Часть 5.2

      В кабинете доктора Валери Кинботт пахло лавандой, ромашковым чаем и профессиональным сочувствием. Этот запах всегда вызывал у Тайлера лёгкую тошноту, но сегодня он едва его замечал. ​Тайлер сидел в глубоком, мягком кресле, закинув ногу на ногу. Он выглядел расслабленным, но внутри него происходили тектонические сдвиги.       ​— Тайлер, — мягкий, вкрадчивый голос доктора Кинботт вывел его из задумчивости. — Ты сегодня кажешься... другим. Более заземлённым. Мы можем поговорить о том, что изменилось?       ​Валери пододвинула к нему чашку с горячим чаем.       ​«Не пей ничего, что она предложит, и не позволяй ей вводить тебя в транс», — прозвучал в его голове холодный, требовательный голос Уэнсдей.       ​Тайлер опустил взгляд на чашку, и его губы дрогнули в едва заметной, искренней улыбке. Ему пришлось прикусить внутреннюю сторону щеки, чтобы не рассмеяться в голос. Ситуация была до абсурда комичной. Гениальная Уэнсдей Аддамс, девочка, которая видела всех насквозь, искренне верила, что эта скучная, безобидная женщина в пастельном кардигане — зловещий Мастер, управляющий монстром. ​И ради того, чтобы защитить его, нормиса-бариста, от этого «монстра», Уэнсдей была готова убивать.       ​— Нет, спасибо, доктор Кинботт. Я уже пил кофе, — вежливо отказался Тайлер, отодвигая чашку.       Зверь внутри него сыто потянулся. Хайду было откровенно скучно в этом кабинете. Раньше этот психотерапевт раздражала Тайлера своими попытками копаться в его человеческих травмах, но сейчас Зверь смотрел на Валери с ленивым безразличием. Вся концентрация монстра была направлена на фантомное ощущение маленьких ледяных ладоней, скользящих по затылку.       — Знаете, доктор, — Тайлер поднял глаза на Кинботт, и в них на секунду мелькнуло что-то тёмное, дикое, от чего Валери инстинктивно вжалась в спинку своего кресла. — Я думаю, что наконец-то нашёл человека, который понимает меня. Целиком. Со всеми моими... недостатками.       — Это прекрасно, Тайлер, — Валери быстро взяла себя в руки и тепло улыбнулась, делая пометку в блокноте. — Социализация и принятие — ключевые факторы в преодолении травмы потери. Эта девушка... она из местной школы?       ​— Из Невермора, — ответил он.       — Наше время вышло, Тайлер, — доктор Кинботт захлопнула блокнот и тепло улыбнулась. — Ты делаешь огромные успехи. Я горжусь тобой.       Тайлер вышел из кабинета и направился к своей машине, припаркованной в небольшом переулке за клиникой.       Он уже достал ключи, когда нос уловил до тошноты знакомый запах.       Тайлер замер. Мышцы спины мгновенно напряглись. ​      Мэрилин Торнхилл вышла из-за мусорных баков. На ней не было её цветастых очков, а лицо, обычно круглое и добродушное, сейчас напоминало хищную маску.       ​— Мисс Торнхилл, — Тайлер медленно повернулся к ней, пряча ключи в карман. Его голос был ровным, но внутри всё подобралось для броска.       — Не смей говорить со мной этим тоном! — прошипела она, делая шаг вперёд. — Я оставила тебе подарок в твоём стакане с водой сегодня днём. Идеальную дозу, чтобы напомнить тебе, кто ты такой. Но ты не выпил её. Вместо этого ты позволил этой мерзкой девчонке Аддамс лапать себя на глазах у всех! Ты забыл, кому принадлежишь, мальчик, — Торнхилл подошла вплотную, её глаза безумно сверкали. — Я твой Мастер! Я могу заставить тебя корчиться от боли прямо здесь, на асфальте.       ​Она резко вскинула руку и с садистской силой вцепилась в его плечо, точно туда, где под курткой скрывались глубокие ссадины после обрушения в шахте.       ​Тайлер судорожно втянул воздух сквозь стиснутые зубы. Вспышка боли была ослепительной. Но за ней не последовало привычного парализующего ужаса подчинения.       ​Обычно голос Мастера подавлял волю Тайлера, заставляя Хайда падать на колени. Но сейчас Зверь не собирался скулить. Он вспомнил, как Уэнсдей бережно обрабатывала эти самые раны. Хайд вдруг осознал, что поводок, который держала Торнхилл, истлел. ​      Монстр внутри взревел, требуя разорвать горло этой женщине. Одно движение, один взмах когтей и она больше никогда не посмеет ему угрожать. Но человеческая часть Тайлера, хитрая и расчётливая, резко дёрнула стоп-кран.       ​«Нельзя. Если мы убьём её сейчас, мы выдадим себя. Нужно играть».       Тайлер мгновенно заставил себя ссутулиться, симулируя ту самую покорную слабость, которую ожидала увидеть Торнхилл. Он опустил голову, тяжело задышал и позволил ей думать, что её хватка всё ещё причиняет ему мистическую боль подчинения.       ​— Простите... — выдавил он хрипло, мастерски изображая страх и покорность. — Я не хотел... Это просто прикрытие. Чтобы не вызывать подозрений. Я должен быть как все.       ​Он ни словом не упомянул о том, что Уэнсдей ведёт расследование, или о том, что между ними что-то есть. Для Торнхилл он должен был оставаться безвольным инструментом, который просто попытался сымитировать нормальную подростковую жизнь.       ​Торнхилл чуть ослабила хватку, её глаза подозрительно сузились, но вид сломленного, покорно опустившего голову парня успокоил её извращённое эго.       ​— Прикрытие? — фыркнула она, брезгливо вытирая руку о свой кардиган. — Мне не нужно, чтобы ты играл в любовь с изгоями. Мне нужно, чтобы ты был готов к приказам. Смотри не заиграйся, Тайлер. Я не потерплю неповиновения. Яд в стакане был предупреждением. В следующий раз я не промахнусь. ​      — Я помню, кто мой хозяин, — тихо ответил Тайлер, не поднимая глаз. ​      Торнхилл удовлетворённо хмыкнула и ушла. Тайлер выждал несколько секунд, прежде чем выпрямиться. Боль в плече была реальной, но внутри него бушевал восторг от того, как легко он обвёл её вокруг пальца. Он сел в машину, завёл мотор и выехал из переулка.       В пятидесяти метрах от них, припаркованная в тени деревьев, стояла патрульная машина.       ​Шериф Донован Галпин сидел за рулём, сжимая в руках остывший стакан с кофе. Он приехал сюда, чтобы тайно проследить за сыном после сеанса. Впервые за долгое время он решил проверить, как Тайлер справляется, вместо того чтобы просто читать дежурные отчёты Кинботт. ​      И то, что он сейчас видел, ломало его привычную картину мира на куски.       ​«Вы так боитесь монстра снаружи, что не замечаете, что происходит с вашим сыном внутри... По-настоящему посмотрите на него, шериф. У него шрамы, происхождение которых вы боитесь узнать».       ​Слова Уэнсдей Аддамс, брошенные ему в лицо у кофейни, звенели в ушах Донована, как похоронный колокол. Раньше он бы подумал: «О, мисс Торнхилл просто остановилась спросить Тайлера о работе или самочувствии».       ​Но сейчас Донован смотрел настоящим, полицейским взглядом. ​Он не слышал слов, но видел язык тела. Тайлер стоял ссутулившись, зажато, словно загнанный в угол зверь. Мисс Торнхилл, всегда такая милая, улыбчивая учительница вела себя как хищник.       Донован отчётливо увидел, как она резко, злобно вцепилась в плечо его сына. ​Донован видел, как Тайлер вздрогнул. Видел, как он опустил голову, явно подчиняясь угрозе.       ​Шериф дёрнулся к ручке двери, готовый выскочить из машины, вытащить пистолет и арестовать эту сумасшедшую прямо здесь, но его остановил инстинкт копа. Если он сейчас вмешается, он спугнёт её, и Тайлер, скорее всего, снова закроется, испугавшись. Донован медленно отпустил ручку двери, провожая взглядом старый Шевроле сына.       Девчонка Аддамс была права. Боже правый, она была абсолютно права с самого начала. Кто-то причинял боль его сыну. Учительница ботаники из Невермора вела себя как криминальный босс, угрожающий должнику. Она контролировала и щапугивала его.       ​— Что же ты с ним делаешь, тварь? — прошептал Донован в пустоту салона, до боли сжимая руль.       ​Внутри шерифа проснулась холодная, расчетливая ярость отца, чьего ребёнка загнали в ловушку. Он завёл мотор. Сейчас ему нужны были не скандалы, а факты. Ему нужно было понять, в какую паутину угодил Тайлер, и, чёрт возьми, ему срочно нужно было поговорить с Уэнсдей Аддамс. Потому что, как бы дико это ни звучало, эта мрачная, пугающая школьница оказалась единственной, кто действительно пытался защитить его сына.

***

      Покинув мастерскую Ксавье, Уэнсдей не пошла в общежитие. Её аналитический ум, подстёгнутый недавним выбросом адреналина и чётким осознанием угрозы, требовал действий. Если Мэрилин Торнхилл действительно была тем самым гениальным химиком-кукловодом, её логово должно было находиться вне стен школы, подальше от любопытных глаз директора Уимс.       Коттедж Торнхилл располагался на самой окраине школьной территории, почти у кромки леса. День выдался по-осеннему серым и пасмурным, но тумана, который мог бы послужить идеальным укрытием, сегодня не было. Уэнсдей пришлось передвигаться короткими перебежками, сливаясь с густыми тенями деревьев.       Она бесшумно приблизилась к крыльцу, заваленному горшками с увядающими хризантемами. Убедившись, что поблизости никого нет, Уэнсдей достала отмычки. Взлом простого английского замка средь бела дня занял у неё ровно двенадцать секунд, дядя Фестер гордился бы ею.       Дверь тихо скрипнула, впуская её внутрь. ​В доме пахло так же, как и в оранжерее: влажной землёй, удобрениями и тем самым приторно-сладким, гнилостным ароматом.       Гостиная выглядела до тошноты нормальной, залитая тусклым дневным светом из окон: цветастые пледы, книги по ботанике, кружевные салфетки. Но Уэнсдей знала, что нормальность — это всегда лишь маска. Она методично, шаг за шагом, обыскивала первый этаж, пока её внимание не привлекла старая, массивная дверь в подвал, запертая на сложный навесной замок.       Справившись с замком она спустилась по скрипучим деревянным ступеням.       Внизу, царил полумрак, и ей пришлось щёлкнуть крошечным фонариком. Луч выхватил из темноты то, что Уэнсдей и ожидала увидеть. Подвал был переоборудован в полноценную химическую лабораторию. На длинных столах стояли колбы, перегонные кубы, центрифуги и ряды тёмных стеклянных флаконов. Вдоль стен тянулись полки с сушёными травами, кореньями и банками с мутными жидкостями.       Она подошла к рабочему столу. На нём, среди хаоса пробирок, лежал открытый блокнот в толстом кожаном переплёте. Уэнсдей посветила на страницы. Почерк был аккуратным, округлым, типичным для мисс Торнхилл.       Но то, что было написано внутри, не имело ничего общего с уроками ботаники. ​Это был дневник наблюдений. И чем дальше Уэнсдей листала страницы, тем сильнее сжимались её челюсти.       ​«14 октября. Очередная вылазка в Джерико. Город по-прежнему упивается своим невежеством. Я зашла во Флюгер. Мальчик за стойкой привлёк моё внимание. Тайлер Галпин. Сын шерифа, который так рьяно ненавидит изгоев. Какая ирония. Мальчик выглядит тихим, но я вижу, как он сжимает челюсти, когда отец с ним говорит. В нём скрыта невероятная, подавленная ярость. Он — чистый холст».       Уэнсдей замерла. Её пальцы, сжимающие край страницы, побелели от напряжения. Торнхилл выбрала Тайлера не случайно. Она выслеживала его.       ​«3 ноября. Я начала собирать информацию. Травма от потери матери делает его психику невероятно хрупкой. Он так отчаянно ищет понимания и тепла, что сам идёт в руки. Я изолирую его. Немного сочувствия, пара правильно подобранных слов, и он станет тем послушным инструментом, который мне нужен».       В груди Уэнсдей начала подниматься ледяная, режущая волна гнева. Эта женщина не просто манипулировала им. Она хладнокровно вскрыла его травму, как консервную банку, и использовала его боль как рычаг.       «12 декабря. Первая фаза химического воздействия. Дозировка алкалоидов подобрана идеально. Он дезориентирован. Пытался сопротивляться. Пришлось применить физическую коррекцию, чтобы закрепить условный рефлекс подчинения. Боль отлично прочищает человеческий разум».       На фотографиях был Тайлер. Снимки были сделаны издалека, через объектив с сильным зумом. Тайлер выносит мусор у Флюгера. Тайлер сидит на крыльце своего дома. Тайлер смотрит в пустоту, сидя в машине. На каждом фото красным маркером были сделаны пометки: время, маршрут.       Это было досье сталкера. Досье маньяка, который выбрал себе жертву-нормиса и методично превращал его жизнь в ад.       Мэрилин Торнхилл совершила две критические ошибки. Первую, когда решила, что может безнаказанно играть в бога с чужими жизнями. И вторую, самую фатальную, когда решила, что может ломать того, кого Уэнсдей Аддамс уже пометила как свою собственность.       Уэнсдей хладнокровно сунула кожаный дневник и пачку фотографий в рюкзак. Оставлять улики здесь было бы непрактично.       Это дело не касалось ни некомпетентной полиции, ни директора Уимс. Это была личная вендетта.       Она аккуратно стёрла свои следы, вернула вещи на столе в первоначальный хаос и бесшумно покинула подвал.       Выйдя из коттеджа под серое, тускнеющее небо, Уэнсдей двигалась в сторону города быстрым, хищным шагом. Она решила, что никакой полиции. Шериф Галпин, при всей его проницательности, только всё испортит. Он поднимет шум, арестует Торнхилл по закону, и эта рыжая садистка найдёт способ выкрутиться. Нет, Уэнсдей сама вынесет приговор и сама приведёт его в исполнение.       Но прежде чем она начнёт выстраивать план кровавой мести, ей нужно было сделать кое-что ещё. Ей физически необходимо было увидеть Тайлера.       Колокольчик над дверью Флюгера звякнул, разрезая гул голосов немногочисленных посетителей.       Когда дверь открылась и на пороге появилась Уэнсдей, руки Тайлера на мгновение замерли над холдером. Он ожидал увидеть её собранной, резкой, готовой отдавать сухие приказы и обсуждать новые теории.       Но Уэнсдей была другой.       Она подошла к стойке не привычным чеканным шагом, а пугающе плавно. Её взгляд, обычно острый, как скальпель, сейчас был глубоким. В нём не было льда. В нём плескалась тёмная, густая, почти удушающая нежность, которую Тайлер никогда раньше не видел на её лице.       Уэнсдей не стала садиться за свой обычный дальний столик. Она остановилась прямо напротив него.       ​Затем, полностью игнорируя социальные нормы и то, что они находятся в общественном месте, она плавно обошла стойку. Тайлер едва успел удивлённо выдохнуть, когда Уэнсдей шагнула к нему вплотную и сделала то, чего он не мог представить даже в самых смелых фантазиях.       ​Она обняла его.       ​Это не было мягким, утешающим жестом. В этом не было ни капли девичьей сентиментальности. Это был захват, её руки крепко, почти болезненно обвились вокруг его торса, сминая коричневый форменный фартук, а лицо уткнулось прямо ему в грудь. Она прижалась к нему так плотно и бескомпромиссно, словно пыталась физически вдавить его в себя, отгородить от всего остального мира своими узкими плечами.        Тайлер ошеломлённо замер, но затем он обнял её в ответ, с силой прижимая к себе и зарываясь носом в её чёрные волосы. На его губах, скрытых от всех, появилась хитрая, счастливая улыбка парня, который точно знал, что вытянул самый счастливый билет в этой жизни. Он — обычный бариста, скрывающий внутри монстра, получил сердце самой опасной девочки.       Уэнсдей не произносила слов утешения, они были ей чужды. Вместо этого её правая рука, прохладная и уверенная, медленно поднялась вдоль его спины. Тайлер рвано выдохнул, мышцы под плотной тканью рубашки рефлекторно напряглись от фантомной боли, но Уэнсдей не отдёрнула руку. Она скользнула ладонью выше, к его затылку, и её бледные пальцы зарылись в его светлые кудри.       ​— Отныне, право производить над тобой пытки принадлежит только мне, — произнесла она ровно, уткнувшись в его грудь. От её тихого голоса веяло ледяным, смертоносным спокойствием. — Тот, кто оставил на тебе этот след, скоро узнает, что анатомия человека позволяет извлечь позвоночник через гортань. ​       Тайлер закрыл глаза, млея под её прохладной рукой. Истерзанный человеческий разум и кровожадный Зверь слились в одном чувстве абсолютного, слепого обожания.       Колокольчик над входной дверью издал резкий, дребезжащий звук, разрушая идеальный момент.       На пороге кофейни стоял Донован Галпин. ​       Шериф замер. Он смотрел прямо на них, на своего сына, который бережно и крепко прижимал к себе девчонку Аддамс, и на саму Уэнсдей, чья рука всё ещё властно покоилась на затылке Тайлера. Картина была настолько интимной и пугающе органичной, что у Донована перехватило дыхание.       Его взгляд, покрасневший от бессонницы и тяжёлых мыслей, сфокусировался на Уэнсдей.       ​— Уэнсдей, — голос шерифа прозвучал глухо, словно он постарел на десять лет за один день. В нём не осталось ни капли былой враждебности или полицейского гонора. Это был голос измотанного отца. — Нам нужно поговорить. Сейчас. Без свидетелей.       Тайлер напрягся, его пальцы на талии девушки сжались сильнее, он инстинктивно попытался задвинуть Уэнсдей себе за спину, чтобы защитить от надвигающейся бури. Но Уэнсдей пресекла это движение.       — Я готова выслушать вас, шериф, — произнесла она с ледяным спокойствием. — Однако, учитывая вашу хроническую неспособность к деликатным беседам, предлагаю выйти на улицу.       Прежде чем уйти, она чуть повернула голову и посмотрела на Тайлера. ​В этом коротком взгляде, брошенном из под густых чёрных ресниц, не было привычной резкости. Это была её собственная, мрачная версия нежности, обещание абсолютной безопасности. Едва уловимое смягчение черт её лица, микроскопическая уступка, предназначенная исключительно для него одного. Этот взгляд говорил громче любых слов: «Я со всем разберусь. Никто тебя не тронет».       Её бледные пальцы напоследок медленно скользнули по его предплечью вниз, неохотно обрывая физический контакт. Уэнсдей развернулась и зашагала к выходу.       В лицо Уэнсдей ударил порыв холодного ветра       Донован Галпин остановился вдали от больших окон кофейни. Он запустил дрожащую руку в карман куртки достал помятую пачку сигарет, выудил одну, но так и не прикурил, лишь нервно закрутил её между пальцами.       Уэнсдей замерла в паре шагов от него.       ​— Ты была права, — хрипло произнёс шериф, глядя не на неё, а куда-то в трещину на асфальте.       ​— Моя правота — это базовая константа, шериф, — холодно отозвалась Уэнсдей. — Но для нормального диалога вам придётся уточнить, в чём именно я оказалась права?       Донован поднял на неё покрасневшие глаза. В них было отчаяние.       ​— У клиники. После его сеанса. Я был там... Сидел в патрульной машине. Хотел убедиться, что с ним всё в порядке. А потом появилась она. Ваша учительница ботаники, Мэрилин Торнхилл.       Уэнсдей не дрогнула, но её внутренний радар мгновенно сфокусировался на цели.       ​— Продолжайте, — сухо велела она.       Она подошла к нему в переулке. Я не слышал, о чём они говорили, но я видел её лицо. Она больше не была похожа на ту милую женщину с цветами. Она выглядела как маньяк, загнавший жертву в угол. — Шериф сглотнул. — Она сильно вцепилась ему в плечо. А мой сын... мой Тайлер... он даже не попытался оттолкнуть её. Он ссутулился и опустил голову, как будто до смерти её боится.       Внутри Уэнсдей поднялась ледяная, расчётливая жажда крови. Тот факт, что эта рыжая садистка снова посмела коснуться её человека, требовал немедленного возмездия. Уэнсдей мысленно представила, какому именно уровню боли подвергается Тайлер — обычный парень без всякой защиты, которого загнали в угол.       ​— Что она с ним делает, Уэнсдей? — голос Донована сорвался. — Я коп. Я всю жизнь ловлю ублюдков, но когда дело дошло до моего собственного ребёнка, я оказался слепцом. Она шантажирует его? Угрожает?       Уэнсдей посмотрела на раздавленного шерифа, раскрывать ему детали про химическую лабораторию в подвале или досье сталкера было непрактично, полиция только путается под ногами. Ей нужно было дать ему ровно столько информации, чтобы он отступил.       ​— Мэрилин Торнхилл использует психотропные вещества и систематический физический террор, — ровно, словно зачитывая сухой диагноз, произнесла Уэнсдей. — Она нашла уязвимую цель и методично ломает его волю. Ваш сын для неё просто проект. Игрушка для садистских экспериментов.       Шериф с силой смял сигарету и швырнул её на асфальт.       ​— Я арестую её. Прямо сейчас поеду в Невермор, надену на неё наручники и брошу в камеру, пока она не сгниет!       ​— И продемонстрируете абсолютную некомпетентность, — отрезала Уэнсдей. — У вас нет ни единой прямой улики. Торнхилл — уважаемый педагог, а вы — эмоционально нестабильный отец. Она выйдет под залог через два часа. А после этого она вернётся за Тайлером, и в этот раз вещества, которые она использует, убьют его.       Донован застыл, тяжело дыша. Он понимал, что каждое её слово чистая, жестокая правда. Закон, которому он служил всю жизнь, сейчас был бессилен защитить его мальчика.       ​— Тогда что ты предлагаешь? — процедил он, сжимая кулаки. — Ждать, пока она добьёт его?       — Ваша правоохранительная система — это неповоротливый труп, скованный бюрократией, — произнесла Уэнсдей, медленно делая шаг к шерифу. Её чёрные глаза смотрели прямо ему в душу. — Мэрилин Торнхилл — это раковая опухоль. А такие вещи не лечат протоколами и судами. Их вырезают. Без наркоза и сожалений.       Шериф Галпин уставился на пятнадцатилетнюю девчонку. Как офицер полиции, он обязан был немедленно пресечь этот разговор. Задержать её за планирование тяжкого преступления. Но как отец, чей сын, как они оба считали, находился в смертельной опасности и не мог защитить себя сам, он видел перед собой единственного союзника.       Донован шумно втянул холодный воздух. ​       — Я не слышал того, что ты сейчас сказала, Аддамс, — глухо произнёс он.       ​— Ваша избирательная глухота наконец-то приносит практическую пользу, — ровно отметила Уэнсдей.       ​Донован тяжело прикрыл глаза. Вся его фигура, обычно внушительная и властная, сейчас казалась надломленной. Он был отцом, который признавал, что его значок шерифа абсолютно бесполезен для защиты собственного ребенка.       ​— Я не могу поверить, что говорю это — голос Донована дрожал от подавленной ярости и бессилия. — Но я видел его лицо там, в переулке. Тайлер выглядел так, словно внутри него уже ничего не осталось, словно он мёртв. Если эта психопатка заберёт его у меня так же, как...       Он не договорил, оборвав фразу, но Уэнсдей поняла. ​       — Смерть — это предсказуемый и в целом успокаивающий биологический процесс, — холодно произнесла она, глядя ему прямо в глаза. — То, что делает с ним Торнхилл — это вульгарная деконструкция чужого разума. Тайлер — это тьма, которую я выбрала для себя. И я нахожу любое чужое вмешательство в мою личную катастрофу категорически неприемлемым.       Донован нервно потёр переносицу.       — Ты хоть понимаешь, о чём говоришь? Она — взрослая, расчётливая психопатка. А ты — школьница.       ​Уэнсдей даже не моргнула.       — В моём возрасте моя прабабушка уже успешно отравила трёх человек и избежала виселицы, сославшись на скуку. Возраст — это лишь цифра. Жестокость — это врождённый талант.       Шериф Галпин тяжело выдохнул, спорить с этой пугающей, абсолютно уверенной в себе девчонкой было бесполезно. И, видит Бог, прямо сейчас его сыну нужна была именно её жестокость.       Звон колокольчика над дверью Флюгера заставил Тайлера поднять голову.       ​Уэнсдей снова не стала садиться за свой столик и, пройдя мимо пустых стульев, она подошла прямо к деревянной стойке. Тайлер машинально отложил полотенце, чувствуя, как Зверь внутри него довольно сворачивается в клубок от одного её присутствия, а сердце начинает биться чаще.       Уэнсдей не сказала ни слова. Она просто протянула руку и прижала два холодных, бледных пальца к вене на его шее. Это был абсолютно стерильный, клинический жест, но для Тайлера он ощущался как самое искреннее объятие. Он послушно замер, прикрыв глаза и ловя её запах старой бумаги.       — Твой отец взял ночную смену. Я жду окончания твоей работы, и мы идём к тебе.       Тайлер удивлённо моргнул. Он понятия не имел, что она уже вычислила Торнхилл, и решил, что её решение — это просто результат тяжёлого разговора с шерифом.       ​— О чём вы всё-таки говорили? — мягко спросил он, опираясь на стойку, чтобы быть к ней чуть ближе.       — О его тотальной некомпетентности, — отрезала Уэнсдей. Её лицо оставалось непроницаемой фарфоровой маской.       Она развернулась и пошла к своему столику.       

***

      Когда Тайлер наконец перевернул табличку на Закрыто»и выключил свет в зале, на улице уже стемнело. Воздух Джерико стал влажным и колючим.       ​Они шли по тротуару в тишине. Тайлер покосился на её строгий профиль, чувствуя, как внутри разливается обжигающая нежность. Ему не нужно было сейчас притворяться или играть роль, он действительно, до одержимости хотел быть рядом с ней. Он осторожно, но уверенно переплёл свои пальцы с её. ​      Уэнсдей на секунду напряглась, словно от удара током, но руку не вырвала. Для неё любой тактильный контакт был испытанием, но сейчас её ледяные пальцы лишь жёстче зафиксировались в его тёплой ладони.       ​— Знаешь, — тихо произнёс Тайлер, когда они свернули на его улицу. Дом Галпинов уже виднелся вдалеке, тёмный и пустой. — Я думал, этот день закончится катастрофой. Но сейчас... мне кажется, что пока ты держишь меня за руку, всё будет хорошо.       ​Уэнсдей не посмотрела на него, продолжая чеканить шаг своими тяжёлыми ботинками.       ​— Твой сентиментальный оптимизм вызывает лёгкую тошноту, Тайлер, — ровно и сухо отозвалась она. Но её большой палец едва заметно, почти рефлекторно погладил костяшки его руки. — Угроза существует всегда. Просто сегодня я лично проконтролирую, чтобы она обошла тебя стороной.       ​Они поднялись на крыльцо. Тайлер достал ключи, неохотно выпуская её ладонь, и с тихим щелчком открыл дверь в пустую прихожую, пропуская Уэнсдей в свой дом.       Щелчок замка прозвучал в тишине мягко и привычно. Тайлер провернул ключ на два оборота, надёжно отрезая их от промозглой улицы, и включил приглушенный свет. ​      Уэнсдей переступила порог первой. Она была здесь достаточно много раз, чтобы не тратить время на базовое сканирование периметра. Планировка дома Галпинов и скрип каждой половицы давно находились в её ментальном архиве. Она просто остановилась посреди прихожей, идеально выпрямив спину.       Тайлер тут же оказался рядом.       Он мягко опустил руки на её плечи, и Уэнсдей послушно, с едва уловимой высокомерной грацией повела плечами, позволяя ему стянуть с себя плотную чёрную ткань.       Повесив вещи, он не отстранился. Вместо этого он шагнул к ней вплотную и бережно взял её ладони в свои большие, обжигающе горячие руки.       Его пальцы принялись медленно, с трепетной нежностью растирать её тонкую кожу.       Уэнсдей не попыталась вырвать руки, но чуть сузила тёмные глаза, с неодобрением глядя на этот источник возмутительного тепла.       ​— Низкие температуры замедляют клеточное старение и предотвращают преждевременное гниение плоти, — ровно и холодно отозвалась она. — Не смей портить мой микроклимат своей патологически горячей кровеносной системой.       Тайлер тихо, искренне рассмеялся. Его совершенно не пугали её слова — он слышал в них только Уэнсдей, ту самую девушку, которую любил до безумия. Он приподнял её руки и поочередно, с благоговением прижался губами сначала к костяшкам её правой, затем левой руки. ​      — Я знаю, — мягко согласился он, отпуская её пальцы. — Но ты просидела во Флюгере весь вечер и ничего не ела, иди в гостиную, а я приготовлю ужин. Стейк?       Уэнсдей смерила его долгим, немигающим взглядом.       ​— Приемлемо, — лаконично кивнула она. — Прожарка минимальная. Если на тарелке не будет лужи крови, я скормлю его бродячим собакам.       Улыбка Тайлера стала только шире.       — Будет сделано, моя кровожадная барби.       Она развернулась и бесшумно направилась вглубь дома, оставляя Тайлера в прихожей. Он смотрел ей вслед, чувствуя, как внутри разливается тёплое, абсолютное человеческое счастье.       Тайлер отправился на кухню, чтобы достать мясо и заняться ужином.       Уэнсдей не стала включать свет в комнате. Она опустилась в глубокое кресло, сложив руки на коленях, и слилась со спасительным, густым мраком комнаты.       С кухни донеслось уютное шкворчание масла на раскалённой чугунной сковороде и тихое пение Тайлера. Он был здесь, в нескольких метрах от неё, занятый примитивным процессом термической обработки животного белка. Он был в безопасности. И теперь её мозг, избавленный от необходимости контролировать внешний периметр, мог переключиться на чистую, хладнокровную науку.       Смерть Мэрилин Торнхилл не должна быть быстрой. Быстрая смерть — это пошлый акт милосердия, которого эта рыжая садистка категорически не заслужила.       Глядя в темноту немигающим взглядом, Уэнсдей мысленно выстраивала безупречную химическую формулу. Ей понадобится концентрированная вытяжка из аконита, чтобы методично выжигать нервные окончания, и ювелирная микродоза тетродотоксина — яда рыбы фугу, для постепенной блокировки мышечной активности. Синтезированный токсин не будет иметь ни вкуса, ни цвета, ни запаха. ​      Всего одна незаметная капля в день в её утренний напиток. Уэнсдей сама найдёт способ обеспечить бесперебойную доставку яда. Тайлеру совершенно ни к чему марать об это руки или вообще знать о деталях операции — карательные меры всегда были исключительно её прерогативой.       Сначала Торнхилл спишет всё на усталость: лёгкое покалывание и онемение в кончиках пальцев, затем появится едва заметная слабость в ногах, через пару недель она уже не сможет удержать в руках кусок мела или садовые ножницы, а к концу месяца её центральная нервная система полностью капитулирует. Торнхилл останется в абсолютном, ясном сознании, но будет навечно заперта в собственном парализованном теле, как в тесном, душном гробу. ​      В полумраке гостиной уголок губ Уэнсдей дрогнул в микроскопической, леденящей кровь полуулыбке. Это был шедевр. Математически выверенное, садистски медленное возмездие за каждый синяк и каждую каплю животного страха, которые эта женщина посмела внушить тому, кто был дорог Уэнсдей Аддамс.       Запах жареного мяса с лёгкой ноткой розмарина заставил Уэнсдей покинуть полумрак гостиной. Она бесшумно прошла на кухню и села за стол.       Тайлер как раз выключил плиту. Он ловко распределил мясо по двум тарелкам. Свою порцию — обычный стейк средней прожарки — он поставил на противоположный край столешницы, а ту тарелку, где мясо было обжарено лишь снаружи, скрывая внутри густую, тёмно-бордовую лужицу крови, он аккуратно опустил прямо перед Уэнсдей. Идеально.       ​— Я прекрасно осведомлён, что этим ножом ты можешь обезвредить вооружённого мужчину за три секунды, — мягко произнёс он, перехватывая её вопросительный, холодный взгляд. В его глазах плясали тёплые искры. — Но сегодня я хочу сделать всё сам. Позволь мне поухаживать за тобой.       Уэнсдей не стала возражать. В её семье мужчины всегда прислуживали женщинам с фанатичной одержимостью, так что Гомес Аддамс одобрил бы эту сцену. Она молча откинулась на спинку стула, наблюдая, как Тайлер методично, с нежной и пугающей аккуратностью нарезает её кровоточащее мясо на ровные кубики.       Закончив, он положил приборы на край её тарелки, обошёл стол и наконец опустился на стул напротив, придвигая к себе свой ужин. Но к еде он так и не притронулся.       ​— Спасибо, — тихо сказал Тайлер, глядя на неё.       ​— Твоя благодарность лишена логики. Нарезать чужой ужин — это акт добровольного прислуживания, — сухо заметила Уэнсдей, накалывая первый кусок на вилку. Вкус крови на языке был превосходным.       ​— Я не про стейк, — он чуть покачал головой, и в его зелёных глазах мелькнула глубокая усталость, которую он отчаянно пытался скрыть за мягкой улыбкой. — Я про то, что ты сейчас здесь. Со мной. После того странного разговора с моим отцом. Любая другая девушка сочла бы это пустой тратой времени.       ​Уэнсдей замерла с вилкой в руке. Тайлер был наивен, он искренне верил, что её внезапный визит — это просто результат ссоры с шерифом или желание спасти его от гиперопеки отца. Он не подозревал, что прямо сейчас она мысленно высчитывала дозировку парализующего нейротоксина для рыжей садистки, чьи следы от пальцев всё ещё цвели синяками на его теле.       И Уэнсдей намеревалась оставить его в этом спасительном неведении. Тайлер был слишком мягким, слишком "нормальным" для соучастия в хладнокровном убийстве. Меньше знаешь — крепче спишь. Желательно, не в камере предварительного заключения.       — Я не люблю, когда чужие руки трогают то, что мне дорого. Шериф Галпин доказал свою абсолютную некомпетентность в вопросах твоей безопасности. Пришлось взять этот процесс под личный контроль.       Тайлер замер, его сердце забилось так сильно, что, казалось, сейчас проломит рёбра. Если бы она только знала, какого именно монстра она сейчас назвала "своим". Но он был готов на всё, чтобы сохранить свой секрет в тайне и остаться рядом с ней.       Остаток ужина прошёл в уютной тишине. Когда с едой было покончено, Тайлер собрал пустые тарелки и положил их в раковину.       — Идём наверх, — позвал он, выключая свет на кухне. — Мне нужно смыть с себя этот въедливый запах ванильного сиропа и жареных зёрен. А тебе нужно отдохнуть.       Уэнсдей молча поднялась и последовала за ним на второй этаж.       ​— Располагайся, — Тайлер стянул через голову рубашку, бросив её на спинку стула, и остался в одной белой майке. — Я в душ. Буду через десять минут.       Он скрылся за дверю. ​       Уэнсдей первым делом подошла к окну, плотно задёрнула шторы, отсекая комнату от внешнего мира, и опустилась на край идеально заправленной кровати, сложив руки на коленях.       Шум воды, доносящийся из глубины дома, действовал успокаивающе.       Из задумчивости Уэнсдей вырав голос Тайлера .       — Уэнсдей! — позвал он, стараясь перекричать шум воды. Дверь ванной, видимо, была приоткрыта. — Я забыл чистое полотенце! Сможешь достать из комода? Верхний ящик!       Уэнсдей медленно моргнула. Она подошла к массивному дубовому комоду, выдвинула ящик и извлекла оттуда серое полотенце.       Покинув спальню, она направилась в ванную, дверь действительно оказалась слегка приоткрыта, выпуская в прохладный полумрак дома клубы влажного, удушливого пара.       ​Любая другая девушка на её месте робко бы постучала и просунула руку в щель, отвернувшись к стене. Но для Уэнсдей концепция стыда была бессмысленным социальным конструктом. Человеческое тело — это лишь биологический скафандр. А этот конкретный скафандр находился под её личной протекцией.       ​Она толкнула дверь и бесшумно шагнула в густой пар. Тайлер стоял в глубокой чугунной ванне. Пластиковая шторка была задёрнута лишь наполовину, и вода из лейки душа с шумом хлестала по его широким плечам.       ​— Полотенце, — произнесла Уэнсдей своим обычным, ровным голосом. ​      Тайлер вздрогнул, едва не поскользнувшись на влажной эмали. Шум воды резко стих, он поспешно выкрутил кран и смахнул влагу с лица. В его глазах мелькнула паника. Он явно рассчитывал, что она просто оставит ткань на стиральной машине и уйдет.       Она не отвела взгляд. Наоборот, её тёмные глаза с академическим интересом скользнули по каплям воды, стекающим по его груди и напряжённому животу.       ​— Уэнсдей... — хрипло выдохнул Тайлер, инстинктивно пытаясь прикрыться, хотя в этом уже не было никакого смысла. — Я... я же голый.       ​— Твоя наблюдательность поражает, — уголок её губ едва заметно дрогнул.       Она подошла вплотную к краю высокой чугунной ванны. Тайлер возвышался над ней. Из-за их колоссальной разницы в росте, да ещё и с учётом того, что он стоял на дне ванны, миниатюрной Уэнсдей, едва достававшей ему до груди, приходилось смотреть высоко вверх. Любая другая девушка почувствовала бы себя крошечной и уязвимой перед этим обнажённым, мускулистым парнем, но в немигающем, тёмном взгляде Уэнсдей не было ни капли слабости. В нём читалась лишь восхищение и одержимость коллекционера, оценивающего свой самый редкий и любимый экспонат. ​      Она протянула руки. Её ледяные пальцы легли на его мокрый, напряжённый живот, и Тайлер судорожно выдохнул от этого обжигающего контраста температур.       ​— Скульпторы эпохи Возрождения тратили десятилетия, пытаясь высечь идеальные пропорции из мертвого мрамора, — её голос звучал как низкое, гипнотическое заклинание. — Какая бессмысленная трата времени. Им просто нужно было увидеть прирождённого хищника. Безупречная плотность мышечных волокон. Идеальная биомеханика Ты — изысканный анатомический шедевр, Галпин.