Глава 2

Аграфене Эсперовой было двенадцать лет, когда умер ее отец — непревзойденный пианист, успевший объехать со своими концертами почти весь мир. Конечно, гастроли, известность и путешествия — все это было в пору его юности, и Феня знала об этом только по рассказам взрослых. После того, как он встретил любовь, о карьере пришлось забыть — настояла невеста, впоследствии ставшая мамой Аграфены. Семья, по ее мнению, должна быть полной. О, как часто в последнее время Фене приходилось горько насмехаться над этим лживым заявлением! До двенадцати лет ее детство было счастливым. Накопленных средств им хватало на безбедное существование, отец по-прежнему давал редкие концерты в стране, но не покидал семью ради долгих гастролей. Каждую свободную минуту он проводил вместе с дочерью, обучая ее пению и музыкальной грамоте. Мама работала в бухгалтерии и, в отличие от мужа, всегда была серьезна и безэмоциональна. Единственная дочь мало интересовала ее, поэтому Феня предпочитала проводить большую часть времени с папой, ведь он так чутко ее понимал, веселил и потакал любым капризам. Музыка маму не привлекала, порой даже раздражала, и Аграфена так и не смогла понять, что папа нашел в этой женщине. За что он мог полюбить ту, с которой у них никогда не было общих интересов и точек соприкосновения? За что он мог полюбить ее настолько, чтобы оставить цель всей своей жизни, поставить крест на собственном предназначении, отказаться от славы и признания в угоду прихоти женщины, которая его даже не любила? Да, не любила. Теперь Аграфена знала это наверняка. Не успела земля на могиле отца осесть, как мать поспешно занялась устройством своей личной жизни. Ведь семья должна быть полной. А кто восполнит пробелы, внезапно образовавшиеся в ней, оказалось не так уж и важно. О, как преобразилась тогда жизнь Аграфены! Спокойствие ее тихой и мирной обители было нарушено, когда в их дом ринулись мужчины, один другого краше. Не в хорошем смысле, нет. Она никогда не разделяла маминых вкусов, ну, только если дело не касалось отца, но тут уже Аграфена имела вопросы к его вкусам. Свою мать она красивой не считала и в душе радовалась, что совсем не похожа на нее. По маминым партнерам создавалось ощущение, что нормальные мужчины в этом мире закончились. Первое потрясение — если не считать потрясением сам факт поиска другого мужчины в столь короткий срок — было вызвано нахальным поведением маминого новоиспеченного кавалера. Их отношения закончились довольно быстро — сразу после того, как он залепил маме пощечину в момент ссоры, а ее гордость не смогла вынести унижения. Феня тогда мрачно порадовалась, но вскоре поняла, что причин для ликования нет: невзирая на любые события, любовники матери продолжат сменять друг друга, пока не найдется тот самый, который заполнит пустующую ячейку их семьи. Вторым потрясением послужили галлюцинации, начавшиеся перед смертью отца. Сначала Аграфена думала, что подобное не повторится, но оно случилось вновь и вскоре стало приобретать некую закономерность. Это пугало, но разве за всем творящимся балаганом она могла подойти к матери и доверить ей секрет, который отчаянно беспокоил? Нет. Маме было не до нее. Только с папой Феня могла поделиться своими переживаниями, но его больше не было рядом. Теперь она могла рассчитывать только на себя. Мужчин в маминой жизни было много. И все, как назло, с серьезными намерениями. Через два года, после десятого претендента на мамино сердце, Аграфена сбилась со счета. Она каждый раз просила мать, ставшую ей совсем чужой, не знакомить ее с воздыхателями, а в идеале вообще не приводить их домой, но та лишь отмахивалась, не желая слушать. Воззвания к совести и разуму не помогали. Феня намекала о возможных опасностях и рисках; рассказывала о своих чувствах, довольно неприятных и травмирующих; выражала протест, доказывая, что мать ведет себя глупо, приглашая домой любого желающего. Но даже самые смелые идеи Аграфены не смогли охватить всех возможных последствий подобной беспечности. Один претендент запомнился ей особенно хорошо. Это был высокий, крупный мужчина с намечающейся лысиной на затылке. На вид можно было предположить, что ему около пятидесяти лет. И опытным взглядом Феня с порога определила, что он несет в себе скрытую угрозу. Правда, не сразу догадалась, какую именно. Он вел себя степенно и учтиво, привез с собой подарки для нее и мамы, и торжественно их вручил. Аграфена натянуто улыбнулась, но для себя решила, что к подаренным конфетам не притронется. — О, вижу, у вас иконы? Вы верующие? — поинтересовался он, доставая коньяк из пакета. — Я вот читал на днях «Жития святых». — Нет, совсем не верующие, это дочь коллекционирует из эстетических соображений, — отмахнулась мама, желая выглядеть современной и своим атеизмом выказать достаточную эрудированность. «Их коллекционировал папа! Почему ты не скажешь правду? Почему не упоминаешь о нем, словно его вообще не было в нашей жизни?» — хотелось крикнуть Аграфене, но она промолчала. Еще год назад она бы возмутилась, но… Конфликты лишь затягивали посиделки за столом и отнимали ее время и нервы. Этот урок давно усвоен. Чем вежливее она будет, тем быстрее сможет закрыться в своей комнате и уйти в мир музыки, только бы не слышать того, что происходит в маминой спальне. Но в этот раз мама приберегла для нее неприятный сюрприз. Когда мужчина ушел в душ, она, постучав и заглянув в комнату Фени, обратилась к ее спине: — Я завтра уйду на работу, а тебе необходимо побыть с нашим гостем и не дать ему заскучать. Вот увидишь, он очень интеллигентный, вам будет, что обсудить. — Нет, — по-прежнему не повернув головы, она поставила играющую в наушниках песню на паузу и продолжила листать плейлист в телефоне. — Аграфена, — проскрежетала мать предупредительным твердым тоном, а после добавила приторно и мягко: — Вы сможете поговорить об иконах, за которые ты так цепляешься, ведь, если бы ты не ушла преждевременно из-за стола, то знала бы, что наш гость часто помогает в храме своего города и знает об иконописи больше твоего. — Меня интересует только дата его отъезда, а не какой-то храм в захолустье, — спокойно ответила Аграфена. — Как ты уже сказала, мы не религиозная семья, а иконы у нас исключительно ради эстетики. Не потому, что отец отыскивал самые живописные, да, мам? — Теперь это твой новый отец и ты должна относиться к нему с уважением. — Черта с два, — пробормотала она себе под нос, чтобы мама не услышала. — Аграфена, ты меня поняла? — Ты вот так запросто оставишь меня наедине со взрослым мужиком? Мам, мне четырнадцать, я даже отпор не дам в случае чего! — вспылила она, предчувствуя беду и пытаясь донести это, но вскоре поняла, что выбрала неверные слова. — О чем ты только думаешь?! — настроение мамы изменилось так резко, что Феня еле удержалась, чтобы не обернуться и не взглянуть на нее. — Совсем дети испортились! Да он! Он… Самый воспитанный и благородный! Я знаю его дольше, чем ты. У него даже мысли подобной не возникнет! А ты так его оскорбляешь! — Дольше? Насколько дольше? Три дня с момента знакомства в чате? — Закрой рот и не смей мне перечить! Завтра ты должна быть идеальной дочерью и ни в коем случае не испортить впечатление о нас. Он глубоко верующий человек и то, как ты о нем говоришь… Убедившись, что ничего путного не услышит, Аграфена прибавила громкость в наушниках, заглушая слова матери, и принялась кивать головой в такт музыке, создавая видимость активного слушания. Но вместо воспитательного трактата, доносящегося с порога, в ушах гремело:

Even if I say

It’ll be alright

Still I hear you say

You want to end your life

Now and again we try

To just stay alive

Maybe we’ll turn it around

‘Cause it’s not too late

It’s never too late

[Пер. Даже если я скажу/«Все будет в порядке»/Я все еще слышу, как ты говоришь/что хочешь покончить с жизнью/Снова и снова мы пытаемся/Просто остаться в живых/Может быть, мы изменим это/Потому что еще не поздно/Никогда не поздно]

***

Следующий предновогодний день стал для Аграфены адом. Мало того, что ее преследовало чувство неловкости от присутствия в доме незнакомого человека, так он еще и намеревался завести с ней диалог. Хотя, большую часть времени это был скорее монолог. Гость поучительным тоном рассказывал Эсперовой о храме и о тех иконах, которые там хранились; а главное — о размерах подаяний, которые считалось не стыдным принести в церковь, дабы выказать Господу свое почтение. Все эти истории не вызывали в ней и капли интереса, только раздражение, которое она ради матери всеми силами старалась подавить. Однако, в силу возраста, не слишком преуспела в сокрытии истинных эмоций, и отношение к беседе не осталось незамеченным. Тогда за обедом, который Феня любезно разогрела, мужчина стал интересоваться ее увлечениями, видимо, чтобы выставить себя заботливым отцом. Она неохотно и лениво отвечала, размазывая еду по тарелке и стараясь как можно реже поднимать глаза. Разговор тёк вполне безобидно, однако ей все равно было неспокойно на душе. За окном валил снег и завывал ветер, навевая еще большую тоску. На вопрос о музыке, которую она слушает, Эсперова честно призналась, что предпочитает рок. И в этот момент религиозность маминого кавалера дала о себе знать. Он резко побледнел, затем побагровел, а Феня, наблюдавшая за этими метаморфозами, вжалась в стену и испуганно замерла. — Рок?! Ты слушаешь рок? Наверняка еще и сатане поклоняешься! А я сразу заметил, что на тебе нет креста! Говорил ведь твоей матери, что с тобой что-то нечисто. Ты хоть крещёная? Какому сатане? Аграфена, конечно, слышала о существовании сатанинских группировок в больших городах, но ведь это было так далеко и казалось нереальным. Да и про преступления, творимые религиозными фанатиками, она слышала гораздо больше… И почему так злится этот человек? Разве любая музыка способна помешать вере в Высшие Силы? Разве ношение креста — показатель истинной веры? Разве человек не может, не окружив себя тематической атрибутикой, надеяться, что за ним кто-то присматривает с Небес? А присматривает ли, раз допустил все происходящее?.. Пытаясь собрать в кучу разбежавшиеся мысли, она вымученно затараторила: — Не знаю. Наверное. Крест я никогда не носила, мне неудобно, он к коже липнет. — И как язык повернулся только! Липнет! Надо же! — казалось, мужчина рассвирепел, но в следующую секунду его эмоции так стремительно сменились тупым благоговением, что Аграфене стало по-настоящему страшно. Елейным голосом он обратился в пустоту, возведя при этом глаза к потолку и сложив руки в молитвенном жесте. — Ничего, дитя, ты не виновата. Это в тебе бесы сидят, они за тебя говорят. Как хорошо, что я тут оказался! Сам Бог меня направил, чтобы я наставил тебя на путь истинный! Сейчас, подожди. Мужчина вскочил со стула и ринулся к своему чемодану. Что он собирался делать? Как планировал ее наставлять на истинный путь? Вручил бы ей крест? Или сотворил бы что-то такое, после чего вернувшаяся мать обнаружила ее хладный обезображенный труп на полу? Эсперова сжала в кармане раскладной телефон и оглядела комнату, ища путь к побегу, но быстро осознала, что мимо мужчины проскользнуть не успеет. Где-то она читала, что в опасных ситуациях лучше не сопротивляться. Что ж, сейчас это был единственный выход. У нее не хватит сил дать отпор. Если этот фанатик начнет ее бить, она просто постарается сжаться в комок и закрыть все уязвимые части тела. Ведь рано или поздно он остановится?.. Но бить ее он не начал. Мужчина вернулся к Аграфене с литровой флягой и, сунув горлышко ей под нос, приказал: — Пей! Эта святая вода очистит тебя! — Я не буду, — ответила она скорее удивленно, чем уверенно, и на вдохе почувствовала неприятный запах тухлой воды, исходивший из сосуда. — Фу, уберите, она воняет. Эсперова скривилась и попыталась отвернуться, отгородившись рукой от фляги. Где была ее мать, когда она так нужна? Почему она предпочла посетить рабочий корпоратив вместо того, чтобы развлекать своего гостя? Как могла она оставить родную дочь с чужим человеком, которого толком не знала? А считала ли мама ее родной? Любила ли ее вообще? Или, может, старалась таким образом избавиться от надоевшей обузы? Пока эти неутешительные мысли мелькали в затуманенном ужасом сознании, мужчина злорадно оскалился и поднес флягу ближе, заставив Феню прижаться затылком к стене. — Видишь! — глаза его засветились религиозным фанатизмом, граничащим с безумием. — Это в тебе бес сопротивляется. Так и должно быть. Но я изгоню его. Пей! Это поможет тебе. Почувствовав, как к горлу подступает тошнота, а тело начинает колотить от стресса, вызванного непредсказуемостью гостя и собственной беспомощностью, Аграфена не выдержала: — Да что вы несете?! Мы в экзорцизм играем? Не буду я пить черт знает что! Откуда я знаю, что вы даете мне святую воду? Она воняет так, будто в ней кто-то сдох! Вопреки ожиданиям, мужчина не возмутился. Напротив, он победно оскалился, отступив на шаг и перестав нависать над Эсперовой. — Стоило поднести к тебе Священный Грааль, как все бесовское в тебе воспряло! Но Бог не оставит нас! Изыди, дьявольское отродье! — с этими словами он выплеснул на нее содержимое фляги и принялся нараспев читать молитву. Решив, что жидкость могла оказаться кислотой или ядом, Феня пронзительно завопила, поднявшись и опрокинув стул, а затем, со всей силы оттолкнув мужчину, бросилась бежать прочь из дома, не успев даже захватить с собой куртку. Ее всю трясло от страха и зимнего холода, впившегося клешнями в мокрую кожу. Тонкий облитый свитер прилип к телу, штаны тоже промокли и теперь морозили колени и мешали свободно двигаться. Сугробы замедляли бег, но Эсперова упорно продиралась через белую труху. Да, во фляге действительно была вода. Феня не была уверена в ее святости, но никакого специфического запаха или вкуса, кроме очевидной затхлости, не почувствовала. Что делать? Как поступить? Вернуться домой она не могла и оставаться наедине с этим сумасшедшим больше не рискнула бы. Идти ей было не к кому. Оставаться на улице до возвращения матери она тоже не могла — от пронизывающего ветра уже начало ломить суставы. Это заставило осознать, что предпринимать что-то придется ей самой. Больше надеяться не на кого. Отбежав подальше от дома и выпуская изо рта частые клубы пара, Аграфена принялась набирать номер полиции. Дождалась ответа и, сообщив о постороннем человеке в ее жилище, следом позвонила матери. Она хотела накричать, рассказать обо всем том ужасе, который пережила несколько минут назад, о том, что неправильно звать домой незнакомого человека, не честно оставлять дочь с ним, несправедливо подвергать их обеих опасности в угоду своим желаниям победить одиночество. Но как только в трубке послышался голос матери, Феня растеряла всю решимость. — Мама! Мамочка! Зачем ты меня с ним оставила? Почему ты оставила меня одну? — прорыдала она, упав коленями на снег и стирая бегущие по щекам слезы замерзшими покрасневшими пальцами. — Ты меня больше не любишь, потому что во мне бесы? Они были во мне с детства? Ты поэтому меня никогда не любила?..

***

Секрет, который она так и не решилась поведать матери, заключался в том, что ее преследовали галлюцинации. Перед смертью отца среди ночи к Аграфене в комнату вошел темный силуэт. Она не спала и видела происходящее довольно четко. У гостя не было лица, волос, рельефа — хоть чего-то, придававшего ему облик живого существа, наделенного отличительными чертами. Были лишь смутные очертания, отдаленно напоминавшие человеческую фигуру. Но эта чернота, впитавшая в себя ночную мглу, не являлась человеком. Аграфена почувствовала первобытный ужас, сковавший ее с головы до ног и лишивший способности кричать. Силуэт ничего не говорил, только стоял напротив ее кровати, однако при виде него в сознании забилась неизвестно откуда взявшаяся мысль: «папы больше нет». Ночной гость бесшумно прошелся по комнате, покачал головой — или скорее тем, что было на нее похоже, — а потом вышел через стену. На следующий день они с мамой получили известие, что пианист Эсперов погиб во время гастролей. Следствие выяснило, что причиной смерти послужило отравление. Кто-то подмешал ее отцу в алкоголь наркотический порошок. Кто и зачем, разузнать не удалось. Но Аграфена была уверена, что таким способом некто решил убрать опостылевшего конкурента — стоило Эсперову покинуть этот мир, как его место на пьедестале музыкальной славы занял другой человек. Подозрительно быстро. До вульгарности бесстыдно. Ужасающе цинично. Через пару лет умерла бабушка, так и не сумев смириться с потерей единственного сына. И перед ее смертью к Аграфене снова явился тот же силуэт. Как предупреждение. Немой вестник чьей-то смерти. Галлюцинация стала приобретать некую закономерность. Следом за бабушкой скончался дедушка, и его уход тоже сопровождался для Аграфены жутким видением. Даже в столь юном возрасте — а было ей на тот момент пятнадцать лет — Эсперовой не понадобилось много логических измышлений, чтобы понять: появление мрачной тени знаменует потерю близкого человека. На этот раз фантом явился днем. Феня лежала на кровати, читая книгу о талантливом скрипаче, Никколо Паганини. Мельком глянув в зеркало, она увидела, что сзади лежит черный силуэт, резким пугающим контрастом выделяющийся на фоне белой стены. Аграфена стремительно обернулась, заранее зная, что это лишь зрительная галлюцинация, которая сразу же исчезнет, стоит посмотреть на нее под другим углом... Но силуэт не пропал. Он все так же лежал на боку, почти не касаясь кровати, парил над ней в бесплотном обличье и гипнотизировал своей бездонной чернотой. Ей вдруг подумалось, что, если дотронуться до него рукой, то этот сверхъестественный мрак поглотит ее. Она не сможет увидеть свою ладонь по ту сторону неизведанной сущности, как это бывало с героями фильмов про привидений. Нет. Потому что это было не привидение. Это было нечто иное. Что-то, вызывающее в ней страх и отчаяние, потому что она понимала — если это не сама Смерть, то наверняка ее преданный соратник. Некий Эреб*, отчего-то выбравший Аграфену, чтобы сообщать о грядущих несчастьях. Он никогда не говорил с ней, но внутренним чутьем Феня понимала, что он пришел забрать кого-то в царство мертвых. [Эреб* — в древнегреческой мифологии олицетворение вечного мрака, порождение Хаоса и брат Ночи. Также Эреб может обозначать подземное царство, обитель мертвых, либо тьму в целом.] Не помня себя, она протянула вперед руку, намереваясь прикоснуться к силуэту. Но тот медленно и будто ласково пожурил ее черным пальцем, отделившимся белым фоном от общей массы тьмы, а затем исчез. Она была напугана, сбита с толку, не знала, что ей делать. И, тем не менее, ничего не сказала матери. Ни единым словом не дала понять, что с ней творилось что-то неладное. К тому же, кроме матери, терять ей было уже некого, а мама чувствовала себя хорошо. Так стоило ли переживать, что Эреб явится вновь? В детстве Феню мало интересовала музыка, хотя папа при жизни и пытался учить ее играть на фортепиано. Но все эти маленькие козявки, именуемые нотами, были такими скучными и похожими, что она попросту не могла себя заставить сосредоточиться и разбираться в черных закорючках на пяти линиях. Всегда на пяти. Это она запомнила. Хотя и не понимала, зачем ей что-то играть, если она может просто слушать? Детство кончилось. Многое в ее жизни переменилось. Аграфена была дочерью знаменитого пианиста, полностью охваченного искусством, и скупой на чувства женщины, ненавидящей музыку. Возможно, если бы не этот неоспоримый факт, она так и не заинтересовалась бы игрой на фортепиано. Но после смерти отца наметила цель: назло матери научиться играть. Во что бы то ни стало. Не просто научиться, достигнуть уровня папы. Показать всем тем, кто так скоро его забыл, что им не удастся выкинуть имя Эсперовых из истории музыки. Феня упражнялась целыми днями, забросив учебу и домашние обязанности. Все, что она видела перед собой, это ряд черно-белых клавиш. Если бодрствовала, то разбирала произведения, постепенно повышая уровень сложности. Если спала, ей снилось, как она играет на концертах. Ноты и музыка были повсюду. На скучных уроках Аграфена в тетрадях вырисовывала целые отрывки музыкальных произведений по памяти, или отстукивала пальцами на парте то, что предпочла бы сыграть на рояле. Через три года, кое-как сдав школьные экзамены, Феня столкнулась с суровой реальностью. Ее никто не хотел принимать в ряды пианистов без музыкального образования. Парадоксально: все знали ее отца, но отказывались верить в природный талант его дочери. Она оказалась в замкнутом кругу. Для поступления в музыкальную школу было уже поздно. Для консерватории требовался аттестат об образовании из музыкальной школы. На прослушиваниях, которые она посещала, все глубокомысленно кивали, но никто не включал ее в списки поступивших, так как уже имелись свои претенденты на место в консерватории. Куда уж ей тягаться с детишками, которые с малых лет участвовали в музыкальных конкурсах и имели на руках стопки грамот и наград! Вскоре Аграфена сдалась. Путь профессионального пианиста для нее закрыт. Однако она утешала себя тем, что народ больше предпочитает пианистов-любителей. Профессионала отличала черта чванливого высокомерия, подчеркнутого значимостью и эталонностью выступлений. Простому люду это было не близко, они жили совершенно в ином мире, поэтому у пианистов любительского уровня было больше шансов завоевать их сердца. Неудачи на поприще призвания были не единственными в своем роде. Досаждало еще и то, что жить с матерью дальше было невозможно. Терпение обеих стремительно таяло в разных полярностях. После того случая с изгнанием бесов Эсперова-старшая раскаялась и перестала приводить домой мужчин, полностью сосредоточившись на единственной дочери. Словно только теперь осознала ее ценность и значимость. Но такие жертвы оказались запоздалыми. А Феня, к своему удивлению, обнаружила, что когда-то желанное внимание матери теперь ей было совсем не нужно и даже мешало. Если раньше мама была занята личной жизнью и не видела ничего, происходящего вокруг, то теперь все свободное время она тратила на контролирование Аграфены. Каждый пропущенный урок, каждая неверно сыгранная нота, каждая неудача — ничто не ускользало от ее внимания. Из лучших побуждений мать критиковала ее, давала советы, пыталась предложить помощь. Тем временем дочь задыхалась от такой заботы. Теперь она скучала по тем временам, когда ячейка их семьи нуждалась в заполнении. Если бы мама все так же ходила на свидания, личного пространства Аграфене хватало бы, чтобы спокойно идти к своей цели и не тратить нервы на лишние объяснения. Однако, как выяснилось, заниматься любимым делом стало бессмысленным и пустым — в местных консерваториях ее никто не ждал. Город, в котором она провела детство, ей опостылел. Такой груз неудач подтолкнул к более активным действиям. Спасти ее могла только смена обстановки, чем Аграфена и занялась. Втайне нашла работу и, поднакопив денег, поставила мать перед фактом: пришло время отправиться в другой город и жить самостоятельно. Мать хотела было воспротивиться, но Феня упорно стояла на своем. Она надеялась, что там ее ждет больше возможностей, но вскоре выяснилось, что и в другом городе к классической музыке ей доступ закрыт. Эсперов был гениальным пианистом, имевшим три музыкальных образования и неоспоримый талант. Но в глазах ценителей Аграфена была лишь тенью своего отца. Вымотавшись на работе и исчерпав последние силы на прослушивании в единственной оставшейся консерватории, она вернулась в небольшую квартирку, которую снимала, и, закрыв дверь на все четыре замка, опустилась на пол, закрыв лицо ладонями. Какой смысл от ее жертв и стараний, если это не приносит пользы? Если бы когда-то она сосредоточилась на школьных уроках, то уже получала бы высшее образование в той сфере, которая могла обеспечить ей безбедную жизнь. Но время было потеряно. У нее нет ни достойного аттестата, ни надежной профессии. Только беглость рук и куча сложнейших произведений в голове, вкупе с музыкальной грамотой, которую ей негде было применить, ибо каждый преподаватель норовил сообщить, что она слишком зарывается, пытаясь сочинять собственные произведения. Хотя, кого она обманывала? Разве в ее силах было взяться за учебу, когда на кону стояла память об отце? Аграфена, как и он, жила музыкой. Она не смогла бы чувствовать себя счастливой, если бы не стала достойной своего отца. Необходимо было восстановить справедливость и укрепить их фамилию в списках известных пианистов. Он это заслужил. Они оба это заслужили. Собрав волю в кулак, Аграфена поднялась с пола и подошла к ноутбуку. Выведя его из спящего режима и открыв браузер, она обновила сайт с объявлениями. Должно же быть хоть что-то, что поможет ей добиться известности. Вверху списка появился новый запрос от пользователя, именовавшегося «Арлина»: «Требуется пианист(ка) в рок-группу «Пандемия». Уровень владения инструментом: высокий. Дополнительные требования: вокал. Знание репертуара нашей группы послужит плюсом». Феня никогда в жизни не слышала об этой рок-группе. Хотя поисковые запросы убедили, что, если бы она чуть больше интересовалась деятельностью других музыкантов или ходила в ночные клубы, то наверняка столкнулась бы с «Пандемией» лицом к лицу. Вопреки требованиям в объявлении, Эсперова не стала тратить время на прослушивание песен или разглядывание участников. Подготовка к поступлению в консерваторию научила ее тому, что, как бы она ни старалась прыгнуть выше головы, ее старания никому не сдались. Либо ее возьмут, несмотря ни на что, либо не возьмут даже при идеально вызубренном репертуаре. «Успех приходит к тем, кто его не ждет», — так говорил ее отец. Не было такого произведения, которое она не смогла бы подобрать на слух. Вряд ли не слишком раскрученная рок-группа сочиняла чрезмерно сложные партитуры. Да и вряд ли они вообще ее примут, ведь наверняка найдутся другие пианисты, желающие попасть в состав. Но она попробует. Быть может, в последний раз. Если и тут ничего не выйдет, придется освежить в памяти школьную программу и пересдать экзамены, ведь мама так мечтала, чтобы у дочери было высшее образование. Делами группы занималась Ариадна Фиделина. По-видимому, ник «Арлина» принадлежал ей и являлся совмещенным вариантом имени и фамилии. Феня сатирически усмехнулась, подумав, что при такой оригинальности репертуар у них будет весьма многообещающим. После нескольких минут переписки они с Фиделиной договорились о встрече в кафе неподалеку. В планы Аграфены не входило соглашаться так быстро, учитывая, что она пребывала не в лучшем расположении духа и чувствовала себя измотанной после консерватории. Но Ариадна сказала, что им предстоит лишь недолгий разговор, а демонстрировать таланты понадобится позже. Переборов свой забесновавшийся характер, Эсперова накинула кожаную куртку и вышла из квартиры, тщательно перепроверив каждый замок.

***

Возле кафе ее ждала невысокая девушка. Красным каре и овалом лица она напоминала Хейли Уильямс из группы «Paramore». От нахлынувшей ностальгии Феня оторопела. О такой прическе мечтала и она когда-то, но мать назвала это глупостью и запретила стричь и красить волосы. Наверное, в этом был плюс — материнскому наказу она была обязана своими длинными темными волосами, не знавшими краски. Неужели это знак, что все получится? Намек, что судьба наконец решила дать ей шанс погрузиться в мир музыки? Не классической, как все ожидали, а рока, которым она жила. Вот перед ней человек, который смог воплотить мечты в реальность. Прямое доказательство того, что подобное воплощение возможно. Впервые она встретила кого-то, кто мог бы понять ее… Но состояние неуверенности вернулось, когда, широко улыбнувшись, девушка шагнула навстречу и заключила Аграфену в объятия. От неожиданности та не успела отпрянуть и внутренне напряглась, словно касание сулило опасность. После смерти отца ее больше никто не обнимал. Да ей и не хотелось. К чему ей прикосновения чужих людей? Разве это сделало бы ее счастливой? Она могла поклясться, что маме не принесли счастья многочисленные отношения, наполненные прикосновениями. Эсперова считала, что лучше учиться на чужих ошибках — в том числе и на маминых, — чем набивать шишки на собственном лбу. Но объятия Ариадны, вопреки ожиданиям, были уютными и крепкими. Искренними. Вызвавшими ощущение, что они давние подруги или сестры, а не два совершенно незнакомых человека, встретившиеся впервые в жизни. Такое расположение к людям было несвойственно Аграфене, и что делать с ним, она не знала. Однако Фиделина никак не отреагировала на ее ступор и все так же дружелюбно пригласила Эсперову пройти в кафе. — Чай или кофе? — Чай. Кофе я не пью, — пояснила Феня. — Как мне к Вам обращаться? — Можешь звать меня Адой и обращаться на «ты», не нужно формальностей, — представилась Ариадна, когда они заняли столик у стены с черно-белыми картинами. — Если мы сотрудничаем, значит, мы друзья. Расслабься. Только после этих слов Аграфена заметила, что сидит в неудобной позе: плечи напряженно приподняты, словно с целью спрятать шею. Глубоко вздохнув, она распрямила спину и улыбнулась, представившись в ответ. — Вот и отлично, будем знакомы, — Ада продолжала широко улыбаться, искрясь энергией и хорошим настроением, и вскоре Феня позволила себе поддаться этому влиянию. — Расскажи о себе. Что слушаешь? Как давно играешь? Чего ждешь от участия в группе? Изначально Эсперова собиралась отвечать сдержанно и кратко, но сейчас отчего-то захотела сказать правду. — Слушаю все, что может расширить мое восприятие музыки. Играю с детства, папа учил меня, потом училась сама. Недавно переехала сюда, но в консерваториях мне отказывают. Тем не менее, я хочу, чтобы мое творчество помогало людям так же, как мне помогает музыка в сложные периоды жизни. — Твой папа пианист? Хватило лишь назвать фамилию, чтобы Ариадна удивленно округлила глаза и на эмоциях подалась вперед, упершись грудью в столешницу. — Серьезно?! Мои родители постоянно посещали его концерты и брали меня с собой, когда я подросла. Какая потеря… — Ты не обязана рассыпаться в сожалениях, — резко прервала ее Феня. — Это не сожаления, это катастрофа. Мне по-настоящему жаль, что твой отец так рано ушел. Но, скажи, где ты была раньше? Если играешь хоть вполовину его возможностей, я могу гарантировать, что группа тебя примет. — Не говори! — спохватилась она, когда до нее дошел смысл слов Ады. — Никому не говори о том, кто мой отец. Все, что я делаю, должно быть моей заслугой. Я не хочу пользоваться его именем, и срезать себе путь. — Уф, ты зря переживаешь, твоя фамилия им ни о чем не скажет. Кроме меня никто в «Пандемии» не имеет отношения к классической музыке. Да и я к ней отношусь только в качестве слушательницы, — Ада беспечно хихикнула и взъерошила короткие волосы, поправив укладку. — Теперь пришло время признаваться: ты знакома с нашим творчеством? Феня отрицательно качнула головой. — Ладно, тогда проведу краткий ликбез. «Пандемию» собрали мой муж с другом в 2005 году. Эсперова выкатила глаза. Она и мысли не допускала, что резвая девчонка, сидевшая перед ней, и выглядевшая едва ли на двадцать пять, уже замужем. Но комментировать не стала, давая возможность Аде продолжить рассказ. — Мы пока не особо знамениты, но активно развиваемся. И это не пустые слова. Времена, когда приходилось собираться у кого-то дома и репетировать вполсилы, уже позади. Теперь мы не напрашиваемся на концерты — нас приглашают, у нас имеются фанаты. Хотя, подозреваю, что их наличием мы обязаны гитаристу и Дане. Состав у нас уже несколько раз менялся — не везет с клавишными и бас-гитарой, остальные участники стабильны. — Почему сменили пианистку в этот раз? — спросила Феня намеренно избегая нового и непривычного слова «клавишница» и запоздало подумав, что это мог быть и пианист, но исправлять не стала. Не поправила ее и Фиделина. — Был небольшой казус. Не сработались. — Почему? — настаивала она, не позволяя Ариадне соскочить с темы. Если они сотрудничают, необходимо было сразу исключить недоговорки. — Она встречалась с участником группы и после каждой ссоры выясняла с ним отношения на репетициях. Разумеется, в такой атмосфере каши не сваришь. После этого у нас действует правило, запрещающее романы в коллективе. Тебе следует об этом помнить, дабы не спровоцировать очередной казус. Аграфена понимающе кивнула, зная наверняка, что это правило никогда ее не коснется. Отношения стояли на последнем месте среди ее целей и стремлений. Ей по гроб жизни хватило романов матери. — А что с вокалистами? В объявлении было указано… — О, никакой драмы. Вокалист — мой муж. На дуэтах я присоединяюсь, если концерты не пересекаются с моей основной работой. В случаях, когда у меня не получится выступать, нужна подстраховка, поэтому, если ты умеешь петь, это будет полезно. — Умею. Какой у вас репертуар? — Самый лучший и разнообразный! Мы играем рок, делаем каверы на популярные душевные песни, часто исполняем что-то взрывное из современных мюзиклов. В общем, переходи на темную сторону, у нас есть печеньки, — Ада подмигнула ей, и они вместе рассмеялись. Феня поверила, что у нее появился шанс заявить о себе. И, кажется, вкупе с этим шансом она обрела верную подругу. Что-то в Аде притягивало и настраивало на позитивный лад. Простота, с которой она общалась, глубоко зацепила Аграфену. Она обнаружила в Аде ориентир: такой она хотела бы стать в будущем. Открытой, честной, взбалмошной. Настоящей. Взрослой женщиной, не стесняющейся вести себя раскованно или по-детски. Их встреча заставила Эсперову по-настоящему желать выпавшей на ее долю удачи. Теперь она готова была стать частью «Пандемии» и продемонстрировать, на что способна.

***

В день прослушивания Аграфена была спокойна. Ровно до того момента, пока они с Ариадной не достигли назначенного места. Предположив, что Феня не сможет сама найти дорогу, Ада заранее предложила проводить ее. Помощь и в самом деле пригодилась, только по большей части не для того, чтобы обнаружить гараж, а для того, чтобы Эсперова чувствовала себя спокойнее. В одиночестве она, наверняка, уже грохнулась бы в обморок от волнения. Подобное проявление слабости было не в ее стиле, но сейчас от осознания происходящего мутило. Это прослушивание — последний шанс. И оценивать ее таланты будут не чванливые дамы в элегантных одеждах, считающие себя образцами культуры, а мужчины-рокеры, привыкшие к эпатажу и драйву, далекие от чопорной интеллигенции и концертных залов в филармониях. Какой публике угодить было проще, Феня не знала. Первая публика обращала внимание на технику игры, образование и положение в обществе. Вторая — на авторитет, бунтарство и способность к импровизации. Почему Аграфена сочла участников группы эпатажными, еще не увидев? Все просто. Перед гаражом был припаркован ослепительно блестящий байк с повязанной на руле бордовой банданой. Если не все, то кто-то из этих ребят точно любил рисковать жизнью и привлекать к себе всеобщее внимание. Постучав и не дождавшись ответа в течение двух секунд, Ариадна толкнула дверь в гараж, служащий им репетиционной точкой. — Даня, клавишница пришла, чего не впускаете? — обернувшись к Эсперовой, она приглашающим жестом указала на вход. — Давай, пойдем, не бойся. Феня поздоровалась и шагнула внутрь, собираясь продолжить говорить, но слова застряли в горле. Смущение при знакомстве прежде было ей несвойственно. Разве она за свою жизнь видела мало мужчин? Но сейчас почему-то запнулась. Первым с ней заговорил невысокий парень с добрыми серыми глазами. — Ты Аграфена, да? Не стесняйся, проходи. Я Даниил. Если бы Ада по дороге к репточке не рассказала, что им с мужем вскоре исполнится тридцать лет, Аграфена ни за что бы не поверила в это. Даниил Фиделин совсем не выглядел на свой возраст — вот уж дудки, он не мог быть старше ее на целых одиннадцать лет! Черная свободная футболка с принтом рок-группы и русые кучерявые волосы, собранные в короткий хвост, делали его похожим на подростка. Обезоруживающая улыбка только еще больше усугубляла положение. Даня показал на барабанную установку, за которой сидел, механически вертя в руке барабанную палочку, взрослый мужчина с длинными прямыми волосами, и представил его: — Тот дядька, похожий на Иисуса, Соломон. Но мы зовем его Наш Создатель. Именно благодаря ему «Пандемия» существует. Где-то позади Ада фыркнула от сдерживаемого смеха. Соломон приветливо улыбнулся — не кротким движением губ Иисуса с икон, а вполне открытой и радостной гримасой — и помахал свободной рукой. Феня махнула в ответ и тоже улыбнулась, чувствуя, что в обстановке, разряженной шутками, начинает чувствовать себя комфортнее. — Это Люк, — Даниил отошёл в сторону, отведя руку назад в указующем жесте. Взгляду Аграфены предстал угрюмый парень. Одетый в черную кожаную куртку поверх футболки и рваные черные джинсы, он сидел на комбоусилителе, зажав в зубах еще незажженную сигарету, и подкручивал колки на электрогитаре, чтобы добиться чистого звучания струн. Судя по всему, шум вокруг не слишком ему в этом помогал. Когда Даниил назвал его по имени, Люк взмахнул головой, чтобы откинуть черные волосы со лба, коротко взглянул в сторону Фени и довольно разборчиво пробормотал «привет», не выпуская сигарету изо рта. От враждебного взгляда, пробежавшего по ней, Эсперовой вновь стало некомфортно, но приятный голос Даниила Фиделина отвлек ее: — Еще есть Ираклий, но он пока на подработке. Курят у нас на улице, если что, — сразу предупредил он, многозначительно посмотрев на Люка, и добавил: — Если кто не расслышал, это Аграфена. — Я не курю. И можно просто «Феня». О причинах недовольства гитариста она старалась не думать. В самом деле, она не может и не должна нравиться всем! Это не утопия. Подумаешь, какой-то мальчишка недоволен ее появлением — ей не впервой, хоть прежде «мальчишки» и были старше. Кто знает, может, она здесь не останется или ему надоест так на нее смотреть. — Клавиши там, — Ариадна показала на стойку справа от барабанов, на которой располагался синтезатор. — Что будешь играть? — «Зимний ветер», — коротко ответила Феня. — Это какая-то народная песня? — без тени иронии поинтересовался Соломон. — Нет, это Шопен. Она начала играть вступление одной рукой. Мелодия мягкой поступью всего трех нот полилась по гаражу. Затем последовал тот же мотив, но уже аккордами и с партией для второй руки. Соломон шутливо перемигнулся с Фиделиными, намекая, что ничего особенного в «Зимнем ветре» нет, однако, когда музыка стала набирать обороты, выражение его лица кардинально поменялось. По первым нотам действительно могло создаться впечатление, что такой этюд сыграет и ребенок, однако это произведение заслуженно считалось одним из самых сложных у Шопена. Обилие высоких нот, сыплющихся друг за другом, вызывало ассоциации со снежной пургой, с мелкими льдинками, разносимыми ветром и стучащими в стекла домов. Слушатели замерли, завороженно следя за быстрыми движениями пальцев пианистки. А она, в свою очередь, не поднимала головы. Могла бы сыграть этюд хоть с закрытыми глазами, но продолжала упорно смотреть на клавиши, боясь увидеть лица своих судей и написанный на них приговор. Когда Аграфена закончила играть, она затаила дыхание и вопросительно посмотрела на слушателей. В конце концов, имела право, ведь сейчас решалась ее судьба. Все глядели с восхищением, а Ада победно улыбалась, показывая тем самым, что была права, когда делала ставку на наследственность. Фене показалось, что даже в глазах Люка промелькнуло уважение. Она облегченно выдохнула. Даня незамедлительно сообщил, что она принята, однако тон его мгновенно сменился на деловой: — Моя жена должна была тебя предупредить об условии. Никаких отношений с членами группы. Я понимаю, что от нас это звучит странно, но Ада приходит и уходит в зависимости от репертуара. Если мы поссоримся — что вряд ли — на группе это не отразится, мы лишь уберем дуэтные песни. Но с музыкантами так не получится. Если вы начнете встречаться, а потом рассоритесь, слаженно играть уже не получится. В таком случае один из вас гарантированно покинет группу, потому что в эмоциональном напряжении работать не удастся. Понимаю, что мужской коллектив располагает… — Я сюда пришла не за отношениями, — оборвала его Эсперова, сочтя подобные предположения оскорбительными. Ариадна в попытке сгладить вырисовывающиеся углы шутливо прошептала ей на ухо: — Никто обратного и не утверждает. Просто, сама понимаешь, новая девочка в коллективе, молодые мальчики тебя заприметят. Они у нас дурные немного, им только повод дай, сразу начнут бесожопить. На мгновение перед глазами Фени померк гараж, а вместо него возникла мамина кухня, в которой она не была уже много лет. В ноздрях вновь засвербел запах тухлой воды и жестяной фляги. «Это в тебе бесы сидят, они за тебя говорят», — всплыло из глубин памяти, и Аграфена агрессивно мотнула головой, отгоняя непрошеный омут воспоминаний. Бес в ее жизни был только один, и тот прятался под личиной праведника. — Поводов я не даю, — твердо ответила она и приняла из рук Даниила увесистую стопку нотных тетрадей.

***

Пока Даня и Ада знакомили ее с репертуаром группы, разложив вокруг папки с нотами, наступил вечер. С подработки вернулся Ираклий, неуклюже запрыгнув в гараж и попутно едва не зацепившись рюкзаком за ушко для замка. Высокий, с небрежными дредами и глуповатой улыбкой, он производил впечатление безответственного, но позитивного человека, явно находившего радость в простых человеческих пристрастиях. Аграфена убедилась, что опасения вокалистов были напрасны — тут не то что повод давать, тут и комплименты принимать лишний раз не захочется. Тем временем Ираклий, не заботясь о тактичности, оглядел Феню, обменялся с ней вежливыми выражениями, как принято делать при любом знакомстве, а затем подошел ближе и внимательно всмотрелся в ее глаза. — Ого, у тебя линзы? — Нет, — Эсперова неосознанно подалась назад, увеличивая разделявшее их расстояние. — Да ну? — он рассмотрел глаза Аграфены под разными углами и присвистнул. — Люсик, да у тебя серьезная конкурентка. Ты только посмотри, чернющие, даже зрачков не видно. Не, светлые тоже ничего, но тут… Мра-а-ак! — восхищенно протянул он, и Феня подумала, что он наверняка чем-то злоупотребляет. Если не веществами, то уж точно ее терпением. Люк промолчал, словно обращались не к нему, и продолжил монотонно пощипывать гитарные струны, наигрывая тихую мелодию. — Придется на руку имиджу группы, — одобрил Соломон, тем самым намекая, что пора заканчивать столь пристальный осмотр пианистки. — И я про то! — Ираклий показал большой палец в одобрительном жесте. — Ваще крутяк! После фразы басиста про конкуренцию Аграфену поглотило любопытство. Она не успела разглядеть, какие у Люка глаза, поскольку он большую часть времени смотрел на гриф своей черной под слоем лака гитары и уж точно не поднимал взгляд в сторону новой клавишницы. Если бы не неподдельный интерес, с которым он следил за передвижением пальцев по струнам, Феня решила бы, что он намеренно ее игнорирует. Незаметно наблюдая за ним, она-таки выждала момент, когда Люк отвлекся от игры и принялся слушать замечания Даниила, которые Эсперова, в свою очередь, пропустила, засмотревшись на поразительные очи. Радужка вокруг расширенных от вечернего света зрачков была не то светло-голубой, не то светло-зеленой. Разглядеть более точно мешало расстояние и песчинки золотистых вкраплений, придававшие небесной лазури нефритовый оттенок. От необычного зрелища ее отвлек голос Соломона: — Раз все уже в сборе, пора репетировать. Что играем? — Что-то из нового, чтобы все были в равных условиях… Арию из мюзикла «Люцифер», — недолго думая ответил Фиделин. — Несуществующего, — добавил Ираклий, подняв вверх указательный палец. Феня непонимающе перевела взгляд с Дани на Аду, надеясь, что кто-нибудь ей все же объяснит. — Ну, того, который все никак не выпустят. Но мы надеемся, — заверил ее Даниил. — У тебя должны быть ноты в папке. — Мюзикл собирались ставить в театре, но, сама понимаешь, наше общество оказалось не готово принять столь спорное и скандальное творение. Все должно быть скрепно, никаких альтернативных взглядов, — Ариадна развела руками, давая понять, что против гласа толпы ничего не попишешь. Лицо Ираклия вдруг озарилось идеей, и он осклабился в своей фирменной придурковатой улыбке: — О, Люк, может, в этот раз ты споёшь? — Очень остроумно, — отозвался он, закинув ремень электрогитары на шею и не удостоив шутника взглядом. Феня не поняла юмора, но акцентировать внимание не стала, решив, что гитарист попросту не умеет петь, а басист намеренно красуется перед ней, стараясь выставить себя в лучшем свете за счет унижения других. — А что? Это ж буквально твоя ария! Как там пелось? «Светит пусть звезда над Черным Троном и мое имя…» — пропел Ираклий, сделав в конце многозначительную паузу. Смысл шутки дошел до Эсперовой, лишь когда гитарист показал басисту неприличный жест и, поставив инструмент в пазы подставки, нервно зашагал к выходу из гаража, а Соломон строго, но по-отечески любяще окликнул его: «Люцифер Реморов, кончай вести себя как ребенок!»