы и серьёзно изучает лицо, будто знает, что она сделала с родителями. И вот это её пугает. Однажды к ним присоединяется целитель Кроули, чтобы обсудить дальнейшие шаги. Неожиданно для самой себя Гермиона спрашивает: — Инес, как вы считаете, есть шанс, что Лео тоже наделён магией? Кроули не даёт надежды, но и не отнимает её, когда отвечает: — Даже у детей двух волшебников нет гарантии. Иногда рождаются сквибы. — Она пожимает плечами. — Магический выброс обычно случается до одиннадцати лет. Увидим. Гермиона кивает, но внутри она уже строит будущее. Представляет, как ведёт Лео в Косой переулок. Как покупает ему первую палочку. Как стоит рядом на платформе 9 и 3/4. Воображение рисует, как его фамилию произносит распределяющая шляпа и непременно отправляет на Гриффиндор. Как никто и никогда не позволит себе назвать его «грязнокровкой». Она хочет дать ему всё то, чего у неё самой не было. Если он окажется в больничном крыле — она примчится к нему в тот же миг. А ещё… У него будет статус — младший брат героини войны. И Гермиона сделает всё, чтобы он рос под мирным небом над головой. Её не пугает мысль, что для этого придётся вновь поднять палочку и отправить оставшихся пожирателей в Азкабан.***
Две недели пролетают как один день. Мама всё чаще смотрит на неё слишком долго. Отец однажды спрашивает: — Ты ведь осталась одна… В Англии? Почему мы уехали? И в его голосе прорезается тень. Гермиона понимает, что-то не стыкуется в их воспоминаниях. Тот фрагмент, что ещё не вернули уже пытается всплыть. Она сообщает о каждом таком эпизоде Кроули. Несмотря на то, что Инес абсолютно спокойна… Гермиона каждый раз пытается подавить паническую атаку, во время таких проблесков у родителей.***
Субботним вечером, когда они с мамой пьют чай на кухне, происходит неожиданное. — Милая, а у тебя есть молодой человек? Гермиона несколько раз открывает и закрывает рот, прежде чем неловко кивнуть. Мама загадочно улыбается. — Мы с ним знакомы? Это тонкий лёд. Она буквально ощущает как он хрустит под ногами. — Эммм… Ну, мы вместе учились. Я не знаю, помнишь ли ты… Его зовут Рон. Рон Уизли. Мама хмурится и поджимает губы, явно пытаясь понять о ком идёт речь. Наконец, она кивает. — Кажется его отец подрался в книжном магазине с отцом другого мальчика. Гермиона задерживает дыхание и просто кивает. Ей одновременно страшно, и переполняет восторг. — Как далеко зашли ваши отношения? Это выбивает из колеи больше, чем всё что мама уже успела спросить. Она делает глубокий вдох, решает больше не лгать родителям. — У нас был секс. Теперь её мать прикусывает губу и что-то обдумывает. — Я заметила, что твоя грудь за последнюю неделю увеличилась. Ты немного набрала в весе, и меня это радует. Потому что когда ты приехала… Что ж, Кейт Мосс с её героиновым шиком на твоём фоне выглядела весьма упитанной. Гермиона хмурится, всё еще не понимая, куда ведёт мать. И та её огорошивает. — Ещё ты сегодня сказала, что апельсиновый сок прокис. А вчера тебе показалось, что яйца воняют серой. Ты на днях пожаловалась на странный привкус зубной пасты. В общем, у меня были те же симптомы, когда я была беременна тобой и Лео. Гермиона смеётся, глядя на мать. — Мы предохраняемся, мам. Это невозможно. К тому же, у меня были месячные. Моника доверительно кладёт свою ладонь на руку дочери. — Когда? Её вдруг охватывает небольшая паника, когда приходит осознание, что это было в мае. На дворе середина августа. Заминка становится очевидна и её мать хмурится. — В мае, — выдавливает она из себя. — Но из-за стресса… Эммм, в общем, я очень похудела и у меня сбился цикл, такое уже было. Потом в мае у меня были месячные, всего пару дней. Я думаю, что организму просто нужно время. Её мать вздыхает и говорит: — Пару дней? Розоватые или коричневые выделения, без тянущей боли… Незначительные. Так? Гермиона молча кивает и чувствует как холодеют руки. — Ты же помнишь, что я закончила медицинский? Я со всей уверенностью тебе говорю, что это было имплантационное кровотечение. Завтра же запишу тебя к моему гинекологу. Гермиона цепенеет. Она подсчитывает в уме когда это произошло? И главное как? Нет. Это невозможно. Её мать ошибается. Так и есть. Это стресс, война и пытки. Нет, нет, и ещё раз нет. Она была осторожна, каждый раз пила зелье… Её начинает потряхивать. Мама, конечно же, замечает. Она кладёт свою тёплую руку на щёку Гермионы и серьёзно говорит: — Знаешь, я рассчитывала ещё немного побыть молодой мамой. Бабушкой не ожидала стать так рано. Её мать улыбается, в то время как Гермиона внутренне похожа на сжатую пружину, которая вот-вот резко разожмётся. — Тебе не о чем волноваться, милая. Мы с папой всегда поддержим тебя, а теперь расскажи мне о своём Роне. Меня интересует насколько он готов взять на себя ответственность. Ей нечего сказать. Гермиона понятия не имеет хочет ли Рон вообще детей? Особенно сейчас. Но, надо с чего-то начать. Быть честной, верно? — Мы пока не говорили о детях… Но… Его семья меня любит. — Гермиона прикусывает губу, стараясь подобрать слова. — Его отец работает в Министерстве, а мать домохозяйка. У них семеро… —Она осекается и сглатывает, но на глаза наворачиваются слёзы. Не лгать. — Шестеро детей. Один из братьев Рона, Фред… Он погиб в мае. Её мать охает и тоже не удерживает слёз. Гермионе тошно от того, что она пока не может рассказать всю правду, но с чего-то начать стоит… Она рассказывает ровно столько, сколько не навредит. Почти до двух часов ночи они болтают о жизни, материнстве, семье Уизли и будущем Гермионы. Мама говорит ей, что если она действительно беременна, значит, так должно быть. Дети сами решают когда прийти.***
Гермиона лежит на спине и смотрит в потолок. Белая поверхность кажется бесконечной, как чистый лист, на котором кто-то собирается написать её будущее — без её разрешения. Она не верит. Отказывается верить. Беременность — это ошибка. Просчёт. Неправильная интерпретация симптомов. Стресс. Гормоны. Всё что угодно, только не это. Если это правда — это разрушит её жизнь. После разговора с Гарри предельно ясно: война не закончилась. Она просто сменила форму. Люди умирают. Что там вообще происходит, если зачистка нужна в переулках маггловских районов? Она собирается вернуться. Сражаться. Гермиона резко поворачивается на бок, прижимает колени к груди. Внутри поднимается волна тошноты — не физической, а панической. Ей почти девятнадцать. Девятнадцать. Она не планировала рожать раньше тридцати. В идеале — ближе к тридцати пяти. Сначала образование. Карьера. Должность в Министерстве. Реформы. Законы. Изменить систему изнутри. Она мечтала стать женщиной, чьё имя произносят с уважением. А не матерью в девятнадцать лет. Мысль о том, что её путь может повторить судьбу Молли Уизли, вызывает почти физическое сопротивление. Она уважает Молли. Восхищается ею. Но это никогда не было её мечтой. Она не хочет. Не хочет быть «чьей-то мамой» раньше, чем станет собой. Рука медленно опускается на живот. Плоский. Ничего не изменилось. — Нет, — шепчет она в темноту. — Нет. Этого просто не может быть. Она вспоминает май. Противозачаточные зелья. Всё было просчитано. Всегда просчитано. По потолку бежит полоска света от проезжающего автомобиля. Комната кажется чужой. Жизнь кажется чужой. Если она беременна — что дальше? Вернуться в Хогвартс с растущим животом? Или… Стоять на поле боя… Если она беременна — отказаться от войны. Отказаться от долга. Слово «долг» жжёт сильнее всего. Она снова переворачивается на спину и закрывает глаза. Сердце бьётся слишком быстро. Пугающие картинки крутятся по кругу. Мысли о возможной беременности пугают. Пугают почти также как предстоящий день. Завтра. Завтра родителям вернут последний фрагмент памяти. Завтра они вспомнят, как она лишила их воспоминаний. Как переписала их жизни. Как решила за них. Гермиона резко садится, делает несколько глубоких вдохов. Контроль. Нужно вернуть контроль. Сначала — сон. Потом — родители. Потом — тест. Всё по порядку. Она ложится обратно, сцепляет пальцы на груди и смотрит в темноту, но сон не приходит ещё долго. Теперь она чувствует не страх перед войной, он сменяется… теперь — это страх перед жизнью.***
Гермионе разрешают войти только спустя несколько минут после завершения процедуры. Эти минуты тянутся, как часы. Она сидит на ступенях у входной двери, ладони влажные, сердце бьётся в горле. Дверь спустя целую вечность приоткрывается. — Можешь зайти, — тихо говорит Инес. Гермиона делает осторожный шаг, и ещё один. Они сидят на диване в гостиной. Мама — с заплаканным лицом, прижимает к себе Лео. Щёки красные, глаза опухшие. Отец сидит рядом, он буквально излучает напряжение. Взгляд тяжёлый и неподвижный замирает на ней. Она чувствует их страх прежде, чем видит его. — Мам… пап? — выдыхает почти шёпотом. Никто не отвечает. В их глазах — не радость узнавания. Ужас. Паника. Осознание. Она делает осторожный шаг вперёд. Мама вздрагивает. Гермиона замирает на месте. Боль пронзает грудь так резко, что становится трудно дышать. Она остаётся там, где стоит, будто любое движение может разрушить их окончательно. Она даже не чувствует как горячие слёзы бегут по щекам. — Простите меня. Мама всхлипывает, сначала как-то тихо, а потом надрывно, Лео чувствует её напряжение и начинает плакать следом, громко и испуганно. Инстинктивно Гермиона делает шаг, протягивает руки к брату. — Нет! — резко говорит мать, прижимая малыша к груди. — Стой где стоишь. Она отступает. Отец медленно проводит ладонями по лицу, будто пытается стереть происходящее. — Как ты могла, милая? — его голос хриплый, сдержанный. — Как ты могла так с нами поступить? Слово «милая» режет сильнее любого упрёка. Лучше бы они кричали. Гермиона едва удерживает всхлип. — Я хотела вас спасти… — голос ломается. — Вас бы убили. Они знали, кто вы. Они знали, что вы мои родители. Мама резко поднимается на ноги. Она старается успокоить Лео, который уже раскраснелся от плача. — Ты хотела, чтобы мы даже не узнали, если бы наша дочь погибла?! — её голос срывается на крик. — Чтобы мы жили дальше, не зная, что потеряли тебя?! Ответ повисает в воздухе. Гермиона не может солгать. Поэтому она молчит. И этого оказывается достаточно. Отец тоже встаёт. Его плечи опущены, будто на них лежит вес, который он не в состоянии выдержать. — Ты отняла у нас выбор, — говорит он тихо. — Отняла наши имена. Нашу жизнь. Нашу память о тебе. Мы… — он делает паузу, сглатывает. — Мы скорбели по дочери, не понимая почему. Ты понимаешь, что ты сделала? Она понимает. Теперь — полностью. — Когда мы выбирали имя для сына… Я всё не мог понять, почему у каждой Гермионы должен быть свой Леонт? — он качает головой в неверии. — Мне по непонятной причине казалось это символичным. — Он прикрывет рукой рот, не в силах сдержать эмоции. — Мы узнали о том, что ждем ребёнка, когда твоя мать его чуть не потеряла после перелёта. Это признание оглушает. Её родители разбиты. За их спинами стоит Инес. Спокойная, наблюдающая, готовая вмешаться в любой момент... Они будто не замечают этого, или просто не придают значения её присутствию. — Я не хотела причинить вам боль, — шепчет Гермиона. — Я думала только о том, как оставить вас в живых. Я не знала, что у меня будет брат. — А о нас ты думала? — мама качает головой, слёзы всё ещё текут. — Или только о своей войне? Это удар. Точный крайне болезненный. Гермиона опускает взгляд. — Я была уверена, что это единственный способ. — Единственный для кого? — тихо спрашивает отец. Повисает тяжёлая пауза, нарушаемая только Лео, который всхлипывает всё тише, уткнувшись лицом в плечо матери. Её папа делает шаг вперёд, но не к Гермионе — к окну. Он смотрит наружу, будто пытается найти там ответ, потом, не оборачиваясь, говорит: — Думаю, тебе нужно вернуться в Англию. Слова падают глухо и с трудом доходят до её осознания. — Нам с мамой нужно время, — продолжает он. — Мы не готовы… видеть тебя. Не сейчас. Гермиона чувствует, как что-то внутри неё тихо ломается. Она кивает. Раз. Ещё раз. — Я понимаю, — ровно говорит она, но голос звучит совершенно чужой. Мама прижимает Лео крепче, будто Гермиона может отнять у неё ещё что-то. — Мы любим тебя, — вдруг тихо произносит отец. — Но сейчас нам нужно… Время. Это хуже ненависти. Потому что это правда. Гермиона делает шаг назад, за ним ещё один. — Я буду ждать, — говорит она, не зная, услышат ли они. — Столько, сколько понадобится. Никто не отвечает. Инес мягко касается её локтя, выводя из комнаты.***
Солнце светит так же ярко, как и час назад, но для Гермионы всё стало плоским, беззвучным. Она стоит у белого забора, не чувствуя ни ветра, ни холода. Руки безвольно свисают вдоль тела. Внутри — пустота. Дверь дома открывается и Инес выходит с её чемоданом, с тем самым, который Гермиона волокла сюда с надеждой... Кроули аккуратно ставит его рядом и, не говоря ни слова, подходит ближе. И просто обнимает. Гермиона не плачет. Она стоит, как статуя. Даже не сразу понимает, что её обняли. — Нам пора идти, — тихо говорит Инес. Гермиона просто кивает. Они идут рядом пару минут, затем поворачивают в неприметный переулок между домами. Инес касается её запястья и мир схлопывается.***
Служебный выход больницы Святой Констанции встречает их стерильной тишиной. Кроули приобнимает её за плечи и ведёт по коридору в знакомый кабинет. Гермиона садится в кресло, накрывает лицо руками, и впервые за всё время позволяет себе не быть сильной. Она не знает, что делать дальше. Не знает, куда идти. Ни малейшего понятия. — Не беспокойся, — мягко говорит Инес. — Я буду присматривать за ними. И писать тебе раз в неделю. Если ты решишь вернуться в Англию — я всё равно продолжу наблюдение. Гермиона медленно опускает руки. Англия. Семья Уизли. Гарри. Рон. Эта мысль кажется единственным направлением, где у неё всё ещё есть место. И тут прошибает холодный пот. Ночной разговор с матерью всплывает в памяти,от которого внутри всё сжимается. Если она вернётся в Лондон и пойдёт в Мунго… через час вся Британия будет знать. Репортёры, Министерство, Рита Скитер с пером наперевес. Её начинает мутить. Она нервно облизывает пересохшие губы. — Спасибо… Инес… — голос тихий, хриплый. — Я… не знаю, насколько это нагло с моей стороны… но… могу ли я попасть на приём к вашему целителю? Кроули смотрит на неё внимательно, но без тени удивления. — Конечно. Какой специалист тебе нужен? Гермиона делает глубокий вдох. Как перед прыжком в ледяную воду. — Моя мама вчера предположила, что я беременна. Слова повисают в воздухе. Инес коротко кивает, не следует никаких расспросов или осуждения. — Идём, — говорит она мягко. — Моя подруга сегодня дежурит. Она лучшая в отделении. Гермиона поднимается, ноги будто ватные. Она ещё не знает, какой ответ услышит, и не уверена, что готова к нему.***
Целитель Мартинас долго изучает парящие в воздухе магические диаграммы. Линии светятся мягким золотистым цветом, пульсируют. — Ты беременна, — спокойно говорит она. — И, должна сказать, это чудо. Ты прибыла портключом и не потеряла ребёнка. Гермиона смотрит на неё так, будто она шутит. — Какой… срок? Мартинас делает пас палочкой, диаграмма меняется. — Конец апреля… Или начало мая. Думаю, дату ты должна помнить. Гермиона медленно кивает. Конец апреля. Начало мая. Она помнит. Сердце стучит где-то в горле. — Плод развивается нормально, — продолжает целитель. — Но у тебя выраженные дефициты: магического резерва, железа, кальция. Назначу укрепляющие зелья. Нам нужно, чтобы малыш развивался без патологий… и чтобы ты к концу беременности не лишилась волос и зубов. Поверь, магия забирает своё. Гермиона снова кивает слишком быстро и механически. В голове белый шум. Она вспоминает: после первого раза с Роном зелье она выпила не сразу. Прошло… сколько? Полчаса? Больше? Мысли скачут дальше. В начале мая у неё был только Рон. Только Рон. Она цепляется за эту мысль, как за спасательный круг. О Малфое даже думать не позволяет себе. Мысль режет слишком остро. Только Рон. Только он. — Гермиона, — мягко окликает Мартинас. — Ты хочешь узнать пол малыша? Она моргает. Вопрос доходит не сразу. Пол. Малыша. Кивает. Мартинас взмахивает палочкой над её животом. Свет ложится тонкой сеткой, собирается в крошечную искру. Гермиона ничего не понимает из увиденного, но целитель улыбается. — У тебя будет мальчик. Мальчик. Слово оседает где-то глубоко внутри. Она закрывает глаза и очень медленно выдыхает, чтобы не закричать. Гермиона молча наблюдает, как целитель выписывает рецепты, рекомендации, график осмотров. — И ещё, — добавляет она, поднимая взгляд. — Никаких портключей, моя дорогая. Ни в коем случае. Если понадобится вернуться в Лондон — только маггловский транспорт. Самолёт подойдёт. Без резких магических перемещений. Аппарации допустимы, но по возможности используй камин. Гермиона снова кивает. Ей кажется, что она превратилась в болванчика, у которого просто нет других опций. Жизнь только что изменила траекторию на сто восемьдесят градусов. Это карма. Не иначе. Сначала она лишила родителей выбора, а теперь… Выбора лишили её. Как там вчера сказала мама? Дети сами решают когда прийти? Что ж… Этот ребёнок видимо характером пойдёт в свою мать.Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!