Часть 1

​      Джерико в этот вторник выглядел как декорация к низкобюджетному фильму ужасов: серые облака висели так низко, что, казалось, цеплялись за шпили ратуши, а бесконечный дождь превращал улицы в вязкие потоки грязи. Уэнсдей Аддамс находила в этом некое утешение. Хаос природы был гораздо честнее, чем упорядоченная ложь человеческого общества.       ​Она толкнула тяжелую дверь Флюгера. Колокольчик над головой издал дребезжащий звук, похожий на предсмертный хрип меди, как отметила про себя Уэнсдей. Внутри витал запах пережаренных зёрнен, дешёвого сахара, а также кислый запах несбывшихся надежд местных жителей.       ​Тайлер Галпин стоял за стойкой. Его спина, обычно расслабленная, сегодня казалась натянутой струной, готовой лопнуть от малейшего прикосновения.       ​— Твоя поза сигнализирует о подавленной агрессии или о защемлении седалищного нерва, — произнесла Уэнсдей, подходя к стойке. Её голос, холодный и ровный, разрезал тёплый воздух кафе, как скальпель мягкие ткани. — В обоих случаях это мешает тебе выполнять функции бариста.       ​Тайлер вздрогнул. Он не обернулся сразу, и эта секундная заминка была для Уэнсдей красноречивее любого признания. Когда он всё же повернулся, на его лице застыла та самая улыбка, которую он обычно использовал для нормисов, но сегодня она была кривой.       ​— Уэнсдей. Ты... как всегда вовремя, — он попытался рассмеяться, но смех застрял у него в горле.       ​Уэнсдей не ответила. Она не мигая смотрела на него. Её взгляд подобно рентгеновскому лучу сканировал его лицо. На скуле Тайлера, прямо под левым глазом, расплылось багровое пятно, а чуть ниже, по линии челюсти, тянулась рваная царапина. Она была свежей, края ещё сочились сукровицей, а кожа вокруг была опасно припухшей. ​      — Кто это сделал? — спросила она. Это не был вопрос вежливости. Это было требование фактов.       ​— Что? А, это... — Тайлер машинально коснулся щеки и тут же поморщился от боли. — Просто утром я неудачно столкнулся с дверцей шкафа в подсобке. Я сегодня на редкость неуклюж.       ​— Ты лжёшь, — констатировала Уэнсдей. Она медленно обошла стойку. Угол рассечения составляет примерно сорок пять градусов. Скользящий удар сверху вниз. Дверца шкафа оставила бы тупую гематому или ровный след. Это след от когтей или очень специфического кастета. ​      — Уэнсдей, серьёзно, не надо... — Тайлер отступил на шаг, но упёрся спиной в кофемашину. Пар с шипением вырвался из клапана, окутав его фигуру, что придало сцене оттенок готического драматизма, который Уэнсдей оценила бы, если бы не была занята анализом раны. ​      — Замри, — приказала она. ​Она подошла вплотную. Расстояние между ними сократилось до того предела, который в обществе считается интимным, но для Уэнсдей это была лишь необходимость для детального осмотра. Она подняла руку, её пальцы, бледные и холодные, коснулись его подбородка.       ​Тайлер затаил дыхание. Он чувствовал холод её кожи, который был почти обжигающим на фоне его собственного лихорадочного жара.       ​— У тебя расширены зрачки, — прошептала она, не сводя глаз с его раны. — И пульсация на шее участилась, либо ты теряешь кровь быстрее, чем я предполагала, либо твой мозг находится в состоянии "бей или беги". ​      — Уэнсдей, ты стоишь слишком близко, — выдохнул он. Его голос стал глухим и надтреснутым.       ​— Это необходимо для оценки глубины повреждения, — она слегка повернула его голову вправо, подставляя рану под свет лампы. Её большой палец лёг на край царапины, слегка надавливая. ​Тайлер издал приглушенный стон, а его пальцы судорожно вцепились в край деревяной столешницы. ​      — Больно? — спросила она. В её голосе не было сочувствия, лишь любопытство. ​      — Очень.       ​— Хорошо, значит, нервные окончания не повреждены окончательно... Но если инфекция попадёт в кровоток, ты узнаешь, что такое настоящая агония. Гангрена лица — зрелище не для слабонервных. Хотя я бы с удовольствием зарисовала стадии разложения. ​      Она отпустила его подбородок, но не отошла от него. Вместо этого она полезла в глубокий карман своего чёрного пальто и извлекла оттуда небольшую металлическую коробочку с гербом семьи Аддамс.       ​— Что это? — спросил Тайлер, с опаской поглядывая на антикварный предмет. — Очередной яд?       ​— Мазь, приготовленная по рецепту моей прабабушки, которую сожгли на костре в 1692 году. В основе — жир черной саламандры и корень аконита. Она обладает исключительными регенеративными свойствами, хотя побочным эффектом могут быть кратковременные галлюцинации с участием антропоморфных грибов.       ​Тайлер нервно сглотнул.       — Галлюцинации? Может, лучше просто пластырь? ​      — Пластырь — это для слабаков и тех, кто верит в современную медицину, — отрезала Уэнсдей. — Наклонись. Я не собираюсь тянуться.       ​Тайлер послушно склонил голову. В этот момент он выглядел как осуждённый, подставляющий шею под топор палача. Уэнсдей набрала на палец немного тёмной, пахнущей горькими травами и сырой землей субстанции. ​Она начала наносить мазь на рану, её прикосновения были точными, почти хирургическими. Она не гладила, а втирала лекарство, заставляя его проникать вглубь тканей. ​      — Чёрт... — прошипел Тайлер, зажмурившись. — Жжётся так, будто ты втираешь расплавленное олово.       ​— Это означает, что компоненты вступили в реакцию с твоими лейкоцитами. Не мешай им сражаться за твою никчёмную жизнь. Уэнсдей продолжала процедуру, полностью сосредоточившись на процессе. ​Её лицо было так близко, что Тайлер чувствовал запах её духов с нотками морозного ладана и старой бумаги. В этот момент он поймал себя на мысли, что готов терпеть любую боль, лишь бы она продолжала так на него смотреть с этой своей пугающей, сосредоточенной интенсивностью.       ​— Почему ты это делаешь? — спросил он тихо, открыв глаза. ​      Уэнсдей на мгновение замерла. Её палец остался на его скуле, едва касаясь воспаленной кожи. Она наклонила голову, изучая его лицо как коллекционер, обнаруживший редкий, пусть и поврежденный экземпляр.       ​— Контраст свежей алой крови и бледности твоей кожи... эстетически приятен, — произнесла она задумчиво, словно оценивала удачную эпитафию на надгробии. — Напоминает мученичество на полотнах Караваджо. Тебе идёт страдание, Тайлер. Оно придает твоему обычно заурядному лицу некую трагическую глубину. ​      Тайлер моргнул, явно не зная, принять это за комплимент или угрозу. Уэнсдей, заметив его замешательство, тут же отдёрнула руку, восстанавливая свою эмоциональную броню. ​      — Кроме того, ты мой единственный источник качественного кофе в этом богом забытом городе, — добавила она уже привычным холодным тоном. — Я не могу допустить, чтобы ты умер от заражения крови до того, как научишься делать идеальный латте-арт в форме черепа. ​      — Только поэтому? — Тайлер рискнул посмотреть ей прямо в глаза. ​Уэнсдей не ответила. Она закрыла коробочку и спрятала её в карман.       ​— Если завтра отёк не спадёт, я принесу пиявок, у них отличный аппетит к дурной крови. И, Тайлер...       ​— Да? ​      — Если я узнаю, что ты позволил кому-то другому нанести тебе эти повреждения, я буду крайне разочарована. Право причинять тебе боль принадлежит исключительно обстоятельствам под моим контролем.       ​Она развернулась и вышла из кафе, оставив Тайлера в облаке пара и запахе аконита. Он стоял неподвижно, касаясь кончиками пальцев своей щеки, которая теперь вместо боли пульсировала странным, тягучим теплом.        Тягучее тепло, оставленное пальцами Уэнсдей, всё ещё пульсировало на скуле, когда колокольчик над дверью звякнул снова. На этот раз звук был не дребезжащим, а каким-то слишком бодрым, раздражающе звонким.       ​Тайлер вздрогнул, мгновенно стирая с лица выражение растерянности. Он ожидал увидеть шерифа или очередного туриста, но в кафе вошла Мэрилин Торнхилл. ​      Она стряхнула капли с ярко-красного зонта, словно разбрызгивая кровь по затоптанному полу, и улыбнулась. Эта широкая улыбка, полная фальшивого материнского участия всегда вызывала у Тайлера тошноту, смешанную с парализующим страхом.       ​— Тайлер, милый, — проворковала она, подходя к стойке. Её рыжие волосы, слегка влажные от сырости, вились, как змеи. — Я надеялась застать тебя здесь.       ​Тайлер напрягся. Его руки, только что переставшие дрожать, снова сжались в кулаки.       ​— Мисс Торнхилл, — выдавил он. Голос предательски сел. — Мы... мы вроде бы не договаривались о встрече. Отец скоро придёт на обед.       ​— О, я не надолго, — она легко махнула рукой, затянутой в перчатку. — Просто хотела проверить, как заживает... наш маленький урок. ​      Её взгляд скользнул по его лицу и остановился на скуле. Улыбка на мгновение дрогнула, сменившись выражением хищного недоумения. Мэрилин наклонилась через стойку и в нос Тайлеру ударил запах её духов, сладких, цветочных, под которыми скрывался душный аромат гниющих в оранжерее стеблей.       ​— Что это у тебя на лице? — её голос стал ниже, потеряв свою педагогическую мягкость. — Это грязь?       ​— Это мазь, — Тайлер отступил на шаг, но Мэрилин была быстрее. Она протянула руку и, игнорируя его попытку увернуться, грубо провела пальцем в перчатке по краю раны, Она с силой надавила именно туда, где кожа была разорвана сильнее всего.       ​Вспышка боли ослепила Тайлера. Он зашипел, хватаясь за край стойки, чтобы не упасть. В голове, где-то на задворках сознания, заворочался Зверь, отвечая на боль яростным рыком, но Тайлер привычно загнал его обратно в клетку.       ​— Кто это сделал? — спросила Торнхилл. Теперь в её голосе звенел металл. Она поднесла палец к носу, принюхиваясь к темной субстанции. — Аконит... Саламандра... — её глаза сузились. — Аддамс.       ​Тайлер молчал, тяжело дыша. Боль пульсировала в виске.       ​— Она была здесь, — это не был вопрос. Мэрилин достала из сумочки кружевной платок и с брезгливостью вытерла перчатку. — Эта маленькая, надоедливая готическая заноза. Она трогала тебя? ​      — Она просто заметила рану, — прохрипел Тайлер, глядя в пол. — Я сказал, что ударился о шкаф. ​      — И она, конечно же, поверила? — Мэрилин рассмеялась, но смех был сухим и коротким. — Уэнсдей Аддамс не верит никому, Тайлер. Это делает её опасной... И... полезной, если найти правильный рычаг.       ​Она обошла стойку, входя в его личное пространство так же бесцеремонно, как это делала Уэнсдей, но если прикосновения Аддамс были холодными и аналитическими, то присутствие Торнхилл ощущалось как удушающая петля.       ​Она взяла его за подбородок, заставляя поднять голову. Её ногти, скрытые под кожей перчаток, впились в челюсть.       ​— Я оставила тебе эту метку вчера вечером не для того, чтобы какая-то мрачная девчонка лечила её своими ведьминскими штуками, — прошептала Мэрилин, глядя ему прямо в глаза. В её зрачках плясали безумные искры. — Ты забыл, почему я это сделала?       ​— Нет, — тихо ответил он. ​       — Напомни мне.​       Тайлер сглотнул вязкую слюну.       ​— Я... я колебался. В лесу. Я не сразу подчинился приказу.       ​— Именно, — она отпустила его лицо и резким движением, используя платок, стёрла с его щеки большую часть целебной мази Уэнсдей. — Боль — это напоминание, Тайлер. Напоминание о том, кто ты есть на самом деле и кому ты принадлежишь. Аконит притупляет чувства, а мне нужно, чтобы твои чувства были обострены до предела.       ​Рана, лишенная защиты, снова начала гореть. Тайлер почувствовал, как по щеке потекла свежая струйка крови.       ​— Ты — исключительный экземпляр, Тайлер, — Мэрилин поправила очки, вновь превращаясь в добрую учительницу ботаники. — Хайды требуют твёрдой руки. Не позволяй сентиментальности Аддамс размягчить тебя. Она играет в детектива, а мы... мы пишем историю. ​      Она направилась к выходу, но у двери остановилась.       ​— Ах да. Смой остатки этой гадости и не накладывай повязку, пусть саднит. Это поможет тебе оставаться в тонусе до полнолуния.       ​Колокольчик звякнул снова, провожая её. Тайлер остался стоять посреди пустой кофейни. Он коснулся щеки. Мазь Уэнсдей исчезла, оставив лишь фантомное ощущение холода, но рана, нанесенная Мэрилин, рваная, глубокая, помеченная её когтями горела адским огнем.       ​Он посмотрел на свою руку. Пальцы дрожали, но теперь не от страха, а от чего-то тёмного и тяжёлого, поднимающегося со дна души. Он не знал, кого ненавидит больше: Мэрилин за то, что она делает с ним, или себя за то, что позволил Уэнсдей увидеть свою слабость.       Тайлер закрылся в тесной уборной для персонала. Здесь воняло хлоркой и сыростью, а единственная лампочка под потолком гудела, как растревоженный улей, периодически мигая и погружая комнату в грязно-жёлтый полумрак. ​Он включил ледяную воду, кран чихнул ржавчиной, прежде чем выплюнуть струю. Тайлер плеснул воду в лицо, смывая остатки дорогого аконита и собственной крови. Вода в раковине окрасилась в бледно-розовый и закрутилась в воронку, унося с собой единственное доказательство того, что Уэнсдей Аддамс вообще способна на заботу.       «Пусть саднит», — сказала Торнхилл.       «Я бы с удовольствием зарисовала стадии разложения», — сказала Уэнсдей.       ​Два голоса звучали в его голове канонадой. Один требовал подчинения через боль, второй предлагал боль как объект исследования. Но почему-то холодная отстраненность Уэнсдей казалась сейчас более человечной, чем приторная забота Мэрилин.       ​ Тайлер плеснул ледяной водой в лицо, смывая пот. Когда он выпрямился, капля воды медленно скатилась по виску. В мутном, треснувшем стекле отражался обычный парень, но стоило моргнуть и иллюзия рассеивалась.       ​Свет над головой задрожал, лампочка издала болезненный треск на долю секунды тьма сгустилась, и зрачки в отражении расширились, То, другое лицо, не выглядело усталым, оно выглядело голодным.       ​Тайлер глубоко вдохнул. Воздух в тесной ванной казался пропитанным аконитом. От него у оборотней шла кровь, а у него... У него он вызывал лишь сладкую дрожь возбуждения. Это был запах превосходства. Запах охоты. Отражение знало это и довольно скалилось, приглашая наконец перестать притворяться. ​      — Заткнись, — прошипел Тайлер сквозь зубы с пугающей ясностью понимая, что приказывает не монстру, а жалким остаткам собственной совести. ​      Дверь кофейни снова открылась. Тяжелые шаги, звяканье ключей на поясе, шумное дыхание. Шериф Галпин.       ​Тайлер натянул улыбку «послушного сына и прилежного работника» и вышел из уборной.       ​Отец уже сидел за своим обычным столиком, устало потирая переносицу. Форма на нём сидела мешковато, словно он похудел за последние недели, пытаясь поймать неуловимого монстра, который каждую ночь возвращался в его собственный дом.       ​— Привет, пап, — Тайлер встал за стойку, пряча дрожащие руки за спину. — Тебе как обычно? Чёрный, без сахара, и пончик с глазурью? ​      Донован Галпин поднял взгляд. Его глаза, обычно цепкие, сегодня были затуманены усталостью. Он скользнул взглядом по лицу сына и нахмурился.       — Господи, Тайлер. Что с лицом?       — Я же говорил... — начал Тайлер, но осёкся. Он ничего не говорил отцу. Это ложь предназначалась Уэнсдей. — Просто ударился. В подсобке бардак, я зацепился за дверцу шкафа. ​      Шериф тяжело вздохнул, барабаня пальцами по столу.       — Тебе надо быть осторожнее, сынок. У нас в городе и так хватает трупов и крови, не хватало еще, чтобы я возил тебя в травмпункт из-за твоей же неуклюжести. ​      «Неуклюжесть». Тайлер едва сдержал истерический смешок. Если бы отец знал, с какой грацией его сын может выпотрошить туриста за считанные секунды, он бы никогда больше не повернулся к нему спиной.       ​— Я буду осторожнее, пап. Обещаю.       ​Он отвернулся к кофемашине. Привычные движения успокаивали. Холдер, темпер, пролив, взбивание молока. Пар зашипел, скрывая Тайлера от внимательного взгляда отца. Он налил эспрессо в чашку, добавил молоко и вдруг его рука замерла. Воспоминание о холодных пальцах Уэнсдей на его щеке вспыхнуло с новой силой, перекрывая саднящую боль от когтей Торнхилл.       ​«Пока не научишься делать идеальный латте-арт в форме черепа...». ​      Тайлер взял питчер. Его движения стали плавными, сосредоточенными. Тонкая струйка молочной пены легла на темную поверхность кофе. Круг. Две впадины для глаз, треугольник носа. Это было далеко от идеала, скорее напоминало кривую рожицу привидения, чем анатомически верный череп, но это был первый раз, когда он сделал что-то не по инструкции, не для клиентов, не для отца, и, даже не по приказу Торнхилл. ​      Он поставил чашку перед отцом, но повернул её так, чтобы рисунок смотрел в сторону. Шериф даже не заметил, сразу сделав большой глоток и уничтожив молочное творчество.       ​— Спасибо, сынок, — буркнул он. — Кстати, мэр снова давит насчет комендантского часа. Думаю, сегодня тебе стоит закрыться пораньше. Не нравится мне этот дождь в такую погоду, всякая нечисть лезет из нор.       ​Тайлер опёрся о стойку, чувствуя, как рана на щеке пульсирует в такт его сердцу.       — Хорошо, пап. Я закроюсь пораньше.       ​Он посмотрел в окно. Дождь всё так же заливал улицы Джерико, превращая мир в размытое серое пятно. Где-то там, в академии Невермор, Уэнсдей Аддамс, вероятно, сейчас писала свой роман или точила ножи. А где-то в оранжерее Мэрилин Торнхилл выращивала свои ядовитые цветы.       ​Тайлер коснулся щеки, боль была острой, но теперь она казалась ему чем-то вроде топлива. Он был монстром на поводке, да, но сегодня он понял одну важную вещь: даже у монстра могут быть свои собственные секреты. ​