Глава 3

Лишившись еще и матери, Люцифер с шести лет внезапно повзрослел. Мало кому приходится осознать жизнь с ее суровостью в таком раннем возрасте. Он остался с отцом и сводным братом, Наумом, но это не сделало его менее одиноким. Мама уделяла ему каждую свободную минуту, интересовалась его самочувствием и желаниями. В отличие от нее, отец его желаниям попросту не препятствовал. Брат, будучи старше на четыре года, не слишком интересовался Реморовым-младшим. И большую роль в этом играла недостаточно крепкая родственная связь. Люцифер и сам не стремился общаться с братом. Мать всегда старалась оградить его от Наума. Причин он не понимал, но твердо верил, что, раз она так велит, значит, это обоснованно. Мама любила его больше всего на свете, разве она стала бы вредить ему? Что-то в Науме настораживало ее, стало быть, Люку стоит всегда об этом помнить, ведь он в безопасности только тогда, когда неукоснительно следует советам мамы. Так почему она оставила его? Совсем недавно в его жизни было две женщины, а теперь не осталось ни одной. Только могилка и воспоминания, мутнеющие с каждым прожитым днем и с каждым ушедшим годом. Куда пропала мама, раз она так его любила? Увидит ли он ее хоть когда-нибудь? На возникшие вопросы никто не мог дать ему ответа. Наум сторонился этой темы, словно и вправду что-то знал, а потому еще пуще отмалчивался, погружаясь в свои мысли и порой отрешенно улыбаясь чему-то. Отец, в свою очередь, злился из-за того, что у него спрашивают всякую чушь, ответы на которую он считал очевидными. Может, для него они и были очевидны, но для шестилетнего ребенка — нет. Однако памятуя о вспышках гнева, которыми всё чаще страдал отец, Люцифер оставил копившиеся вопросы при себе. Спустя пару лет Реморов-младший стал догадываться, что не всё сделанное матерью шло ему на пользу. Взять хотя бы имя, данное ему при рождении. Это мама настояла, чтобы его звали именно так. Позже, когда ему из года в год приходилось просить, в порой и требовать, чтобы его называли Люком, он часто задавался вопросом: зачем мама выбрала имя, которого все боялись? Разве могла она намеренно поступить ему во вред? Для нее определенно не было секретом, что общество не любит, когда кто-то выделяется. Это понимал даже Люцифер в свои неполные восемь лет. Но ответа на эти вопросы тоже не получил. Не потому, что боялся. Просто спросить было уже не у кого — мама ушла. Родные спокойно воспринимали его имя, но в школе все либо смеялись над ним, либо говорили обидные вещи. Выводы он сделал быстро: раз его дразнят, значит, его имя означает что-то плохое. В детстве он долгое время не понимал, что именно вызывало отторжение у сверстников и учителей — никто не стремился или не отваживался ему объяснить, — пока однажды на седьмом году обучения их класс не посетил церковь в рамках школьной экскурсии. Там батюшка одарил его отповедью о том, что грех называть белокурого златоглазого ангелочка дьявольским именем. Другой священнослужитель заявил, что Сатана тем и силен, что туманит глаза слабым духом людям прекрасными образами, скрывая за ними гнусные души. Дескать, Сатана поселился в теле невинного ребенка, чтобы навести смуту на благочестивый народ и осрамить церковь и Господа. В тот день Люк пришел домой в слезах. Выходит, для окружающих он всегда был дьяволом? И, стараниями матери, это клеймо останется с ним на всю жизнь? Наум (уже вступивший в пору расцветшей юности и потому считавшийся достаточно взрослым, чтобы давать советы) заверил брата, что люди гораздо хуже и страшнее дьявола и всем плевать на имя — в конце концов, его можно не озвучивать. Это успокоило Люцифера, но ненадолго. Отец, заметив слёзы, принялся кричать, сообщив, что слишком занят работой и необходимостью содержать двух сыновей в одиночку, чтобы разбирать еще и его нытье по всяким пустякам. Закрепив нравоучение парой тумаков, он счел разговор завершенным. Не то чтобы Петру было в тягость обеспечивать собственных детей. Ни для кого не было секретом, что работа у него престижная, а их семья на хорошем счету в городе. Но почему-то он всегда предпочитал сослаться на занятость и усталость, нежели оказать эмоциональную поддержку младшему сыну. Наум, к примеру, в поддержке никогда не нуждался, и этот факт еще больше укреплял в Люцифере уверенность, что только с ним в этой идеальной семье что-то не так. — В таком возрасте пора бы тебе стать мужчиной! А мужчины не плачут, — так завершил отец свою громогласную речь. Люцифер много думал над этими словами и пришел к выводу, что мужчины действительно не плачут. Всю ночь он силился вспомнить какое-либо опровержение этому, но не смог. Наум, если падал, тут же вставал на ноги, отряхивался и ухмылялся. Когда мама покинула их, отец не проронил ни слезинки, вместо этого впадал в приступы ярости время от времени. Других мужчин Люк попросту не видел грустными, а тем более плачущими. Таким образом он пришел к заключению, что мужчинам следует выражать печаль так, как ее выражали брат и отец — ядовитыми усмешками и обжигающей яростью. С тех пор он учился перенаправлять эмоции из скорби и сожаления в агрессию, чтобы угодить отцу. Чтобы быть достойным его внимания. Стремился доказать, что стал настоящим мужчиной.

***

В период взросления Люк часто смотрел фильмы ужасов и интересовался дьявольщиной. Не то чтобы эта тема уж очень его влекла, просто все вокруг ежесекундно акцентировали внимание на несоответствии его искусительного имени и ангельской внешности. В ходе ленивых исследований (при просмотре фильма «Омен») он узнал, что даже дата его рождения имеет отношение к дьявольщине. Мама подошла к делу очень ответственно и родила его шестого июня, чем еще больше испортила Люциферу жизнь. В четырнадцать лет, когда пришла пора получить паспорт, он заявил отцу, что намерен сменить имя. И получил строгий отказ. Пётр не видел резона в переделывании кучи документов, в том числе и завещания, ради такой мелочи. И Люк, вопреки характеру, отступился. Нет, причина отказа его не устроила. Но в тот момент он вдруг остро осознал, что имя — это все, что осталось ему от матери. Лишившись его, он окончательно потерял бы с ней связь. А Люку очень хотелось сохранить хоть что-то, напоминавшее о Кристине, пусть даже это воспоминание каждый раз приносило нестерпимую боль. О матери он знал не много. О ее увлечениях — совсем ничего. В подростковом возрасте уже и внешность ее помнил смутно. И с каждым годом все сильнее хотел забыть. Но потом на него вдруг накатило чувство несправедливости. Да как она посмела взвалить на него непосильный груз ответственности и просто исчезнуть? Хотелось найти ее и посмотреть в глаза. Задать вопросы, надломившие его в детстве. Какую цель она преследовала, когда выбирала ему имя? Какие у нее были планы на его жизнь? Почему для дочери имя подбиралось совсем иначе? В конце концов, почему она ушла, ничего ему не объяснив, и не взяла своего единственного оставшегося ребенка с собой? Впрочем, тут Люцифер немного лукавил. На последний вопрос он знал ответ. Ни при каких условиях отец не отдал бы сыновей в неизвестность. А бросившей его женщине из принципа и гордости не позволил бы даже изредка навещать их. Что ж, запрет распространялся только в ее сторону. Люк знал, что рано или поздно найдет мать и все выяснит. А пока ему предстояло вершить судьбу самостоятельно. Трезво оценив свои возможности и желания, он пришел к выводу, что хочет заниматься музыкой. С пятнадцати лет загорелся идеей играть на гитаре в музыкальной группе. Вернее, идея пришла к нему гораздо раньше, но именно в этом возрасте он понял, как можно ее реализовать. Отец, хоть и считал подобные увлечения глупостью, отговаривать не стал. Люцифер давно понял, что Реморов-старший согласится на что угодно, лишь бы сын не мешался под ногами. Место рядом с отцом принадлежало вежливому и покладистому Науму, которому предстояло унаследовать бизнес Реморовых. Младший ребенок с трудным характером в эту идиллию не вписывался. Однако с превеликим удовольствием пожинал ее плоды. Холодность отца могла бы его печалить — и до определенного возраста так и было, — но плюсов от такого отношения обнаружилось больше, и Люк не стремился от них отказываться ради отцовской привязанности. Быть достойным его любви значило вкладывать все мысли и силы в работу.  Но Люцифер хотел рок-группу, а не скучные посиделки в кабинете днями напролет. Он видел себя героем в пучине событий, а не затворником среди горы бумаг. Вскоре он нашел нужный коллектив и попросился к ним. К тому времени Люк уже перекрасил волосы в черный цвет, дабы придерживаться мрачного стиля — более соответствующего его имени, как твердили окружающие, — выпросил у отца электрогитару и разучил несколько сольных партий, которые считал невообразимо крутыми. Он был уверен, что готов зажигать сердца людей. На прослушивании над ним добродушно посмеялись, но в группу приняли, разглядев внутренний потенциал. Реморов репетировал часами, оттачивая звучание и развивая скорость игры. Годы шли. Как оказалось, любовь отца неплохо компенсировалась любовью публики. И Люцифера это вполне устраивало. Рок-группа, в которую он пришел, называлась «Пандемия» и существовала на тот момент целых шесть лет. Это было редкостью, ведь в то время групп создавалось много, однако удержаться на плаву смогли не все. «Пандемия» оправдывала свое название и была почти непобедима, сражая наповал всё новых и новых фанатов. В ней Люк обрел не только призвание, но и семью. Сначала на репетиции они собирались дома у одного из участников. Его звали Соломон Поспелов. Худощавый, высокий, с длинными каштановыми волосами, треугольной бородой и милосердным взглядом, он у всех, кто впервые его видел, вызывал ассоциацию с Иисусом, изображенным на христианских иконах. Это был первый человек, с которым Люцифер от души посмеялся над своим именем, резонирующим с «праведной» внешностью Поспелова. Нет, он не стал относиться к своему имени лучше и по-прежнему просил всех называть его Люком, но такое совпадение счел и впрямь гротескно-забавным. Под неверящие возгласы он показал участникам группы свой паспорт, где вкупе с именем красовалась дата, определившая его судьбу: 06.06.1996. Даниил назвал его везунчиком и посоветовал наплевать на мнение общественности и пользоваться всеми шансами, что посылает ему судьба, в угоду личным достижениям. Другими словами, Даня и Соломон заставили Люцифера разглядеть обе стороны одной медали: дата рождения невыносимо бесила его, но она так же была способна произвести фурор среди поклонников, тем самым подняв ему популярность и окружив ореолом загадочности. Именно Соломон Поспелов несколько лет назад собрал «Пандемию» воедино. Сам он играл на барабанах. За бас-гитару отвечал Ираклий, один из самых младших в группе, но, в отличие от Люцифера, уже совершеннолетний. Вокалистом был Даниил, иногда исполнявший песни дуэтом со своей девушкой, впоследствии ставшей его женой. Ариадна или, как ее звали музыканты, Ада, появилась в «Пандемии» незадолго до Люцифера. Яркая, подвижная и фееричная, она притягивала взгляды окружающих. И дело было не только в открытых нарядах, но и в особой энергетике, способной зарядить каждого задором и позитивом. Люк заслушивался их пением. Это был тот редкий случай, когда голоса поющих совпадали идеально, не нарушая гармонии, но и не сливаясь в единый звук, в котором невозможно было бы различить каждый голос в отдельности. Их голоса были самодостаточными, но превосходно звучали вместе. Впрочем, то же самое можно было сказать и об их союзе. Ада и Даниил были той парой, которые, несомненно, останутся вместе и в горе, и в радости. Соединение этих двух «молекул» было настолько крепким, что между ними не мог проскочить ни единый лишний атом или электрон. Проще говоря, они были безоговорочно верны друг другу. Не потому, что так было правильно по заветам общества, а потому, что не видели необходимости в ином. Найдя друг в друге всё необходимое, они вдоволь насытили жажду на годы вперед, и искать иные источники насыщения уже не имело смысла. Все в «Пандемии» знали, что доверие между ними нерушимо. Так бывает, когда соединяются два честных человека. Они становятся единым целым и для себя, и для окружающих. Никто не удивлялся, увидев Даниила и Ариадну вместе, но, встретив их по отдельности, подспудно чувствовали, что картина не полна. Когда Реморов присоединился к группе, Соломону было тридцать лет. Он, как самый старший из них, по праву относился к остальным как к детям, позволяя себе ругать их за проступки и учить жизни. Влетало в том числе и Даниилу, хоть он и был младше барабанщика всего на пять лет. Поспелов никогда не был строг или агрессивен, подобно отцу Люцифера. Напротив, он все решал с юмором и по-доброму, способен был справедливо рассудить любой конфликт, а то и вовсе не допустить ссоры. Благодаря этим неоценимым способностям в группе его все любили. Полюбил и Люк, а спустя несколько лет мог смело заявить, что Соломон заменил ему если не отца, то старшего брата.

***

К сожалению, известность принесла Люциферу не только фанаток, но и ненавистников. Так сложилось, что «Пандемия» была не единственной музыкальной группой в их городе. Наравне с ней засветилась группа «Хубба-Бубба» — менее серьезная, но более популярная. Она захватила свою аудиторию популярным жанром, по непонятным причинам тоже называвшимся каким-то роком, но совершенно не имеющим с настоящим роком ничего общего. Вокалистом «Хубба-Буббы» был избалованный мальчишка под псевдонимом Аспирин, ровесник Люка, добившийся популярности посредством смазливой мордашки и материнских денег. Ему не приходилось самостоятельно зарабатывать на инструменты и аппаратуру, как было заведено среди участников «Пандемии». Даже Люк, вдохновившись традицией, больше ни единым словом не заикался перед отцом, что ему нужен новый провод или комбоусилитель. Впредь он зарабатывал на них сам, как и старшие товарищи. Однако Аспирин играл по иным правилам. На одном из концертов он сам назвался конкурентом «Пандемии», невзирая на то, что Даня и Соломон абсолютно не видели в нем угрозы. Они пели совсем в другом жанре, слушатели у них были разными не только по музыкальным вкусам, но и по возрастной категории, соответственно, и делить группам было нечего, как казалось на первый взгляд. Но отчего-то Аспирину доставляло удовольствие цеплять Люцифера разнообразными выходками, будь то колкие фразы или намеренное задевание плечом в коридоре Дома Культуры. Реморов, в отличие от остальных участников, прекрасно знал, почему так происходит. Конфликт был абсолютно прост и стар, как мир. Аспирин был падок на девушек. Однако девушки, в свою очередь, были падки на Люка. Никто никогда не озвучивал эту причину, не пытался обсудить ее и зарыть топор войны. На протяжении двух лет они вели молчаливую борьбу за внимание фанаток. С той лишь разницей, что Люцифер не прилагал для этого никаких усилий, а вокалист «Хубба-Буббы» лез из кожи вон. Но спустя три года вражда перешла на новый уровень. Однажды восемнадцатилетнему Люку по почте пришла тщательно запакованная посылка. Это было необычно. За всю жизнь он не обзавелся знакомыми, нуждавшимися в таких сложных махинациях для связи с ним, поэтому легко догадался, чьих это рук дело. Быть может, он и не стал бы распечатывать посылку, но всего на миг в душе вспыхнул огонек напрасной надежды, что это мать вспомнила о нем. Такого не было ни разу с тех пор, как она ушла. И Люцифер давно убедил себя, что перестал надеяться. Однако в этот раз едва не молился, желая, чтобы весточка была от Кристины. Потому что, если не от нее… Ненавистное предположение подтвердилось, как только была отброшена крышка коробки. Благо, ему хватило осмотрительности вскрыть посылку на улице. В картоне лежал листок, на котором кривым почерком была выведена надпись: «можешь поразвлекаться с ней». Отбросив глупую записку, он обнаружил под ней плотно закутанный целлофановый комок, из которого торчал вялый полуразложившийся крысиный хвост. Неделю назад Люцифер видел, как Аспирин шастал по городу, крутя за хвост жирную дохлую крысу и пугая прохожих. Где он ее раздобыл, Реморов не знал, зато прекрасно понимал, по каким причинам у Аспирина не складывалась личная жизнь. Пребывая на редкость в озорном расположении духа, Люцифер в тот день сопроводил прогуливающуюся парочку фразой в стиле «крысы должны держаться вместе». И, кажется, после такого комплимента Аспирин расщедрился и решил добровольно поделиться с ним порядком поистрепавшейся партнершей. — Что там у тебя? — Наум появился за спиной неожиданно и заставил Люцифера нервно дернуться. — Я убью этого ушлёпка, — процедил Люк и отодвинулся в сторону, открыв обзор на сверток. Опустившись рядом на корточки, Наум тронул младшего брата за плечо и усмехнулся. — Успокойся. Это лишь глупая шутка, она не стоит проблем, которые могут возникнуть, — внимательно осмотрев содержимое коробки, Наум задумчиво протянул: — Интере-е-есно… Запаковал так, что даже запах не просочился. Он без малейших колебаний сунул руку в коробку и принялся ловко разворачивать звериный труп. — Фу, — Люцифер поморщился, но абсолютно не удивился любопытству старшего брата. Тот всегда был менее восприимчив к окружающей действительности, а потому без страха и сомнений готов был пощупать самую настоящую мерзость с азартом ученого или психопата. — Надо же, поганец, — качнул головой Наум с ласковой усмешкой и поправил на переносице очки в строгой оправе. — Замотал прямо как вонючий сыр! Братец, тебе прислали крысомбер! Тут и вощеная бумага, и пленка, и пакет. Не бей мальчишку, он на тебя раскошелился. Посмеиваясь, Наум поднял дохлую крысу за хвост, и Люк успел заметить на качающемся как маятник трупе отблески гнилого мяса в местах отвалившейся шерсти. — И охота тебе трогать эту гадость? — Все мы однажды станем такой гадостью. От смерти никто не застрахован. Зачем брезговать тем, что естественно? — покрутив крысу перед лицом, Наум внимательно рассмотрел каждую деталь сквозь тонкие линзы очков, монотонно отвечая брату. — А ты, если продолжишь ввязываться в неприятности, присоединишься к ней гораздо быстрее, чем отведено. Понимаешь ведь, что мальчишка не в себе. Ему это сошло с рук, сойдет и более тяжкое преступление. Не реагируй, будь умнее. Если совсем допечёт, скажи мне. — А ты-то чем поможешь? Вышлешь ему номер счета с просьбой о моральной компенсации? — Помогу, Люк. Но ты не встревай. Люцифер и в самом деле пообещал не встревать. Что толку? Если Аспирин увидит, что смог его задеть своим бесценным подарком, то продолжит измываться с новой силой. Но стоит только набить ему морду, как дело примет совершенно иной оборот: конфликт станет публичным, начнутся пересуды, проблемы с поступлением, побои от отца за доставленные проблемы и пострадавшую репутацию семьи… Нет, Люк больше не в том возрасте, чтобы бездумно кидаться в драку. Соломон и Даня неоднократно повторяли ему, что пора вести себя по-взрослому и быть выше мелких неурядиц. Даже если эти неурядицы решают порадовать тебя провонявшей посылкой.

***

Когда большая часть коллектива смогла найти стабильную работу, они стали арендовать гараж, оборудованный под репетиционную точку. За это время многое изменилось. Ариадна из подружки Даниила превратилась в его жену. Ираклий сменил взбалмошный стиль прически на дреды, напрочь убившие в нем всю опрятность. Даниил отрастил волосы до плеч и обзавелся шрамами. Люцифер повзрослел и стал вести себя серьезнее, во всяком случае, старался меньше впутываться в неприятности и драки. А Соломон… Впрочем, он-то как раз совсем не изменился. Но именно стараниями Поспелова на смену ребенку, грустившему из-за своей отверженности, пришел юноша, способный восстановить справедливость силой. Держать ту самую силу под контролем удавалось не всегда, но Люк старался. С появлением нового места для репетиций каждый счел своим долгом притащить в гараж нечто экстраординарное. Реморов принес кубок в форме черепа, из которого пил чай во время совместных посиделок. У Ираклия дома завалялись руки от манекена. Их незамедлительно пристроили в самодельные кандалы и повесили на стену за барабанной стойкой. В углу гаража Соломон поместил винную бочку. Фиделины вскоре усадили на нее Костяна — переодетого в рабочую форму скелета. Поверх заворота синей шапки, натянутой на скалящийся череп, красовалась вышивка с названием рок-группы, на которую равнялась в своем творчестве «Пандемия». На чем вся амуниция держалась, Люцифер понятия не имел. Зато Костян прижился как родной, развалившись на бочке в расслабленной позе, словно решил вздремнуть после ночной смены. На этом изменения не заканчивались. Лето близилось к концу. Сначала пришли результаты экзаменов, затем — итоги поступления. Люк похвастался, что смог попасть в самый престижный университет их города. Его отец настаивал на этом уже много лет, ведь сын Петра Реморова обязан был соответствовать репутации семьи. Самому Люциферу было откровенно плевать, где и на кого учиться, однако эта маленькая победа приятно грела душу. Поступление было его личным достижением. Без помощи связей отца или брата. Знания, которые он, пусть неохотно, но с легкостью заносил в свою голову, наконец принесли плоды. Вскоре после начала учебного года Даниил заявил о желании принять в группу клавишницу. Все время существования «Пандемии» они возились с семплами, прописывая их в компьютерной программе. Однако теперь могли позволить себе расширить коллектив. Она пришла к ним сама. Сказала, что слышала в общих кругах об их проблеме и способна ее решить. Уверенности девушки можно было позавидовать. На данном этапе группа не была настолько популярна, чтобы отбиваться от желающих вступить в их ряды, поэтому девушку приняли без особых размышлений. По ее поведению сразу было заметно, что она привыкла получать то, чего хочет. И не было ничего неожиданного в том, что она захотела Люка. Как и не было ничего удивительного в том, что она вскоре его получила. Избалованный вниманием фанаток Реморов не привык отказываться от легкодоступной победы. Высокий спрос, которым он пользовался среди девушек, повышал его самооценку. Широкий диапазон в выборе партнерш делал жизнь разнообразной и менее скучной. Однако с появлением в его жизни клавишницы свободным отношениям пришлось положить конец. Она вцепилась в него мертвой хваткой, надоедая звонками и ревностью. А ведь Люк сразу предупредил, что между ними не может быть ничего серьезного. Он готов был с непринужденной легкостью согласиться на мимолетную связь, но обременять себя долгоиграющим романом вовсе не стремился. Поначалу она на это согласилась. Наверное, считала, что со временем Люцифер влюбится в нее и изменит решение. Но он оставался непреклонен. Чем больше она звонила, тем меньше он хотел слышать ее голос. Чем настойчивее она пыталась прикоснуться к нему на репетициях, тем дальше он старался отодвинуться, дабы избежать контакта. Интерес девушки и неприязнь Люка были настолько заметны, что Соломон стал подшучивать, говоря, что они созданы друг для друга, как вешалка и шуба. И Реморов в самом деле чувствовал себя тонкой вешалкой, гнущейся под тяжестью навалившегося на нее тулупа. Впрочем, изредка он баловал ее своим вниманием, когда понимал, что поблизости нет более симпатичной девушки, готовой провести с ним вечер. Неудивительно, что это закончилось скандалом. Напряжение в группе росло с каждым днем. Люцифер меланхолично игнорировал нападки девушки, в то время как она регулярно обостряла ситуацию, прерывая игру и вынуждая весь состав выслушивать ее претензии. Вскоре ни дня не проходило без провокации во время репетиций. Не добившись желаемого заигрываниями, клавишница стала донимать Люка обидными фразами по любому поводу: от комментариев касаемо качества его игры на гитаре (к которому у других участников не было вопросов) до перехода на прямые оскорбления. Его это мало беспокоило, зато не на шутку взвинчивало остальной коллектив. Чем больше Реморов игнорировал отчаянные попытки вывести его на разговор, тем сильнее она распалялась. Так продолжалось до конца осени. Ближе к Новому году терпение у всех начало заметно иссякать. — Разберитесь вы уже наконец! — не выдержал Даня во время очередной односторонней перепалки. — Я не могу разобраться одна, — попыталась оправдаться девушка. — А от него участия не дождешься! Уверена, в глубине души Люцифер любит меня, но сейчас за что-то наказывает. Реморов не ответил. Лишь скрупулезно продолжил налаживать комбоусилитель, склонив голову и отгородившись отросшими черными волосами от взгляда клавишницы. Его невообразимо раздражало, что за все месяцы их общения девушка так и не перестала называть его полным именем. Но необходимо было держать себя в руках. Если он хоть единожды покажет, что эта выходка вызывает у него негативные эмоции, клавишница примется поступать назло и пилить его этим до скончания дней. — Люсик, что скажешь? — обратился к нему Соломон, когда пауза затянулась. — Между нами ничего нет. И я ясно дал ей это понять. Не может работать, не отвлекаясь на гормоны, пусть проваливает, — безразлично отозвался он, убрав волосы за ухо и метнув на девушку недобрый взгляд. Возмущенная его ответом, она то и дело открывала и закрывала рот, словно разгрузочное отверстие конвейера. Выглядело это весьма комично. Никаких угрызений совести Люцифер не испытывал. Может, раньше он бы и сжалился над ней, но сейчас она так сильно допекла его своими сценами, что жалости в его сердце не осталось. — Ах, значит, так?! — взвизгнула клавишница, видимо, осмыслив происходящее. — Конечно! Возомнил себя на вес золота! Так знай! Если меня найдут мертвой, это будет твоя вина! Я так и скажу всем, что умерла от безответной любви! — А ты скажешь это до или после смерти? — усмехнулся Люк, но его фраза потонула в строгом и громогласном голосе Даниила. — Это уже перебор! Меня достали ваши разборки и то, что они принимают такой оборот. Нам не нужны трупы и скандалы, — он хмуро взглянул на девушку. — И до твоего появления их не было. — Я поверить не могу, что ты стал на его сторону! Он дал мне надежду, а потом выбросил, как использованную салфетку! Люк с Ираклием переглянулись, обменявшись тихими смешками, больше похожими на фырканье. Фиделин глубоко вздохнул, исполнив руками каданс, только в этот раз жест должен был остановить не пение или музыку, а этот бессмысленный спор. — Может, я непонятно выразился… Мне безмерно жаль, что у тебя не складывается личная жизнь. Но мы тут собрались, чтобы репетировать. Заниматься музыкой. Петь. А не лицезреть вашу мыльную оперу, которая порядком затянулась. Тебя сюда приняли играть на клавишах, а не участвовать в шоу «Холостяк». Более того, угрозы в своей группе я не потерплю. — Вы все одинаковые! Соломон, хоть ты им скажи! — Я бы и рад, но пока Даня прав. В коллективе нет места выяснению отношений. Вы можете сколько угодно ссориться за пределами гаража. Но когда мы на репетиции или на сцене, все дрязги должны остаться за кулисами. Не справляешься с эмоциями — мы бессильны тебе помочь. — Ада бы меня поддержала! Стоило ей только заикнуться про Ариадну, как Даниил нахмурился еще сильнее. Он сурово пригрозил клавишнице пальцем, словно предупреждая, что она ступила на тонкий лёд и лучше бы ей поостеречься. — Не вмешивай сюда мою жену. Ада не приходит сюда как раз из-за тебя, потому что боится высказать больше нашего во время очередного твоего спектакля. Правда, надоело. Лучше тебе уйти. — Что ж, прекрасно! Посмотрю, как вы справитесь без меня! — гордо вскинув голову, она повернулась к Люциферу, пристально посмотрела ему в глаза и низким вкрадчивым голосом произнесла: — Раз ты не мой, то ничьим будешь. Меня не станет, и это будет преследовать тебя. Ты будешь терять каждую девушку, с которой начнешь встречаться. — Даже свечку за тебя не поставлю, — пожал плечами Люцифер. — В самом деле, неужели ты думаешь, что кто-то верит в твои глупые детские угрозы? Просто смирись, что меня захомутать не удалось и прекрати искать виноватых в своей распущенности. Не такая уж ты незаменимая, чтобы мы без тебя не справились. Так сильно хочешь играть? Оставайся и отвянь от меня. Не можешь — скатертью дорога. — Ну и черт с тобой! Не стоишь ты того, чтобы я на себя руки наложила! Девушка громко хлопнула дверью, покинув гараж, а Реморов свободно выдохнул. Несколько секунд все молчали, наслаждаясь тишиной. — Что и требовалось доказать, братушки, — наконец глубокомысленно изрёк Ираклий. — А разговоров-то было… — он с досадой щелкнул языком, а затем весело улыбнулся, подбадривая остальных. — Давайте играть. Так «Пандемия» вернулась к своему прежнему составу. С той лишь разницей, что теперь все они вынесли урок из случившейся неурядицы. Даниил на будущее предупредил всех, особенно выделив Люцифера с его тягой к романтическим приключениям — повторения истории быть не должно.

***

Вскоре после поступления в университет Люк решил, что для солидности ему необходимо обзавестись транспортным средством. А что как нельзя лучше подходило рокеру, если не байк? Отец отнесся к этой идее со всем возможным скептицизмом, но покупку, как всегда, одобрил, даже не заикнувшись о высокой цене. Наум оказался менее сдержанным и, увидев во дворе Харлей, выразил словами мысль, которая промелькнула у всех причастных: — Решил стать очередной лепешкой на асфальте? Если вознамерился убиться, стоило выбрать способ помягче. Но убиваться — к чьему-либо счастью или сожалению, — Люцифер не собирался, о чем грубо заявил сводному брату. Он лишь хотел чувствовать скорость и адреналин. Рассекать ветер, концентрируясь на дороге, и таким образом глушить захлестывавшие эмоции. И, что немаловажно, хотел полностью соответствовать своему образу, выстраиваемому годами. Что сказала бы его мать, если бы узнала, кем он стал? Выразила бы она обеспокоенность или промолчала бы, как отец? Теперь Люк помнил ее слишком плохо, чтобы представить правдивую реакцию. Прошло двенадцать лет с тех пор, как он видел ее в последний раз. В «Пандемии» байк оценили по достоинству, что в очередной раз убедило Реморова: эти ребята всегда его поймут, какой бы поступок он ни совершил. Им он мог открыться и довериться, ведь они семья. Их уверенность в том, что Люк будет достаточно рассудителен и не совершит опрометчивых поступков, возвышала его в собственных глазах и побуждала соответствовать столь важным и искренним ожиданиям. Он был осторожен. Никогда не садился за руль в алкогольном опьянении, в коем, к слову, пребывал довольно часто. Не позволял себе нарушать правила дорожного движения, даже когда внутренний бунтарский голос настойчиво требовал этого. И по-прежнему соглашался, чтобы Наум подвозил его на машине, если ситуация не требовала фееричного появления. Понапрасну испытывать судьбу он не хотел. Поздним весенним вечером Ариадна обрадовала их новостью: в группе намечается новый участник. По итогам прослушивания «Пандемия» сможет восполнить свои ряды. Стоило ли удивляться, что Даниил заметно обрадовался? Ведь именно ему приходилось работать над семплами для клавишных инструментов. Появление пианиста заметно разгрузило бы его список обязанностей. На этой веселой ноте Ада уточнила, что на прослушивание придет девушка. И, хоть по гаражу и пронесся предвкушающий гогот Ираклия, взгляд Даниила метнулся именно к Люциферу. — Ты помнишь, о чем мы говорили? Я понимаю твою заинтересованность в противоположном поле и не осуждаю. Но не дай Бог... — Он и не даст, не беспокойся, — отмахнулся Реморов. — Я по самое горло вкусил отношений с творческими девушками. Тот еще зашквар. — Не в мою ли сторону сейчас шпилька полетела? — насмешливо поинтересовалась Ада, и с очаровательной улыбкой склонилась к нему. Люк мгновенно стушевался и отрицательно качнул головой. Легкие заигрывания от Ариадны он наблюдал не впервые, однако все равно не мог к ним привыкнуть и впадал в ступор, когда она завладевала его вниманием. Он знал, что для нее подобное поведение — не флирт, а всего лишь способ общаться. Да и никогда не воспринимал ее, как объект влечения, ибо предпочитал своих ровесниц. Однако черты лица Ады были настолько правильными и художественно красивыми, что он, глядя на нее, всякий раз испытывал что-то вроде синдрома Стендаля*. И никогда не мог ответить ей какую-то дерзость. Возможно, потому что она была единственной девушкой, которую он по-настоящему уважал. [Синдром Стендаля (или флорентийский синдром)* — это психосоматическое расстройство, характеризующееся острым эмоциональным переживанием, вызванным произведениями искусства или другими эстетическими объектами. При этом человек может испытывать учащенное сердцебиение, головокружение, дезориентацию, галлюцинации и даже обмороки.] На следующий день к ним пришла Аграфена. И это стало полной неожиданностью. Люцифер готовился увидеть копию прошлой клавишницы: девушку, разряженную в пеструю одежду, всегда вульгарно накрашенную, эгоцентричную, скандальную и легкодоступную. А Феня была обычной. Не серой мышью, которую он и не заметил бы в толпе, а выделяющейся девушкой, прекрасной в своей уютно-домашней обыденности. Реморов взглянул на нее мельком и не стал проявлять излишний интерес, дабы не провоцировать Даню на новые нотации. Но даже мимолетного взгляда хватило, чтобы понять — Эсперова останется в «Пандемии» надолго. Прослушивание лишь подтвердило его догадку. Играла она гораздо лучше, чем они ожидали. Фиделину выпало настоящее счастье: теперь он не просто был избавлен от семплов, но и мог рассчитывать на помощь Аграфены в подборе мелодий на слух. Это могло значительно ускорить разбор новых каверов и композиций. Вдобавок ко всему, Феня обладала сильными вокальными данными. Но выяснилось это уже после пробной репетиции, на которую Люк был вынужден вернуться. Он и сам понимал, что обижаться на Ираклия за каверзные шутки глупо. Но в этот раз почему-то особенно задела насмешка над его именем. Может, потому что на площадку пришел посторонний человек. Которому, в общем-то, свое настоящее имя Реморов сообщать не собирался. Когда Люцифер неподалеку от гаража докуривал вторую сигарету, к нему вышел Соломон. — Заканчивай перекур и возвращайся. Ничего непоправимого не произошло, — промолвил он, по-отечески хлопнув его по плечу. — Мне надоело быть посмешищем. — Ты не посмешище. Твое имя — это плюс, помнишь? Это пиар-ход. Это вызов, брошенный обществу в лицо. Носи свое имя с гордостью, и оно не сможет сыграть против тебя. — Тебе легко говорить, Мудрейший Царь. Но что она подумает? Человек пришел к нам впервые. Мы даже не знаем, как она относится к подобному, а Ираклий порет хрень без остановки. Послушает его и решит, что попала в общество сатанистов. — Ничего не подумает. Она — Аграфена. Спасибо, что Феня, а не Груша, а то бы Ираклий ежедневно загадывал нам загадку: кого мы не сможем скушать. Люк не смог сдержать смешок и, сделав последнюю затяжку, выбросил окурок. Внутреннее напряжение начало спадать, а вместе с ним улетучивалась и злость. — Так-то лучше, — улыбнулся Соломон. — Не идет тебе быть пасмурным. Возвращайся и покажи девчонке, как круто ты играешь. И Реморов вернулся. На протяжении двух часов они разбирали песню. Он играл свою партию на гитаре, пока Даниил объяснял Аграфене, в какой момент ей нужно вступать, где поменять звук на синтезаторе, и где требовалось выдержать паузу. Ираклий тем временем с серьезным видом выполнял самую ответственную работу: дергал струну на басу. Соломон отбивал ритм. Ариадна наблюдала за всеми из облюбованного ею уголка, усевшись на плед, расстеленный на полу. Аграфена быстро схватывала новый материал и с легкостью подстраивалась под барабаны. Люк не мог сказать того же о прошлой клавишнице. Той потребовалась почти неделя, чтобы начать попадать в такт и не сбиваться на протяжении всей мелодии. Бывшая то играла быстрее, то неосознанно замедлялась, и мелодия превращалась в зажеванную пластинку. Феня играла так, словно у нее в голове щелкал метроном. После репетиции она всех поблагодарила и стала собираться домой, но возникла заминка. — Ой… — Даниил озадаченно потер затылок и улыбнулся, словно извиняясь. — Я совсем забыл, что нужно было послушать твой голос. Не волнуйся, ты принята, а это пустая формальность и мое… — он обернулся на Аду и исправился: — Наше любопытство. Можешь спеть небольшой отрывок, чтобы мы тебя сильно не задерживали. Что в голову придет. Люцифер видел, как Эсперова задумалась и вполне ожидаемо смутилась. Однако, к его уважению, очень скоро взяла себя в руки и начала наигрывать спокойный аккомпанемент, который мало походил на рок. После короткого вступления по репточке полился чистый обволакивающий голос, то усиливающийся, то нисходящий до шепота. Он дрожал и спускался, словно стеклянный шар по лестнице, вторя депрессивной мелодии. «Друг мой, я очень и очень болен. Сам не знаю, откуда взялась эта боль. То ли ветер свистит над пустым и безлюдным полем, то ль, как рощу в сентябрь, осыпает мозги алкоголь…Черный человек**… Черный, черный… Черный человек! Не знаю, не помню… В одном селе, в Калуге, а может, в Рязани. Жил мальчик в простой крестьянской семье, желтоволосый, с голубыми глазами…» [Черный человек** — одноименная поэма Сергея Есенина.] На эти слова Люк невольно повернул голову. Ему вдруг показалось, что эта песня немного о нем. В груди больно кольнуло. Он вспомнил свои светлые волосы, которые остервенело перекрашивал в черный цвет четыре года назад… Поймав беглый взгляд Аграфены, он резко отвернулся.

***

Закончив петь, Феня собралась уходить, но потом будто что-то вспомнила и остановилась. — Тот мюзикл… Арию из которого мы играли после прослушивания. Вы сказали, что его не существует. Почему его не ставят на подмостках? — Церковь запрещает, — объяснила Ариадна. — Под предлогом, мол, люди не должны зазнаваться настолько, чтобы дерзнуть сыграть всевышние силы. Аграфена нахмурилась. И Люк вполне ее понимал. Как бы он ни старался принять высказанную точку зрения, эта притянутая за уши причина никак не укоренялась в голове. К примеру, древние (да и не очень) греки отлично играли богов Олимпа без всяческих взысканий со стороны последних. — Но раз человек — совершеннейшее из Божьих созданий, не имеет ли он право творить все, что вздумается? — произнесла Эсперова так задумчиво, будто спрашивала скорее себя, нежели и впрямь надеялась на ответ. — Если люди отважились решать, кому жить, а кому умереть, если человек дерзнул лечить болезни, которые должно воспринимать, как божественное испытание, или осмелился отнимать детские жизни, ради спасения материнской, не покажется ли на этом фоне театральная игра сущей мелочью в глазах Господа? — Как мы слышали, — добавил Даниил, по наблюдениям Реморова всегда избегавший религиозных дебатов. — Служители церкви опасаются, что люди не смогут правильно истолковать Божий промысел и выразить его в мюзикле так, чтобы это не вызвало разногласий и недовольства общества. Фиделины были единственными в их группе, кто еще не разуверился в церкви, ибо не столкнулся с ее оборотной стороной. Хотя они и допускали существование недобросовестных священников, верить в прогнившую и меркантильную суть религий категорически отказывались. Люк знал, что Ада и Даниил не были фанатично верующими, однако предпочитали соблюдать базовые ритуалы. Он их не осуждал. В конце концов, если не можешь противостоять шестеренкам системы, перемалывающим все на своем пути, что еще остается? — Но ведь люди дерзнули написать Библию! — не унималась пианистка. — А написав Талмуд, они уже истолковали все священные тексты. Но правильно ли они поняли, что хотел донести им Бог? А как насчет вольных переводов Библии и различных толкований Корана на свое усмотрение? Не слишком ли это дерзновенно? Люцифер внимательно следил за Аграфеной, дивясь про себя ее словам. Кажется, она оказалась не такой уж обычной. Пусть ему в детстве и хотелось узнать о причинах, по которым окружающие чурались его имени, читать Библию ему было лень, а Феня знала не только о религиозных текстах, но и об их неоднозначных переводах. Быть может, она смогла бы ответить, зачем мать назвала его дьявольским именем?.. Ираклий толкнул локтем Соломона и шепнул: — А она хороша. Такой палец в рот не клади… — Мы тоже не видим в этом проблемы, во всяком случае, в том масштабе, в котором ее описывают, — ответил за всех Поспелов. — Но спорить с фанатиками себе дороже. — В прошлом году «Гиппопотамов» выгнали, — добавил Люк. — Чего ждать от местной постановки, если даже иностранцев запрещать не стесняются? — Гиппопотамов? — переспросила Феня. — Польская группа. В нашей стране более известные как сатанисты, экстремисты и кто-то там еще, — объяснил Соломон. — Реально сатанисты? — Ну, ты послушай их на досуге и сама посуди: издают нечеловеческие звуки, текст песен не разберешь, назвались в честь кота из «Мастера и Маргариты»… а костюмы! Да только в адских бутиках такие купить можно! В общем, все доказательства налицо… — откровенно насмехался Ираклий. К удивлению Люцифера, Феня поняла шутку и, заливисто смеясь, сообщила, что ей и вправду пора домой, но она с удовольствием вернется. Реморов усмехнулся. Он верил ей. И надеялся, что ее удовольствие не исчезнет, когда Аграфена увидит «Пандемию» после первого совместного концерта. Такое зрелище предназначалось не для слабых духом. Они договорились о времени следующей репетиции и, поскольку Эсперова теперь была официально принята в их коллектив, каждый из участников традиционно стукнулся с ней кулаками на прощание. Когда она ушла домой, Соломон вышел из-за барабанной установки, поглаживая бороду и озорно улыбаясь. Приблизившись к гитаристу, он поинтересовался: — Люсик, как тебе клавишница? Еще не до конца вернувшись из собственных тяжелых мыслей о предстоящем выступлении, тот, не задумываясь, ответил: — Миленькая. Остальные мужчины засмеялись, переглянувшись между собой, и Поспелов пояснил: — Я про технику игры и пение, мы ж ее не для красоты берем. — Скотина, — подытожил Люцифер. — Я что тебе, специалист? Дане с ней петь, он пусть и решает. — Люк, — отозвался Даниил. — Я слышу тревожный звоночек… — Динь-динь, — внес свою лепту Ираклий. Реморов раздраженно выдохнул, покачав головой и тем самым показывая, что допрос его неимоверно утомляет. — Люк… — мягко, но настороженно позвала Ариадна, тоже не желавшая новых скандалов в группе. — Да знаю я! Прошлая клавишница сама ко мне клеилась, тебе это любой подтвердит. — Справедливое замечание, — кивнул Соломон. — Не кипишуй раньше времени, Дань. Вспомни, как весело было наблюдать за их перепалками. — Вы считаете, что в городе неисчерпаемый запас пианисток, подходящих нам и желающих попасть в «Пандемию»? — Фиделин обвел их взглядом, словно неразумных детей. — Феня нам нужна. Слышали, что она сыграла? Да еще и так легко, словно это «Во поле березка»! А поет как? Уверен, она запросто подменит Аду, когда та не сможет присутствовать на концерте. Нам не придется выкидывать половину песен из программы. Да это же бриллиант! Мы не можем упустить такой шанс. — Все тебя поняли. Аграфену никто не тронет. Будет у нас как розочка под стеклянным колпаком, — беспечно пошутил Соломон, в который раз стараясь разрядить накалившуюся атмосферу. — Люк? — многозначительно переспросил Даниил. — Да-да, колпак не снимать, руками не трогать.