Часть 2

      Дождь снаружи усилился, превратившись в настоящий ливень. Тайлер перевернул табличку "закрыто" и запер дверь на замок.       Он начал протирать столы, двигаясь на автомате. Мышцы ныли, а скула, лишённая спасительного холода мази Уэнсдей, горела так, словно Мэрлин до сих пор держала там свой палец. Зверь внутри бунтовал и сходил с ума, ему не нравилась боль. Ему хотелось выйти наружу, найти источник угрозы и разорвать его на части. Но Тайлер знал: Нельзя. Не здесь. Не сейчас. Внезапно свет в зале мигнул и погас, остался только свет от уличных фонарей, пробивающийся сквозь мокрое стекло.       ​— Отличная атмосфера для убийства, ​— раздался голос из темноты.       Тайлер резко развернулся, сердце пропустило удар. Уэнсдей сидела на своём обычном месте, в полумраке её лицо каазлось белой фарфоровой маской.       ​— Ты ... Ты всё ещё здесь? ​— выдохнул Тайлер. ​— Я думал ты ушла, я же видел, как ты вышла. ​      — Я вернулась через служебный вход, пока ты был занят самобичиванием в уборной, ​— спокойно ответила она, вставая. ​— Замки в этом заведении открываются за четыре секунды. Тебе стоит задуматься о системе безопасности.       ​— Зачем ты вернулась, Уэнсдей? ​ ​      — Я пришла к выводу, что переоценила способность своего организма функционировать без дополнительной стимуляции, ​— произнесла она. Голос прозвучал пугающе на фоне шума дождя. ​— Мне квад со льдом! У меня творческий кризис, а холод стимулирует синапсы.       Тайлер кивнул, всё ещё не в силах вымолвить ни слова. Он подошёл к кофемашине. Его руки, которые только что сжимались в кулаки от ярости и унижения, теперь предательски дрожали... Он потянулся за холдером, но пальцы соскользнули, металл ударился о металл с резким, визгливым лязгом, разрезавшим тишину пустого кафе. Тайлер попытался перехватить чашку, но его пальцы дрогнули.       Внутри Тайлера под кожей выл зверь , он царапал рёбра изнутри, требуя свободы, крови и хаоса. Человеческая же часть Тайлера, измотанная и жалкая жаждала лишь одного: свернуться в позе эмбриона в самом тёмном углу и исчезнуть.       Внезапно рядом с ним возникла Уэндей, он даже не услышал её шагов. Прежде чем, Тайлер успел отдёрнуть руку, скрывая свою слабость, она перехватила его запястье, её пальцы сомкнулись на его коже ледяным стальным кольцом.       ​— Твоя парасимпатическая нервная система явно капитулировала, ​— констатировала она ровным, лишённым эмоций голосом. Тёмные глаза Уэнсдей изучали дрожь его пальцев с интересом патологоанатома, рассматривающего редкую мутацию тканей. — Тремор такой амплитуды делает выполнение мелкой моторики нецелесообразным. Ты скорее ошпаришься кипятком, чем нальёшь эспрессо, а мне не нужен бариста с термическими повреждениями третьей степени...запах палёной плоти имеет отвратительное свойство перебивать аромат колумбийской обжарки.       Не давая ему времени на ответ, она развернула его руку ладонью вверх. Большой палец Уэнсдей нашупал точку чуть выше сгиба запястья, между сухожилиями и надавил на неё.       Тайлер судорожно втянул воздух, боль была острой, но короткой, и тут же сменилась странным, ватным онимением, которое тяжёлой волной разлилось от кисти до самого локтя. Дрожь мгновенно прекратилась, словно кто-то выдернул шнур из розетки. ​      — Я временно заблокировала проводимость срединного нерва, — пояснила Уэнсдей, отпуская его руку, но не отводя взгляда. ​— Ты потеряешь тактильную чуствительность в фалангах в ближайшие двадцать три минуты, но функциональность мышц сохранится. Действуй.       Тайлер моргнул, глядя на свою руку. Она висела плетью, но пальцы сгибались. Впервье за час его тело принадлежало только ему.       — Спасибо.... ​— выдохнул он, чувствуя, как к горлу подступает ком благодарности. ​      — Не трать кислород на синтиментальность, ​— оборвала она. ​— Я просто устраняю неисправность механизма. В данный момент ты ​— оборудование, обеспечивающее меня кофеином. А я не терплю поломок.       Тайлер механически приготовил квад, с удивлением отмечая, как послушно тело выполняет заученные команды, пока разум всё ещё блуждал в тумане паники. Когда он поставил перед Уэнсдей квад, она даже не обратила внимание на напиток. Она щёлкнула фонариком, который достала из рюкзака.       ​— Сядь.       ​— Уэнсдей, мне правда нужно закрываться, я должен.... ​      — Сядь, ​— повторила она. Уэнсдей не повысила голос, но в нём зазвучала свинцовая тяжесть, с которой судьи зачитывают смертный приговор, не подлежащий обжалованию.       Тайлер опустился на стул, чувствуя себя маронеткой, у которой внезапно подрезали нити. Свет фонарика ударил в глаза, заставляя шуриться. Уэнсдей подалась вперёд, вторгаясь в его личное пространство. Её взгляд, тёмный и острый, как скальпель, впился в его левую скулу. ​​      — Моя мазь, — произнесла она тихо. Воздух между ними наэлектризовался. — Её нет. Рана снова кровоточит, края воспалены. Выглядит так, будто эпидермис намеренно раздражали грубым трением.       ​Тайлер отвел взгляд, уставившись в темноту за окном.       — Я просто умылся холодной водой, она, наверное, смыла слой...       ​— Ложь, — отрезала Уэнсдей. Слово упало, как гильотина. Она наклонилась ещё ближе, бесцеремонно принюхиваясь к его лицу, словно ищейка, взявшая след. — От тебя пахнет хлоркой, окислившимся железом и... — она замерла, её ноздри хищно раздулись. — Приторной, тошнотворной сладостью. Олеандр и тепличные розы. Запах разложения, который пытаются замаскировать под цветочную композицию на похоронах.       Тайлер сглотнул. Сердце гулко забилось где-то в горле, отдаваясь в висках. Она знала. Она видела слишком много. ​      — Здесь кто-то был, — продолжила она, не моргая. Её голос стал тише, но в нем появилась опасная, вибрирующая нота. — Кто-то, кто заставил тебя смыть лекарство. Это иррационально, деструктивно и контрпродуктивно. Я расцениваю уничтожение результатов моего труда как личное оскорбление, а я не прощаю оскорблений.       Она потянулась к своему рюкзаку, на мгновение Тайлеру показалось, что она достанет нож или банку с ядовитыми скорпионами, но на свет появился широкий рулон плотного черного материала и медицинские ножницы. ​      — Что это? — его голос дрогнул.       ​— Кинезиотейп, — ответила она буднично, примеряясь ножницами к ленте. — Используется для фиксации поврежденных мышц у профессиональных атлетов и для надёжного связывания жертв у серийных убийц. Универсальная вещь в моем арсенале. Но конкретно этот рулон пропитан специальным адгезивным составом на основе эпоксидной смолы. ​      Она встала, обошла стол и снова оказалась рядом — пугающе близко.       — Не дёргайся, иначе я случайно отрежу тебе мочку уха.       Она отрезала два куска ленты. В этот раз в её движениях не было той странной мягкости, с которой она наносила мазь. Движения были точными, резкими, почти грубыми. Она заклеила рану на его скуле крест-накрест. Получился чёрный крест на бледной коже. Клей мгновенно схватился, стягивая края раны с силой, граничащей с болью.       ​— Это не лечение, Тайлер. Это герметизация, — сказала она, глядя на свою работу с мрачным удовлетворением. — Эту конструкцию невозможно снять без специального растворителя или хирургического вмешательства, не сорвав при этом верхний слой дермы. Так что, если этот кто-то снова попросит тебя "смыть грязь", можешь передать им, что попытка сделать это оставит тебя без лица. А лицо тебе еще может пригодиться.       ​Тайлер коснулся пальцами чёрного креста на щеке. Жёсткий, шершавый материал. Он ощущался как щит —странный, пугающий, но абсолютно надёжный барьер. Торнхилл хотела, чтобы рана «саднила», чтобы он помнил боль. Уэнсдей просто заклеила её намертво, лишив боль доступа к кислороду, запечатав уязвимость под слой чёрной брони.       Уэнсдей вернулась на своё место и раскрыла толстый блокнот в кожаном переплёте.       ​— Уэнсдей, правда, тебе не стоит... — начал было Тайлер, хотя ужас перед перспективой остаться одному, с эхом голоса Торнхилл и воем Зверя, сковывал его внутренности.       — Интенсивность осадков увеличилась на 40%, — перебила она, даже не взглянув в сторону окна, по которому хлестали потоки воды. — Вероятность того, что я промокну до нитки и заработаю двустороннюю пневмонию по пути в общежитие, составляет 85%. Хотя лихорадочный бред часто дарит интересные видения, сейчас у меня нет времени на болезнь. Я пережду здесь.       Уэнсдей достала ручку, щёлкнула колпачком, но писать не начала. Она посмотрела на Тайлера взгляд был тяжелым, сканирующим, удерживающим его в реальности.       ​— Кроме того, ты выглядишь так, будто находишься на грани кататонического ступора. Если ты потеряешь сознание и разобьёшь голову об пол, мне придется тащить твоё тело, а это лишняя физическая нагрузка. Мне нужен функционирующий привратник, который откроет дверь утром. Так что сиди здесь и не мешай мне работать.       Уэнсдей начала что-то быстро, размашисто писать.       В кофейне воцарилась тишина, нарушаемая лишь шумом дождя и агрессивным скрипом.       Тайлер положил онемевшую руку на стол. Чёрный крест на щеке тянул кожу, напоминая о её присутствии, о её странной, искаженной, но неоспоримой защите. Она не смотрела на него, полностью погруженная в свои мрачные фантазии, но Тайлер знал: она не уйдет.       И впервые за этот бесконечный, кошмарный день Зверь внутри него затих. Чудовище, которое боялось только силы, успокоилось, свернувшись у ног этой маленькой, пугающей девушки, которая чинила людей так же хладнокровно и безжалостно, как другие ломают кукол.       Снаружи бушевала стихия, ветер швырял горсти дождя в витрину, пытаясь пробиться внутрь, но этот шум казался далёким, словно доносился из другого измерения. Реальным был только сухой, ритмичный скрип ручки по бумаге.       ​Уэнсдей писала с пугающей интенсивностью она не делала пауз, чтобы обдумать фразу; слова, казалось, вылетали из-под её пера, как пули из пулемёта. Тайлер наблюдал за ней из-под полуопущенных ресниц. Её бледное лицо казалось высеченным из мрамора, а чёрные косы — двумя змеями, уснувшими на плечах. ​      Она была якорем, единственной точкой в этой вселенной, которая не искажалась и не пахла гнилыми цветами как Мэрилин Торнхилл. ​      Спустя, кажется, целую вечность, Тайлер рискнул нарушить тишину. Его голос прозвучал хрипло, как несмазанная петля:       — О чём ты пишешь?       ​Ручка замерла. Уэнсдей медленно подняла глаза, в их глубине не было раздражения, только холодный расчёт.       — Вайпер де ла Муэрте обнаружила, что предательство имеет вкус миндаля и цианида, — произнесла она ровно. — Я описываю сцену вскрытия, в ходе которого она понимает, что сердце жертвы было удалено задолго до наступления физической смерти. Метафорически, разумеется. Хотя анатомические подробности я сохраняю.       ​Тайлер нервно усмехнулся, но смех застрял в горле.       — Звучит... жизнеутверждающе. ​      — Любая правда жизнеутверждающая. Иллюзии — вот что вызывает сепсис души.       ​Она отложила ручку и потянулась к стакану с эспрессо. Уэнсдей сделала большой глоток, даже не поморщившись. Для неё кофе был не удовольствием, а топливом для когнитивных процессов. ​      — Твой пульс, — внезапно сказала она, ставя стакан обратно.       ​— Что? — Тайлер растерялся.       ​— Я слышу его отсюда. Твоя сонная артерия пульсирует с частотой, превышающей сто двадцать ударов в минуту. Это непродуктивно. Тахикардия ускоряет метаболизм, и ты быстрее сжигаешь остатки глюкозы, что приведет к гипогликемическому шоку и повторному тремору. ​      Она снова полезла в свой бездонный рюкзак. На этот раз она извлекла оттуда небольшую плитку шоколада, завёрнутую в чёрную фольгу.       ​— Съешь. ​      Тайлер посмотрел на шоколад.       — Уэнсдей, я не голоден, меня тошнит от...       ​— Это 99% какао с добавлением перца чили и морской соли. Вкус отвратительный, как сама жизнь, но он перезапустит твои рецепторы и поднимет уровень сахара. Ешь. Это не просьба, Тайлер. Это медицинское предписание.       ​Он послушно взял плитку. Пальцы левой руки всё еще были ватными, но чувствительность понемногу возвращалась, сменяясь покалыванием тысячи иголок. Он отломил кусочек. Горечь обожгла язык, за ней последовала острота перца. Это было резко, бодряще и начисто смыло тот приторный фантомный привкус роз, который преследовал его весь вечер. ​      Уэнсдей внимательно следила за тем, как он жует. Её взгляд скользнул по чёрному кресту тейпа на его щеке, проверяя надежность фиксации.       ​— Тебе лучше, — утвердительно кивнула она. — Зрачки сузились до нормального размера, дыхание стабилизировалось. Ты больше не похож на загнанное животное, готовое перегрызть себе лапу, чтобы выбраться из капкана.       ​— Благодаря тебе, — тихо ответил он.       ​— Не переоценивай мою роль. Я лишь обеспечила техническое обслуживание. Твой организм обладает достаточным ресурсом для самовосстановления, просто его система управления дала сбой.       ​— Почему ты осталась? — вопрос вырвался прежде, чем он успел его обдумать. — Ты ненавидишь общаться. Ты ненавидишь пустые разговоры. Ты могла бы уйти, но ты сидишь здесь и смотришь, как я ем шоколад.       ​Уэнсдей помолчала. Она аккуратно закрыла свой блокнот, проведя ладонью по кожаной обложке. ​      — Мой отец, — начала она неожиданно, глядя куда-то сквозь Тайлера, — любит повторять, что семья — это не только кровь, но и те, кого мы выбираем соучастниками в наших преступлениях. Ты — часть моего расследования, Тайлер. Ты — переменная в уравнении, которое я пытаюсь решить. Оставлять ценный актив в нестабильном состоянии без присмотра, было бы стратегической ошибкой.       ​Она подалась вперёд.       ​— Кроме того, — добавила она чуть тише, и в её голосе промелькнуло что-то, отдаленно напоминающее человеческое тепло, пусть и пропущенное через призму её мрачного мировосприятия, — мне не нравится, когда кто-то другой ломает мои вещи, или моих союзников. Если тебя кто-то и уничтожит, Тайлер Галпин, то это буду я, и только тогда, когда я сочту это необходимым... ​      Тайлер смотрел на неё, и странное чувство покоя накрыло его с головой. Это было извращённое, мрачное обещание, но в нём было больше честности, чем во всех сладких речах Торнхилл. Уэнсдей не обещала спасти его душу. Она обещала, что никто другой не посмеет его тронуть. Зверь внутри, услышав эту декларацию собственности, удовлетворенно заворчал и окончательно улегся спать. Ему нравилась эта маленькая девочка. Она пахла опасностью большей, чем он сам.       ​— Спасибо,— Тайлер слабо улыбнулся, и в этот раз улыбка коснулась глаз. — Я постараюсь не сломаться до твоего особого распоряжения.       ​— Разумно, — кивнула Уэнсдей. — А теперь молчи. Мне нужно закончить главу, где Вайпер эксгумирует прошлое. Тишина в этом помещении наконец-то стала приемлемой.       ​Она снова открыла блокнот. Тайлер откинулся на спинку стула, слушая шум дождя и скрип её ручки. Чёрный крест на щеке горел, напоминая о том, что он помечен. Теперь он знал: что бы ни случилось завтра, эту ночь он переживет. Потому что рядом с ним сидела сама Смерть, и сегодня она была на его стороне.        Рассвет просочился в кофейню, дождь снаружи стих, оставив после себя мир, укутанный в плотный, серый туман. Тайлер проснулся первым. Шея затекла, во рту пересохло, но, к его удивлению, он чувствовал себя отдохнувшим. Зверь внутри, обычно скребущийся на рассвете, спал глубоким сном без сновидений. ​Тайлер повернул голову, Уэнсдей спала напротив.       Зрелище было пугающе прекрасным. Она не шевелилась, её грудная клетка вздымалась так редко, что любой врач констатировал бы кому. Сложенные руки служили подушкой, щека прижата к переплету блокнота. В бледном утреннем свете она выглядела не спящей, а усопшей — фарфоровая кукла, забытая в склепе.       Тайлер медленно выдохнул. В помещении было холодно, утренняя сырость пробралась сквозь старые рамы. Он заметил, как едва уловимо подрагивают её плечи под тонкой черной тканью униформы.       Стараясь не шуметь, он стянул через голову свою плотную, объёмную толстовку, оставшись в одной футболке. В руках осталась тяжелая, теплая ткань. На секунду Тайлер замер, критически осматривая вещь.       ​К счастью, толстовка была угольно-чёрной, давно выцветшей от стирок, без единого цветного принта, надписи или даже яркого шнурка на капюшоне. Он прекрасно помнил её слова об «аллергии на цвет» и о том, что яркие оттенки якобы вызывают у неё некроз тканей. Рисковать здоровьем Уэнсдей или, что вероятнее, попасть под её убийственное раздражение из-за неудачного подбора гардероба было бы глупо.       ​Убедившись, что этот кусок текстильного мрака достаточно безопасен и не оскорбит её эстетические чувства, он шагнул к столу. Осторожно, словно сапёр, работающий с миной, он накрыл её плечи. Ткань легла мягко, сохраняя тепло его тела и идеально сливаясь с её монохромным силуэтом, затем его взгляд упал на её правую руку, Даже во сне пальцы Уэнсдей судорожно сжимали ручку, вдавливая её в бумагу. Костяшки побелели от напряжения. Если она проснётся так, спазм в кисти не даст ей нормально функционировать полдня.       Тайлер замер. Касаться Аддамс без разрешения было сродни попытке погладить гадюку, но желание помочь пересилило инстинкт самосохранения. ​      Он протянул руку, его пальцы, всё еще хранящие легкое онемение после её ночной «терапии», коснулись ледяной ладони Уэнсдей. Очень медленно, миллиметр за миллиметром, он разжал её хватку. Ручка с тихим стуком выскользнула на страницу. Тайлер аккуратно отвел её пальцы в сторону, расправляя их, и закрыл ручку колпачком.       — Спасибо, — прошептал он в тишину, глядя на её спокойное лицо. — За то, что не ушла.       ​В ту же секунду глаза Уэнсдей открылись, без сонливости, без моргания. Просто мгновенный переход из режима гибернации в полную боевую готовность. Тайлер отдернул руку, словно обжегшись.       — Прости. Я... ты замёрзла. И у тебя сводило руку.       ​Уэнсдей медленно выпрямилась. Большая чёрная толстовка сползла, но но она инстинктивно поймала её. Холод пробирал до костей, и тепло чужой одежды оказалось единственным спасением. Не говоря ни слова, она надела её утопая в ткани. Толстовка была ей велика размера на три, капюшон падал на глаза, но она пахла кедром и кофе, и это было... приемлемо.       ​— Нам пора, — Тайлер встал, его уши покраснели от смушения — Если Энид проснётся...       ​— Она инициирует поисковую операцию с привлечением цветных маркеров и социальных сетей. Ты прав, этого нельзя допустить.       ​Уэнсдей быстро захлопнула блокнот, сунула его и ручку в рюкзак. Она двигалась с такой целеустремленностью, что напрочь забыла о пальто, висящем на соседнем стуле. Её мысли уже были в Неверморе, просчитывая маршруты отхода.       Они вышли из кофейни. Тайлер запер дверь, и они побежали к машине. Чёрное пальто Уэнсдей так и осталось висеть в пустом зале, похожим на тень своей хозяйки.       Старый «Шевроле» Тайлера пробирался сквозь туман. Лес вокруг был тихий и зловещий.       Уэнсдей сидела на пассажирском сиденье. В огромной толстовке Тайлера она казалась еще меньше, но её взгляд оставался таким же холодным и анализирующим. Она не знала, что сидела рядом с тем, кого искала, и рассуждала о погоде и психологии. ​      — Твой уровень кортизола всё еще зашкаливает, — нарушила она тишину, не поворачивая головы. — Ты вцепился в руль так, будто ожидаешь, что дорога попытается тебя убить.       Тайлер судорожно разжал пальцы, затем снова сжал руль.       — Я просто... Я чувствую себя странно, Уэнсдей. Иногда мне кажется, что я схожу с ума. Что внутри меня что-то сломано, и я не могу это починить. Будто я теряю контроль над... самим собой.       Уэнсдей наконец повернулась к нему, её глаза блеснули интересом. Она видела в нём очередную загадку с «прошлым», изгоя среди нормальных. ​      — Безумие — это не поломка, Тайлер. Это альтернативный способ функционирования, — произнесла она своим ровным тоном. — Ты пытаешься вписаться в шаблоны этого города, быть «хорошим сыном шерифа», варить кофе и улыбаться туристам. Это подавление вызывает внутренний конфликт.       ​— И что мне делать? — он бросил на неё быстрый, испуганный взгляд. — Перестать сдерживаться? ​      — Перестать извиняться за то, кто ты есть, — жестко ответила она, поправляя сползающий рукав его толстовки. — У тебя есть тьма, Тайлер. Я знаю, что ты сделал с фреской Ксавье. В тебе есть агрессия. Общество требует, чтобы ты её стыдился. Я считаю стыд бесполезной эмоцией.        Тайлер сглотнул. Сердце забилось быстрее. Она говорила о подростковом бунте и драках, но для него эти слова значили совсем другое.       ​— Ты думаешь, это... нормально? — тихо спросил он. — Быть злым? ​      — Я думаю, что мир делится на волков и овец, — Уэнсдей чуть склонила голову, изучая его профиль. — Ты пытаешься блеять, чтобы тебя не трогали, но у тебя зубы хищника. Это лицемерие утомляет. Не бойся своей тени, Тайлер. Если кто-то попытается загнать тебя в угол — кусай.       Тайлер молчал. Её слова падали в его сознание, как искры в сухую траву. Она не знала про Хайда. Она думала, что дает совет «проблемному подростку». Но по сути, она только что дала индульгенцию монстру.       ​— Спасибо, — выдохнул он, и на его губах появилась едва заметная, странная улыбка. — Я запомню. «Кусать».       ​— Метафорически, разумеется, — уточнила она безразлично. — Каннибализм в современном обществе порицается, хотя с точки зрения утилизации ресурсов он вполне логичен.       Тайлер остановил машину. Они вышли из машины. Утрений холод мгновенно ударил в лицо, заставляя кожу покрыться мурашками. Тайлер посмотрел на Уэнсдей и нахмурился.       ​— Твое пальто, чёрт, ты забыла его в кофейне. Оно осталось на стуле.       Уэнсдей замерла. Она оглядела себя: мешковатая толстовка, школьная юбка, тяжелые ботинки. Пальто действительно отсутствовало. Видимо, её мозг, занятый построением теорий, счёл верхнюю одежду несущественной деталью при экстренной эвакуации.       — Возвращаться иррационально. Лишние пять миль пути увеличивают риск того, что меня заметят, на 90%, — сухо констатировала она, плотнее кутаясь в его одежду. — Я конфискую этот элемент твоего гардероба. Он не эстетичен, но функционален. Отсутствие цвета и запах дешевого кофе меня устраивают.       Тайлер слабо улыбнулся.       — Хорошо. Носи. Тебе... Идет чёрный.       ​— Чёрный идет всем, у кого есть вкус, остальным остается носить пастельные тона и страдать от собственной никчемности.       Машину пришлось оставить у старой просеки, и до стены нужно было пройти еще метров двести через густой подлесок. Утро было тихим, мертвым.       Тайлер шёл на полшага позади, инстинктивно прикрывая её спину. Он смотрел, как маленькая фигурка в его огромной толстовке пробирается сквозь серую дымку. Капюшон скрывал её лицо, рукава болтались, делая её похожей на духа леса. Ей было трудно идти в тяжелых ботинках по скользкой грязи, но она не замедлила шаг и не попросила помощи.       Они шли в полном молчании, но это была не та неловкая тишина, что висит между незнакомцами. Это была комфортная, сообщническая тишина двух людей, возвращающихся с места преступления или, с тайного свидания. Для Тайлера разница между этими понятиями сейчас стёрлась.       Наконец, впереди, сквозь пелену тумана, проступили очертания школьной стены, в этом месте кладка была старой, неровной и густо увитой плющом, корни которого уходили глубоко в землю.       ​— Здесь, — тихо сказала Уэнсдей, останавливаясь.       ​Тайлер подошёл вплотную к стене, оценивая высоту, затем повернулся к ней и сцепил пальцы в замок, предлагая опору.       ​— Я подсажу.       ​Уэнсдей без колебаний поставила ногу в тяжелом ботинке в его ладони. Она была легкой, но в каждом её движении чувствовалась сжатая пружина. Тайлер выпрямился, поднимая её выше. Когда она потянулась к каменному выступу, огромная толстовка задралась. Тайлер, повинуясь инстинкту — или, возможно, желанию продлить контакт, — перехватил её за талию, страхуя. Его ладони легли поверх плотной черной ткани, ощущая тепло её тела на секунду они замерли. ​       — Тайлер, не позволяй никому сорвать защиту. Рана должна зажить под моим контролем.       — Я буду ждать следующего... техобслуживания, — выдохнул он, не отпуская её талию до последней секунды.       Уэнсдей ничего не ответила. Она ловко подтянулась на руках и бесшумно, перелезла через стену. Тайлер остался стоять внизу, прижавшись спиной к влажному, холодному камню стены. Он стоял в одной футболке посреди утреннего тумана, но ему было жарко. Чёрный крест на щеке горел, как клеймо, а руки всё ещё помнили её тяжесть.       В пятидесяти метрах от него, скрытый густой тенью векового дуба, стоял Ксавье Торп.       ​Он вышел на пробежку, чтобы заглушить голос собственной тревоги, но наткнулся на то, что было хуже любого ночного кошмара. Он стоял, вжавшись в кору дерева, и забыл, как дышать.       ​Он видел их задолго до того, как они подошли к стене. Видел, как они шли через лес рядом, словно единое целое. Видел, как Тайлер смотрел на её спину с этой невыносимой смесью преданности и обожания, видел, как его руки касались её талии, и она не сломала ему пальцы, не оттолкнула. Но самым страшным было другое. Уэнсдей была в его одежде. В этой бесформенной, заношенной чёрной толстовке, которую Ксавье видел на Тайлере сотню раз в городе. Она буквально утопала в ней, длинные рукава скрывали кисти рук, это выглядело пугающе интимно. Словно она провела у него всю ночь. Словно она надела его вещь, чтобы сохранить его запах на своей коже, унести частицу его тепла в свою холодную комнату.       Она приняла его помощь, приняла его одежду, она приняла его. ​      Ревность, горячая и едкая, как кислота, разлилась в груди Ксавье, выжигая остатки надежды. Его руки сжались в кулаки с такой силой, что ногти прорвали кожу ладоней, но он не почувствовал боли.       ​Он хотел закричать, выбежать из укрытия, сбить эту мечтательную улыбку с лица Галпина, встряхнуть Уэнсдей за плечи и спросить, понимает ли она, что творит. Но он остался на месте, парализованный осознанием своего поражения.       ​— Ты идиотка, Уэнсдей, — прошептал он в пустоту срывающимся голосом, в котором были слёзы ярости. — Ты сама впустила монстра, и теперь ты носишь его шкуру. ​      Глаза Ксавье потемнели. Он резко развернулся и быстрым шагом направился прочь от стены, вглубь школьного парка, унося с собой холодную, тяжёлую ненависть, которая теперь заполнила то место, где раньше жила любовь.