Глава 2

      Бавария встретила их неестественной безупречностью.       Мюнхен начала сороковых годов был вылизан до блеска. Широкие проспекты, мощённые плитняком, сияли чистотой — ни окурка, ни клочка бумаги, ни случайного пятна. Фасады вдоль Бриеннер-штрассе тянулись строгими шеренгами неоклассических колонн и пилястров, и на каждом втором здании — красные полотнища с белыми кругами и чёрной свастикой. Флаги пафосно висели и пугали своим идеальным расположением: одинаковый отрыв от карниза, одинаковый угол наклона, одинаковое натяжение ткани под ноябрьским ветром.       Кайус стоял у окна гостиничного номера на Променадеплатц и созерцал этот новый мир, перед тем как он станет важной его частью. Здесь всё подчинялось порядку. Даже запахи: вместо привычной итальянской смеси кофе, выхлопов и апельсиновых корок — угольная гарь, металл и резкий, химический привкус дешёвого мыла, которым драили тротуары.       Он перевёл взгляд на собственное отражение в зеркале.       Форма сидела на нём как вторая кожа. Мундир из плотной ткани фельдграу — серо-полевого цвета, который немцы считали практичным, а Кайус — унылым, как зимнее небо над Вольтеррой — сел идеально. Серебряные петлицы с руническими знаками SS поблескивали при каждом движении. На левом рукаве — орёл, сжимающий свастику, над левым нагрудным карманом — нашивка с фамилией: «Dr. von Walter», вышитая готической вязью.       Ни единой складки. Ни одной торчащей нитки. Ни одной ворсинки на воротнике.       Он выдохнул. Эта местная военная элита слишком возвеличила себя, добавив столько пафосной символики — ему никогда не нравилось, когда люди пытались возомнить себя кем-то лучше, особенно среди себе подобных. Но планы и власть конкретно этих представителей звучали даже для него чудовищными. Высокомерие и шовинизм среди людей возмущал его, несмотря на то, что он сам был горд, что принадлежал древнему роду Вольтури.       Кайус криво усмехнулся своему отражению. Внешне он вписывался в их идеал до последней мелочи: светлые волосы, острые скулы, чёткая линия челюсти, рост. Как сказал Аро — он выглядел настоящим образцовым сыном германского народа. Но если бы немцы только знали, что под мундиром скрывается не потомок тевтонов, а древний римлянин, переживший падение любимой империи.       — Ты готов? — голос Хайди ворвался в тишину одновременно со стуком в дверь.       Она вошла и замерла на пороге. Её глаза в изумлении округлились. Это было зрелище, которое даже её, видавшую всякое, заставило на секунду потерять дар речи.       Кайус. В нацистской форме. Это что-то новенькое.       — Что? — сухо поинтересовался он, поправляя портупею.       Она моргнула, возвращая самообладание.       — Ты… — Хайди сделала паузу, подбирая слова, — будто сошёл с агитационного плаката.       Кайус, в свою очередь, задержал взгляд на ней.       Хайди, в отличие от него, пребывала в приподнятом, почти игривом настроении. Возвращение на родину — пусть даже в эту изуродованную пропагандой Германию — явно её бодрило. Выглядела она безупречно: длинное пальто из тёмно-синего драпа с широким меховым воротником из чернобурки, перчатки из тонкой лайки, туго облегающие запястья, шляпка-таблетка из фетра с короткой вуалью, надвинутая набок по последней моде. Светло-каштановые волосы были уложены в «холодную волну» — даже красота Цары Леандер не была сравнима с её красотой.       Однако Хайди тоже предстояло сыграть свою роль: своему образу зажиточной, ухоженной немки — супруги доктора фон Вальтера — она соответствовала в полной мере. Остальное стояло за её даром убеждения и естественным вампирским обаянием.       — Ты произведёшь на них впечатление, — сказала Хайди, перейдя на безупречный немецкий.       Он не ответил. Только глянул на неё через зеркало — без тени теплоты. Чем походил Кайус на немцев — тем, что он был сдержанным и холодным. Во фразах Хайди он не видел лести, но не в его стиле было чем-то отвечать. Хайди же за века привыкла к такому обращению. Тысячелетия лидерства в триумвирате не располагают к фамильярности.       — Такси ждёт, — напомнила она, поправляя перчатку. — Через час нам нужно быть в научном центре. Доктор Шепфер назначил встречу в своём кабинете ровно в десять. Немцы не любят опозданий.       — Я заметил, — Кайус взял с тумбочки фуражку и на мгновение задержал взгляд на мёртвой голове, украшавшей тулью.       Череп над скрещёнными костями. Символ, который они выбрали, вызывал смех. Они выбрали смерть? Что ж, она их скоро настигнет. Ирония была слишком очевидна, чтобы её смаковать.       — Идём, — бросил он и первым шагнул к двери.       Машина — чёрный Opel Admiral с длинным капотом и хромированными молдингами — остановилась перед массивными коваными воротами. Кайус, сидевший на заднем сиденье, сквозь тонированное стекло рассматривал очертания здания.       Исследовательский центр располагался в перестроенном замке — типичная баварская эклектика: готические стрельчатые окна, заложенные кирпичом до половины, приземистые башни с плоскими крышами, приспособленные под наблюдательные пункты, и свежая побелка стен, скрывающая древность. Над центральным входом — огромный флаг Третьего Рейха. Слева от ворот — караульное помещение с пулемётным гнездом на крыше. Справа — несколько новеньких бараков из гофрированного железа, явно построенных наспех.       — Lebensdorf, — прочитала Хайди вслух название на табличке. — «Деревня жизни». Иронично.       — Для них — нет, — отозвался Кайус, не отрывая взгляда от ворот. — Они верят, что здесь создают будущее.       Он опустил стекло, и в салон ворвался промозглый воздух с запахом угольного дыма, формалина и ещё чего-то сладковато-приторного, что могло быть только одно — разлагающаяся плоть, которую не успели сжечь. Для человека этот запах был бы едва уловим. Для Кайуса — отчётлив, как аммиак.       — Они жгут трупы прямо на территории, — тихо сказал он. — Крематорий работает почти без остановки.       Хайди повела плечом, стряхивая неприятное ощущение. Её дар — убеждение, очарование, умение расположить к себе — сейчас должен был работать на полную мощность. Она поправила вуаль на шляпке и бросила взгляд на Кайуса.       — Ты готов?       Он не ответил. Только чуть заметно кивнул.       КПП пропустил их без задержки — документы, подготовленные Деметрием, выдержали бы любую проверку, а внешность пассажиров не вызывала подозрений: офицер СС с безупречным арийским профилем и элегантная дама — его супруга. Часовой, молоденький унтершарфюрер с розовыми щеками, едва взглянув на Кайуса, вытянулся в струнку и козырнул с такой поспешностью, словно перед ним был сам рейхсфюрер.       — Вас ждут, господин штурмбаннфюрер! — отрапортовал он. — Профессор Шепфер в главном корпусе.       Машина медленно покатила по мощённой булыжником дороге, минуя длинное одноэтажное здание с зарешёченными окнами — казармы охраны, — и остановилась у парадного входа.       В вестибюле пахло карболкой и воском. Мраморные полы, сохранившиеся с прошлого века, были начищены до зеркального блеска, но стены уже успели перекрасить в казённый серо-зелёный цвет, а в углу сиротливо стоял бюст фюрера с лавровым венком на голове — дурной вкус, возведённый в абсолют.       Их встречали двое.       Первый — профессор Пауль Шепфер — был именно таким, каким Кайус его и представлял: высокий, сутулый, с длинными нервными пальцами и пенсне на шнурке. Белый халат поверх мундира оберштурмбаннфюрера СС, седые волосы зачёсаны назад, открывая высокий лоб с глубокими залысинами. Глаза за стёклами пенсне — бледно-голубые, водянистые, но с цепким, буравящим взглядом.       Второй — штандартенфюрер СС Эрих Штрассер, начальник административного отдела. Штрассер был из той породы людей, чья власть держится не на грубой силе, а на постоянном, неослабном внимании. Сухощавый, подтянутый, с выправкой человека, который до сих пор каждое утро начинает с получасовой гимнастики. Русые волосы коротко стрижены, зачёсаны на косой пробор — строго, без намёка на щегольство. Лицо с правильными, но какими-то стёртыми чертами, какие часто встречаются у фронтовиков: ни красив, ни уродлив, просто — с жёсткими чертами, ранними морщинами у рта и светлыми, почти бесцветными глазами, которые смотрели на собеседника, не мигая.       Он не щурился, а смотрел в упор, как на допросе. Таким взглядом проверяют на прочность.       — Доктор фон Вальтер! — Штрассер шагнул вперёд первым, протягивая руку. Рукопожатие у него было крепким, сухим, но Кайус сразу отметил про себя: этот человек привык доминировать. — Рад приветствовать вас в Лебенсдорфе. Берлин высоко рекомендовал ваши работы.       — Благодарю, штандартенфюрер, — Кайус ответил ровно, без тени подобострастия. Его голос — низкий, с лёгкой хрипотцой — звучал уверенно и холодно. — Для меня честь работать с вашими специалистами.       Штрассер задержал взгляд на его лице на секунду дольше, чем требовали приличия. Оценивал. Сравнивал с идеалом. Кайус знал этот взгляд — так смотрят на породистого скакуна. Но его нордический тип сейчас обозревался во всей красе: светлые волосы, квадратный лоб, рост, осанка.       — Пройдёмте в мой кабинет, господа. Фрау…       Шепфер вопросительно посмотрел на Хайди.       — Моя супруга, — представил Кайус. — Фрау Хайди фон Вальтер.       Хайди шагнула вперёд, сняла перчатку и протянула руку Шепферу с таким изяществом, что тот на мгновение растерялся. Её дар — не гипноз, а нечто более тонкое: способность внушать безотчётное доверие, располагать к себе, заставлять людей хотеть ей угодить — сейчас активно на них действовал.       — Я так рада познакомиться с вами, герр профессор, — произнесла она с лёгким баварским оттенком, который делал её речь ещё более родной для местного уха. — Мой муж столько рассказывал о ваших исследованиях. Я, конечно, не учёная, но мне бесконечно интересно всё, что связано с… новыми горизонтами человечества.       Она чуть восхищённо улыбнулась, и Шепфер, этот сухарь и циник, на секунду моргнул, словно его ударила молния.       — О… да… фрау фон Вальтер, — пробормотал он, целуя её руку с церемонностью, которой от него никто не ожидал. — Весьма… весьма польщён.       Штрассер смотрел на это с лёгким прищуром. Он был не так прост, чтобы поддаться очарованию сразу, но и он смягчился, когда Хайди перевела взгляд на него и чуть наклонила голову в новой, точно рассчитанной улыбке.       — Штандартенфюрер, — сказала она, — мой муж говорил, что Лебенсдорф — образцовый центр. Но то, что я вижу… это превосходит все ожидания. Такая дисциплина, такой порядок. Истинно немецкая работа.       Штрассер кашлянул, поправил воротник и неожиданно для самого себя ответил почти тепло:       — Стараемся, фрау фон Вальтер. Для будущего рейха стараемся.       Кайус наблюдал за этим спектаклем с ледяным спокойствием. Хайди делала свою работу идеально. Теперь вход для него был открыт. Оставалось только войти.       — Пройдёмте, — повторил Шепфер, беря себя в руки. — Я покажу вам наши лаборатории. И… главный объект, разумеется.       Он повернулся и направился к тяжёлой дубовой двери в конце коридора. Кайус, пропустив Хайди вперёд, двинулся следом, чувствуя спиной взгляд Штрассера — тот всё ещё оценивал, но уже не как чужака, а как потенциально полезного сотрудника.       Вход в лабораторный корпус открылся перед ними, пахнув стерильностью, формалином и ещё одним, неуловимым запахом, который Кайус знал слишком хорошо: запахом вампирской крови.       Где-то там, в глубине, ждала полукровка. Игра начиналась.       Шепфер шёл впереди, не оборачиваясь — длинный, сутулый, в развевающемся халате, отчего со спины походил на большую белую птицу. Его скрипучий голос отражался от кафельных стен, множась эхом.       — Мы начали в сорок первом, когда рейхсфюрер лично распорядился расширить программу. До этого здесь была просто санаторная клиника — туберкулёзники, выздоравливающие после операций. Теперь, как видите, — он повёл рукой, указывая на ряды закрытых дверей с табличками, — профиль изменился кардинально.       Кайус шёл чуть позади, пропуская Хайди вперёд. Она держалась идеально: ни тени брезгливости, ни намёка на слабость. Только лёгкий, профессиональный интерес во взгляде.       Штрассер замыкал шествие. Кайус чувствовал его прицельный взгляд между лопаток.       — Первое, что хочу вам показать, — Шепфер остановился у массивной металлической двери, — наша гордость. Патологоанатомическая коллекция.       Дверь открылась с шипением пневматики. В лицо вновь ударил холод и запах формалина.       Хайди на секунду замерла на пороге.       Кайус вошёл следом и увидел стеллажи. Десятки стеллажей от пола до потолка. И на каждом — стеклянные банки, аккуратно подписанные готическим шрифтом. В банках плавало то, что когда-то было людьми.       Головы. Отдельные головы, залитые мутным раствором, с открытыми глазами, с застывшими в последнем крике ртами. Внутренние органы: сердца, разрезанные вдоль и поперёк, чтобы видеть строение клапанов; лёгкие, почерневшие от болезней, которые здесь, видимо, изучали. Кисти рук с обрубленными пальцами. Эмбрионы в банках — от крошечных, едва различимых, до почти сформировавшихся, с закрытыми глазами и прижатыми к груди кулачками.       — Великолепно, не правда ли? — Шепфер обвёл коллекцию любовным взглядом. — Систематизировано по расовым типам, возрастам, патологиям. Вот здесь, — он указал на отдельную секцию, — славянские экземпляры. Отличаются строением черепной коробки, что подтверждает наши теории о недоразвитости лобных долей. А здесь, — он перешёл к соседнему стеллажу, — еврейские. Обратите внимание на форму носа и строение челюсти. Мы собрали уникальный материал — более двух тысяч единиц хранения.       Кайус молчал. Его глаза скользили по банкам без всякого выражения. Он видел смерть тысячелетиями. Видел её в разных обличьях. Но то, что предстало здесь, было смертью, превращённой в коллекцию и экспонаты.       — Впечатляет, — произнёс он ровно. — Методичность, с которой собран материал, достойна восхищения.       Шепфер расцвёл.       — О, это лишь малая часть! Пройдёмте дальше, я покажу вам наши операционные.       Они миновали ещё один коридор, и здесь запах стал другим — не формалин, а свежая кровь, хлорка. Кайус улавливал всё отчётливо, как зверь.       Операционная представляла собой большое помещение с тремя столами. Над каждым — хирургические лампы, заливающие всё мертвенно-белым светом. На столах — привязанные люди.       За одним столом работал хирург в окровавленном фартуке. Он вскрывал грудную клетку пациента, который ещё дышал, хотя и без сознания. Рядом стояла сестра с лотком инструментов — спокойная, будто подавала обед.       — Проверка регенеративных способностей, — пояснил Шепфер буднично. — Мы наносим контролируемые повреждения и замеряем время восстановления. Объекты, как правило, доноры из восточных областей. К сожалению, большинство не доживает до конца эксперимента — сердечная недостаточность, болевой шок. Но мы совершенствуем методику.       Он подошёл к столу, заглянул в разрез.       — Вот здесь, видите? Мы удалили почку три дня назад. Сейчас проверяем, как идёт заживление. Контрольная группа получает усиленное питание, другая — только воду. Результаты пока неоднозначные.       Кайус приблизился. Человек на столе — молодой, лет двадцати, с тёмными волосами и заострившимися чертами лица — открыл глаза. В них был животный ужас. Он попытался что-то сказать, но из горла вырвался только хрип — трубка в трахее мешала.       Кайус встретился с ним взглядом. На секунду — всего на секунду — он позволил себе увидеть в этом существе не объект, а… нет. Не человека. Слишком много тысячелетий отделяло его от этого. Но что-то дрогнуло в ледяной глубине. Что-то, что он сам не мог назвать.       — Интересно, — сказал он вслух. — Вы фиксируете психосоматические реакции? Страх может замедлять регенерацию.       Шепфер оживился:       — Блестящая мысль, доктор! Мы не учитывали этот фактор. Обязательно внесём в протокол.       Они прошли дальше. Лаборатории с клетками — в некоторых сидели люди, в основном женщины, в грязных больничных рубашках. Взгляд у всех был одинаковый — пустой, отсутствующий, словно они уже умерли, но тела ещё двигались.       — Источники сыворотки, — коротко бросил Шепфер. — Мы забираем кровь, костный мозг, иногда спинномозговую жидкость. Доноры быстро истощаются, но поток не иссякает — спасибо нашим восточным территориям.       Хайди шла, чуть касаясь пальцами лайковой перчатки своего носа — жест, которым люди обычно пытались унять тошноту, но Кайус знал: для вампиров эти запахи были слишком невыносимыми.       В этот момент из-за угла вышли две медсестры. Молоденькие, в белоснежных передниках и накрахмаленных косынках с красным крестом. Увидев процессию, они прижались к стене, опуская глаза, но Кайус успел заметить, как их взгляды скользнули по нему и замерли.       Он привык к таким взглядам. Женщины всегда так смотрели на него тысячелетиями. Но здесь было что-то другое. Не просто интерес к красивому мужчине, а почти суеверное изумление, словно перед ними прошёл не человек, а ожившая статуя.       Одна из сестёр, совсем юная, с русыми косичками под косынкой, даже рот приоткрыла. Вторая толкнула её локтем, и они поспешно скрылись за дверью, но Кайус расслышал обрывок шёпота:       — …глаза как у хищника…       — …таких в Гитлерюгенде не видели…       Он чуть усмехнулся про себя. Люди всегда искали божественное в идеальных формах. Даже здесь, в этом аду.       Шепфер тоже заметил реакцию.       — Вы производите впечатление, доктор, — заметил он с лёгкой завистью. — Внешность, безупречная стать… Вы служили?       — Три года на Восточном фронте, — ответил Кайус, не моргнув глазом. Легенда была отточена Аро до мелочей. — Добровольцем пошёл в сорок первом. Был ранен под Смоленском, после госпиталя комиссовали по состоянию здоровья. Вернулся к науке.       — Ранение? — Штрассер подал голос впервые за долгое время. — Куда?       Глаза его были прищурены — проверял.       — Осколочное в бедро, — Кайус позволил себе чуть заметную паузу, словно вспоминая неприятное. — Кость зажила плохо, хромаю в сырую погоду. Но для работы это не помеха.       Штрассер кивнул, но в глазах осталось что-то недосказанное. Он не верил до конца. Такие, как он, вообще никому не верили до конца.       — А ваша семья, доктор? — продолжил он. — Фон Вальтер — старый род? Я не припоминаю…       — Из Восточной Пруссии, — ответил Кайус спокойно. Приставка «фон» ложилась на язык привычно, будто он носил её всю жизнь. — Поместье под Кёнигсбергом было утеряно после Версаля. Отец служил в кайзеровской армии, погиб при Танненберге. Мать вывезла нас в Швейцарию, где я и получил образование. Вернулся в Германию, когда осознал, куда ведёт нацию фюрер.       — Патриот, — одобрительно кивнул Шепфер.       — Учёный, — поправил Кайус. — Который понимает, что наука и идеология могут работать вместе.       Штрассер молчал, но Кайус чувствовал: этот человек запоминает каждое слово. Потом проверит и всё сопоставит. Если найдёт несостыковку — не пощадит.       Они вышли в широкий коридор, залитый светом из высоких окон. Здесь было чисто, стерильно, и даже запахи отступили. Хайди, воспользовавшись паузой, остановилась у подоконника.       — Герр штандартенфюрер, — обратилась она к Штрассеру с лёгкой улыбкой, — простите моё любопытство, но вы так долго наблюдаете за моим мужем… У вас есть сомнения в его компетентности?       Штрассер перевёл на неё взгляд. В нём не было смущения — только спокойная готовность к разговору.       — Я наблюдаю за всеми, фрау фон Вальтер. Это моя работа.       — Понимаю, — Хайди чуть наклонила голову, и в этом движении было что-то кошачье. — Должно быть, утомительно — постоянно проверять, постоянно сомневаться.       Она сделала шаг к окну, словно желая опереться о подоконник, и в этом движении юбка чуть приподнялась, открывая край чулка — тёмного, с аккуратной вертикальной строчкой — и узкую полоску бледной кожи над подвязкой. Она сделала это нарочно — не вульгарно, не вызывающе, а именно так, чтобы мужчина, который и так уже напряжён, на секунду сбился с мысли.       Штрассер сглотнул.       Хайди чуть заметно улыбнулась и поправила юбку, словно ничего не произошло.       — Надеюсь, вы быстро убедитесь, что мы именно те, за кого себя выдаём, — добавила она мягко. — Мой муж гениален, герр штандартенфюрер. Вы не пожалеете, что приняли его в команду.       Кайус, наблюдавший эту сцену со стороны, мысленно закатил глаза. Хайди. Она подошла к задаче с таким энтузиазмом, что начала играть роль чересчур увлечённо. Испанский стыд — вот что он чувствовал сейчас, глядя на её маленький спектакль. Но Аро такому бы обрадовался.       Однако он не был им. И потому просто перевёл взгляд на Шепфера.       — Профессор, — сказал он, — я бы хотел увидеть главный объект. Ту самую женщину, о которой писала пресса.       Шепфер просиял:       — Конечно, доктор! Следуйте за мной. Она в отдельном блоке, полностью изолирована. Мы держим её в максимально комфортных условиях — она добровольно сотрудничает с нами, и мы ценим это.       Он зашагал вперёд, не замечая, как Хайди, проходя мимо Кайуса, чуть подмигнула ему.       Кайус не ответил. Его внимание было уже там — за толщей стен и бронированными дверями. Там, где ждала полукровка.       Шепфер шагал по коридору с той особенной, собственнической уверенностью, с какой ходят по своему дому — пусть даже дом этот пропах формалином и страхом. Его пенсне поблескивало в свете тусклых ламп, вмонтированных в потолок через каждые пять метров.       — Блок изоляции, — бросил он через плечо. — Полная герметизация, отдельная вентиляция, усиленная охрана. Мы не можем рисковать утечкой — ни биологической, ни информационной.       Кайус слушал вполуха. Глаза его, спрятанные за тонкими стеклянными линзами, которые Деметрий раздобыл через берлинских оптиков, оставались непроницаемо-серыми. Линзы были неудобны, они давили на роговицу, напоминали о себе каждым морганием, но выбора не было. Алый цвет его зрачков стоил бы слишком многих вопросов.       Рядом шла Хайди. Её линзы — светло-карие, под цвет её собственных глаз — сидели идеально. Она вообще ко всему относилась с той аккуратностью, которая делала её идеальным оружием Вольтури.       Они подошли к массивной металлической двери с табличкой: «Sicherheitsstufe A — Nur mit Sondergenehmigung». Шепфер отпер её и жестом пригласил войти.       — Сначала приёмная, — пояснил он. — Там работает мой секретарь. Лучший во всём Лебенсдорфе.       Приёмная оказалась небольшой комнатой с парой стульев, столом и ещё одной дверью — массивной, с круглым иллюминатором на уровне глаз. За столом сидела женщина.       Она подняла голову, когда они вошли.       Молодая, лет двадцати пяти — двадцати семи. Тёмно-русые волосы убраны в строгий пучок, несколько выбившихся прядей падали на виски. Лицо с правильными чертами — не красивое, но притягательное той тихой, незаметной красотой, которая открывается не сразу. Глаза серые, глубоко посаженные, с тёмными кругами под ними. Одета в простое тёмно-синее платье с белым воротничком.       — Моя дочь, Магдалина, — представил Шепфер, и в его голосе Кайус уловил нотку гордости. — Помогает мне с документацией. Магдалина, это доктор фон Вальтер и его супруга. Кайус будет работать с объектом.       Магдалина поднялась. Взгляд её скользнул по Хайди, с толикой искреннего восхищения: ей никогда такой не быть, и остановился на Кайусе.       И на секунду маска сползла.       В её глазах что-то мелькнуло. Страх. Не тот, который испытывают перед строгим начальником, а другой — когда кожей чувствуешь, что перед тобой нечто невозможное и пугающее, но в то же время привлекательное.       — Герр доктор, — произнесла она тихо, с лёгким поклоном. Голос у неё был низковат. — Фрау… Я подготовила журналы наблюдений.       — Отлично, — Шепфер взял папку, даже не взглянув на дочь. — Мы изучим позже.       Кайус задержался на секунду. Посмотрел на Магдалину в упор. Она опустила глаза, но он успел заметить, как дрогнули её пальцы, сжимающие край стола.       — Фрейлейн Шепфер, — сказал он тихо, так, чтобы слышала только она. — Вы давно здесь работаете?       — Два года, — ответила она, не поднимая глаз. — С самого открытия.       — И вам не страшно?       Она подняла взгляд. В нём была такая бездна боли — это было несвойственно местным сотрудникам. Кайус, видевший за тысячелетия всё, на секунду замер.       — Страшно, — ответила она одними губами. — Но я привыкла.       Хайди, стоявшая чуть поодаль, перевела взгляд с Магдалины на Кайуса. В её глазах мелькнул вопрос: «Что ты заметил?» Кайус не ответил.       — Магдалина! — позвал Шепфер, уже открывая следующую дверь. — Принеси-ка журнал за прошлый месяц. Доктору фон Вальтеру будет полезно изучить динамику.       — Да, отец, — она выдохнула и скрылась за боковой дверью, ведущей в архив.       Шепфер вышел в коридор, и Кайус с Хайди последовали за ним. Здесь, перед самой дверью в изолятор, находился ещё один пост — стеклянная будка с пультом и молодым охранником.       Охранник вскочил, едва завидев процессию. Он был молод. Очень молод. Лет девятнадцати, не больше. Каштановые волосы, вечно падающие на лоб — он их откидывал нервным движением.       — Циглер, — коротко бросил Шепфер. — Всё спокойно?       — Так точно, герр профессор! — охранник вытянулся, но взгляд его скользнул мимо Шепфера, задержался на Кайусе — и расширился.       Кайус вновь узнал этот взгляд. Так смотрят на идеал, на который невозможно равняться. Смесь восхищения и отчаяния.       — Это доктор фон Вальтер, новый консультант, — небрежно представил Шепфер. — И его супруга.       — Рудольф Циглер, — представился охранник, сглотнув. — То есть… ефрейтор Циглер, герр…       — Штурмбаннфюрер, — поправил Кайус спокойно. Голос его был ровен, в нём чувствовалась та ледяная дистанция, которую не преодолеть.       Циглер — Руди, как называли его сослуживцы — покраснел до корней волос. Он переступил с ноги на ногу, и тут взгляд его упал на Хайди.       Она стояла чуть позади мужа и смотрела на охранника с лёгкой, чуть насмешливой улыбкой. Линзы делали её глаза теплее, но в них всё равно читалось то, чего у людей не бывает — древняя, спокойная уверенность хищницы.       Руди моргнул. Потом ещё раз.       Щёки его, и без того розовые, вспыхнули ярче. Он дёрнул головой, откидывая чёлку, и попытался вытянуться ещё прямее, отчего стал похож на натянутую струну.       — Фрау… фрау фон Вальтер, — выдавил он, и голос его предательски дрогнул.       Хайди чуть склонила голову.       — Ефрейтор, — ответила она мягко. И это одно слово заставило Руди сглотнуть.       Он перевёл взгляд на дверь, которую охранял, и Кайус заметил, как изменилось его лицо. Восхищение перед Хайди смешалось с чем-то ещё — с болью, с тоской. С ревностью.       Интересно. Возможно, этот мальчишка влюблён в ту, что за дверью, — такое невозможно скрыть от древнего вампира. И сейчас, глядя на Хайди, он испытывал сложное чувство: его тянет к Хайди, но он боится предать свою странную, невозможную любовь к полукровке.       — Циглер, — резко оборвал Шепфер, — открой шлюз. Мы входим.       Руди метнулся к пульту. Дверь с шипением открылась, открывая короткий коридор с ещё одной дверью в конце.       — Полная изоляция, — с гордостью пояснил Шепфер. — Между двумя дверями — зона дезинфекции. Мы входим только в специальных халатах и масках. Не для нашей защиты — для её. Любая инфекция может исказить результаты.       «Слишком много привилегий и стерильных условий для этой твари», — подумал Кайус, надевая халат.       Хайди справилась с задачей элегантно, даже в этом белом балахоне умудряясь выглядеть женственно.       Вторая дверь открылась.       Комната была небольшой, но обставлена с почти уютной заботой: кровать с бельём, письменный стол, книжный шкаф, несколько живых цветов на подоконнике. Зарешечённое окно выходило во внутренний двор.       Она сидела за столом, спиной к ним. Рыжие волосы падали на плечи, закрывая лицо. Она читала книгу.       — Фрейлейн Эвиг, — позвал Шепфер. — К вам гости. Доктор фон Вальтер, новый консультант.       Она медленно закрыла книгу. Положила ладонь на обложку. И обернулась.       Тонкие черты, почти прозрачная кожа, светло-карие глаза. Красива. Но красотой нечеловеческой.       Она смотрела прямо на Кайуса. Спокойно. Изучающе. Без тени удивления.       В комнате повисла тишина. Шепфер замер у входа, Хайди застыла в дверях.       Кайус шагнул вперёд. Его серые глаза за линзами оставались непроницаемыми. Он смотрел на неё — на ту, из-за которой он оказался здесь. Нарушительница закона. Оружие в руках врагов.       — Кто ты? — спросил он.       Голос его прозвучал низко и ровно, но в нём чувствовалась та древняя сила, которую невозможно утаить.       Лукреция чуть наклонила голову. На её губах появилась лёгкая, почти незаметная улыбка. Она поняла, что скрывалось за этим вопросом.       — А кто вы? — ответила она, победно изогнув бровь.       И в этом коротком обмене репликами было больше, чем в любом допросе.