Глава 2

      Это было так непривычно, но одновременно прекрасно: брести вдоль рождественской ярмарки, отвлечённо болтать с Малфоем, не затрагивая минувшие события тяжёлого времени, наслаждаться запахами мандарин и корицы и приглядывать, чтобы восторженный Скорпиус не убежал от них дальше, чем на десять шагов.        За короткое время жизнь поменяла полюса, перевернулась вверх дном, кувыркнулась и видоизменилась. Теперь в ней есть два очень важных человека, которых Гермиона когда-то загадала падающей звезде. Её желание услышали. Его исполнили, но небеса наказали беречь этот хрупкий подарок. Хоть в тот злополучный день, сидя на сырых ступеньках больницы, Гермиона и Малфой открылись друг другу, всё равно никто из них не торопил события. Оба довольствовались непродолжительными встречами и совместными прогулками, как сегодня.        Сегодня день особенный.       Особенный настолько, что в воздухе парило ощущение их личного, сокровенного праздника, несмотря на то, что Рождество было две недели назад. Некоторые палатки с глинтвейном и имбирными пряниками уже закрылись — маглы отработали положенное праздничное время и тоже поспешили насладиться зимними выходными с семьёй. Но те, что до сих пор зазывали угоститься вишнёвым компотом или сахарным леденцом на палочке, продлевали праздник.        У Скорпиуса Рождество несправедливо отобрали. Вместо пахучей ели, теплоты камина и большой коробки с подарком он вдыхал удушливый запах лекарств в окружении клубков проводов и незнакомых врачей с холодными, нечитаемыми лицами. Вместе с ним Рождества лишились его близкие люди: Астория вынуждено покинула больницу, но каждый час связывалась с врачом, чтобы узнать состояние здоровья сына. Малфой и Гермиона всю ночь просидели у кровати Скорпиуса, когда его перевезли в восьмую палату, и ни разу не сомкнули глаз, налившихся затяжной усталостью.        Это были страшные дни. Отмершие эпизоды времени.        Малфой продолжал свои ритуалы из сигарет — не просто курил, а будто в каждом дымном кольце пытался запечатлеть утраченные моменты счастья. Он почти не спал — это было своего рода затмение, когда даже светлые мысли казались уже не его — чуждыми и недостижимыми. Малфой разучился видеть в жизни смысл и не понимал, зачем ему беречь себя. И если Скорпиус с неподдельной заботой интересовался, почему он не улыбается, как раньше, то Малфой опускал взгляд и выходил из палаты, где стукал кулаком по стене в неконтролируемой злости на свою беспомощность и брал время, чтобы собраться. Чтобы собраться и найти в себе остатки чего-то живого, что помогало ему ненадолго натягивать крайне фальшивую улыбку, которая, к счастью, Скорпиусу казалась естественной.        Гермиона поддерживала Малфоя ценой собственных сил. Брала взаймы у собственного организма, когда самой хотелось взвыть и с силой прикусить кожу на запястье. Чувствуя себя опустошённой, как иссохший сосуд, она обнимала руку Малфоя своими слабыми ладонями и, заглядывая в пустые глаза, шептала, что они со всем справятся. Оба. Её взгляд, полный тихой уверенности, говорил о том, что даже если мир распадётся на части, эти маленькие островки нежности останутся нетленными и будут питать их обоих до поры, пока не наступит рассвет новой жизни. Эти несколько дней после реанимации сплотили их ещё сильнее.       Мобильник включился только на следующее утро. Бесконечной дорожкой посыпались уведомления пропущенных звонков и сообщений от Джинни и друзей. Гермиону потеряли и дома, и на работе. Она объяснилась немного позже, когда всё утихло, и, не вдаваясь в подробности, рассказала, что Рождество провела у больничной кровати.        Именно в тот момент абсолютно не волновало, кто и как растолкует её признания. Кто осудит за то, что она ввязалась в историю с Малфоем и чужим ребёнком, за то, что попала в центр конфликта между чистокровными семьями. Просто за то, что взрастила в своей душе неправильную привязанность…       Это стало абсолютно неважным. Абсолютно мизерным в масштабе её искреннего счастья, когда спустя неделю после Рождества врач заявил, что состояние Скорпиуса пришло в норму. Казалось, что ему полегчало, потому что она и Малфой непрерывно отдавали ему всё: время, внимание, заботу и силы. Конечно, силы. Сами опустевшие, они отдали ему последнее.        Минутой после того, как Скорпиуса выписали и они переступили порог больницы, громадные двери в тот кошмар с треском захлопнулись. Жизнь раскололась на «до» и «после». Психика — удивительный аспект человеческого организма. Она стирает из памяти весь мусор, бережно спасая от разрушения.        И сейчас, когда Скорпиус в пуховом комбинезоне и со стаканчиком в руках бежал по заснеженной дорожке навстречу парящим в воздухе гирляндам, казалось, что ничего того, что осталось в стенах больницы, с ним не происходило. Гермиона и Малфой прогулочным шагом брели позади него и увлечённо спорили о различии Рождества в магловских и волшебных семьях. Первая утверждала, что весомых отличий, кроме ощущения настоящего волшебства и оригинальных подарков, не было. Традиции те же. Второй же притворно закатывал глаза и со снисходительной улыбкой находил десятки причин, по которым этот праздник отличался в двух мирах. Не могут волшебники и маглы мыслить одинаково. Несмотря на жаркую дискуссию, Гермиона не отрывала взгляд от бумбона на вязанной шапке — шерстяной комок скакал на каждый резкий шаг Скорпиуса. Она срывалась на улыбку, что ещё сильнее подогревало раззадоренное недовольство Малфоя. Он вообще-то о серьёзных вещах размышляет. Но как она может нырнуть в беседу с головой, когда в поле её зрения бегает неповоротливый от пухового комбинезона малыш на коротких ножках?        Стаканчик в его руках колыхался и расплёскивал вишнёвый компот по стенкам. Гермиона то и дело проверяла, не потерял ли Скорпиус крышку где-нибудь по пути. В очередной такой раз, вновь вполуха слушая заумные рассуждения Малфоя, она увидела, что Скорпиус подозрительно затормозил на месте и что-то резко смахнул руками. У его ботиночек валялась крышка. Снег окрасился розовыми каплями, словно художник небрежно смахнул краску с излишне пропитанной кисти.        Гермиона с умилением улыбнулась — всё-таки за ним не уследить. Попросила Малфоя придержать свои аргументы в бесцельном споре и подошла к Скорпиусу. Присев на корточки и мягко развернув его лицом к себе, она увидела светлые, едва ли белёсые нахмуренные брови, надутые в какой-то вселенской обиде розовые губы и заляпанный бежевый комбинезон.        — Расстроился? — с пониманием его эмоций спросила Гермиона, взявшись за ручонку в варежке.        Скорпиус глубоко кивнул, от души мотнув головой, но, кажется, начал таять под чуткостью Гермионы. Морщинка на лбу разгладилась.       — Я теперь некрасивый, и все будут надо мной смеяться, — пробубнил он под нос, боясь, что слова станут пророческими.        Гермиона поозиралась по сторонам, удостоверилась, что никто из гуляющих на них не смотрит, и обратила воодушевлённый взгляд на Скорпиуса. Кое-что придумала.       — А никто ничего не видел, — доверительно прошептала она и провела ладонью ровно над тем местом, куда въелись пятна. Множество искорок, словно переливающиеся в свете солнца блёстки, сконцентрировались под её ладонью и очистили ткань. — Теперь ты вновь неотразим.        Когда Скорпиус увидел, что так оно и есть, на его лице просияла улыбка. Он подался вперёд, сомкнул руки на её шее, и около уха раздалось:       — Спасибо.       Когда Скорпиус отстранился, его слегка беспокойный взгляд повело за плечо Гермионы. Губки распахнулись в желании что-то сказать, но он не сразу решился. Нежная ладошка невесомо легла на покрасневшую от мороза щёку Гермионы. Скорпиус всмотрелся в её такие искренние, такие благоговеющие им глаза.       — Гермиона, не говори папе, пожалуйста… — прошептал он, будто формировал между ними большущую тайну. — Он хмурится, когда я пачкаюсь. Я не хочу его расстраивать.        Гермиона обернулась через плечо: Малфой стоял у одной из палатки и расплачивался за стаканчик свежесваренного кофе. Он не успел понять, что произошло, да и не придал этому значения. На её губах пробилась понимающая улыбка, когда она вернула взгляд на Скорпиуса. У него с Драко даже манеры одинаковые: оба с ужасом и раздражением воспринимают несовершенства во внешнем виде. Они — отражение друг друга. Достаточно хорошо знать одного, чтобы понять другого.       — Он об этом не узнает, — прошептала она, прикладывая указательный палец к своему рту, точно невидимый замок на губы. — Надо придумать отвлекающий манёвр.       Скорпиус охотно кивнул, а набежавшая на лицо улыбка ослепила всё вокруг. Довольная собой, Гермиона выпрямилась и отряхнула полы пальто от снега.        — Папа! Ты видел, какая ёлка? — воскликнул Скорпиус, указывая пальцем за свою спину, туда, где главную площадь Лондона украшала десятиметровая ель с обилием огней и красно-золотых игрушек. — В нашей гостиной никогда такой не было.       Услышав неожиданно громкое обращение, Малфой с прищуром оглядел высоту ели, примыкая к их компании.        — Потому что в нашей гостиной, к счастью, не такие высокие потолки. В противном случае, я бы точно перестроил поместье, — с совершенно свободной улыбкой ответил он. — Но если хочешь, я подарю тебе такую ель. Но учти: стоять она будет во дворе.        На его откровенно намекающий взгляд, что эта идея неудачная, Скорпиус округлил глаза.       — Точно такую? Ты отсюда её заберёшь?       Малфой сдержанно рассмеялся. Гермиона подхватила. Они не стали объяснять, что к чему, а позволили себе насладиться моментом совершенного спокойствия, не отягощённого проблемами. Моментом, когда бодрый и здоровый Скорпиус в силу возраста задавал наивные вопросы и смешил их.        — Не надо! Оставь другим, — гордый от принятого решения, Скорпиус махнул рукой и пошёл оставлять следы от ботинок на нетронутых участках снега.        — Малфой, избалованные дети чаще всего вырастают эгоистами, — с ноткой театральности поучила Гермиона. Улыбка держалась на её губах. — Иногда полезно доносить ребёнку ценность таких прихотей, и не каждую нужно исполнять.        — А эгоисты, Грейнджер, получают от жизни всё, что захотят. Перед тобой живой пример.        Гермиона притворно вздохнула и покачала головой, посчитав, что спорить с ещё одним избалованным ребёнком нет никакого смысла. У Малфоя идеальное для подобных шуток настроение, и любые нравоучения будут отлетать от него, как заклинания от магического щита. Он угостил Гермиону кофе, который купил специально для неё, и объяснился:       — На самом деле, я просто рад, что всё закончилось, и готов сиюминутно исполнить любое желание Скорпиуса. Я уже забыл, как выглядит его искренняя улыбка.       Малфой взял неспешный ритм прогулки, и Гермиона присоединилась, обхватив горячий стакан двумя руками, согревая их. Она также наблюдала, как Скорпиус уходит и уходит от них в азартном желании везде оставить свои следы. Глядя на него, беззаботного, увлёкшегося простыми радостями, Гермиона чувствовала, что внутри всё покоится на своих местах. Там полный порядок, ни один перфекционист не придерётся. Нет разногласий между ожиданием и реальностью. Каждая минута здесь являлась правильной. Именно так должно выглядеть счастливое детство.       Однако слова Малфоя кратковременной вспышкой напомнили Гермионе, через что им пришлось пройти. Страх уколол в то место сердца, какое она отдала Скорпиусу.       — Какие прогнозы дал врач? — спросила она о последней встрече Малфоя с врачом, на которую она не попала из-за загруженности на работе.        Она запустила ладонь ему под локоть, обхватив руку, ступая в такт его неспешным шагам. Чувствовала себя спокойнее, когда он рядом.       — Динамика положительная, и есть вероятность выйти в ремиссию. Врач сказал, что наблюдаться в любом случае придётся. Первое время приёмы будут раз в неделю, дальше — реже.       — Даже не верится, что мы заслужили спокойное время. Это как белая полоса после чёрной.       Малфой остановился и задумчиво взглянул на Скорпиуса, который прыгал на одном месте и взъерошивал ботинками ровный слой снега. Он крепко о чём-то раздумывал, а потом взглянул на Гермиону и поймал её взгляд — она неотрывно наблюдала за его сосредоточенным лицом. Он улыбнулся ей, будто теперь она искрилась наивностью и смешила его.        — Грейнджер, ну ты-то явно скромничаешь, называя это «спокойным временем». У нас всё только начинается, представляешь, что ждёт впереди? — он коснулся её щеки, и Гермиона, сомкнув веки, невольно нашла ещё одно удивительное сходство Малфоя со Скорпиусом: оба касались нежно. Оба касались её левой щеки.        Раньше Малфой не был таким чутким. Казалось, долгое время он и сам не знал, что так, аккуратно и невесомо, можно — и это тоже будет считаться проявлением его чувств. После всех тяжёлых событий в его манере что-то поменялось, но это «что-то», приправленное тем же глубоким взглядом и фирменной ухмылкой одной стороной губ, Гермионе до трепета в груди нравилось. Он искусно пользовался новым навыком, который оттачивал с каждым днём, и не упускал возможности удивить Гермиону ещё больше. Ему нравилось, как она, до сих пор в полной мере не привыкшая к его открытости, мелко вздрагивала, когда его губы неожиданно опускались на её, чтобы подарить мимолётный поцелуй. Особенно ярко он чувствовал её удивление в людных местах. Будто Гермиона всё ещё не верила, что за подобную близость их не осудят. Она помнила, как они оба боялись сближения, как остерегались прикосновений, как ловили мимолётные взгляды друг друга и не говорили о том, что чувствуют. Прошла вечность, перемоловшая в труху их прежние убеждения. На месте старых взошли ростки новых, гораздо более смелых и устойчивых.       Малфой с загадочной улыбкой отстранился от её губ и прочитал в её глазах то приятное удивление, ради которого он это и затеял. Гермиона скромно улыбнулась ему в ответ и, кажется, смутилась, как пятикурсница, впервые поймавшая заинтересованный взгляд объекта своей тайной любви. Эти моменты нежности помогали им справляться с прошлым. Всего лишь на короткие секунды они позволили себе раствориться друг в друге и насладиться маленькой шалостью. И вполне оправдано не заметили, что Скорпиус уже давно не прыгает и не ворошит снег. Он стоял неподвижно. Глаза его иногда мельком искрились любопытством, а затем тут же растерянно угасали, словно он пытался спрятаться в тени собственных мыслей. Маленькая ладонь невольно сжалась, когда он наблюдал за игрой взрослых — в её движениях читалась неуверенность, а в каждом случайном взоре — опасение, что всё, что он знал, может исчезнуть.

***

      Малфой наизусть знал рецепт укрепляющего отвара и граммовки всех ингредиентов, о название которых ломался язык. Не глядя на часы, он научился определять время, в которое этот отвар должен принимать Скорпиус. И он поражался, как действительно важные знания укоренялись в его памяти за кратчайшие сроки. Подобных способностей у него не наблюдалось даже во времена учёбы в Хогвартсе, когда после тусовок в подземелье он за одну ночь до решающих экзаменов упорно пытался вспомнить ответ хотя бы на один вопрос.        На ходу помешивая круговорот отвара в кружке, Малфой невербальным заклинанием открыл дверь в спальню. Он собирался напоить Скорпиуса лекарством и отвести его в детскую, которая располагалась за стеной, чтобы уложить спать, но стоило ему войти в комнату, как на лице на мгновение отразилось замешательство. Скорпиус в позе лотоса сидел на подоконнике спиной к нему. Казалось, он по-обыкновению пытался рассмотреть неуловимый узор снежинок, кружащихся в снегопаде за стеклом. Тусклый свет от оранжевого светильника над кроватью и тепло электрических батарей будто подыгрывали этой красивой теории, создав атмосферу, располагающую к созерцанию снежинок, но Малфой почувствовал другое. Это ощущение смешалось с недовольством: он никак не мог отучить Скорпиуса сидеть на подоконнике. В этой квартире на пятом этаже его это особенно волновало. Привычка хоть и казалась странной, но объясняла его настроение — Скорпиус грустит. Упрямо скрывает, но грустит.        Замедлившись, Малфой осторожно пошёл к Скорпиусу. Слышные шаги за спиной не привлекли его внимание. Едва ли непроглядная тьма интересовала его больше. На подоконнике рядом с ним лежал ровный пергамент и острый карандаш — тоже забытые и уже ему неинтересные. Малфой остановился за спиной Скорпиуса и заглянул в бумагу через его макушку: низкий человечек одиноко стоял под крупными, размашисто нарисованными каплями дождя, и они выглядели так, как если бы грифель карандаша чертил длинные отрезки вместо коротких линий, напоминающих падающие капли.        Малфой отставил кружку с отваром на подоконник. Оперевшись на руки по обеим сторонам от Скорпиуса, он склонился к его уху.       — Помнишь, о чём я тебе говорил? — прозвучала тихая, наталкивающая интонация.       Сложив руки на коленях, Скорпиус обратил свой взор к Малфою, так близко, что их носы едва не соприкоснулись. Его глаза, обычно яркие, потеряли блеск.        — Не сидеть на подоконнике? — шепнул он сдавленно.        Малфой развернулся к нему боком и, согнувшись, опёрся локтем на подоконник, чтобы разговаривать на уровне его глаз.        — Это тоже, но ещё я говорил, что ты всегда можешь обратиться ко мне за советом, будь то первая любовь или неожиданно сломанный карандаш. Но до первой любви ты ещё вряд ли дорос, да и карандаш, я вижу, у тебя заточенный, так что… тебя мучает что-то другое? Поделишься?        — Я хочу спросить, можно? — Скорпиус опустил взгляд на свои руки и стал перебирать пальчиками.        Малфой отчётливо увидел его внутренние терзания, тоской отразившиеся на бледном, кукольно-фарфоровом лице. Он приблизился к Скорпиусу и оставил отцовский поцелуй на виске.       — Всё, что угодно, — тёплым дыханием он опалил его кожу и совсем немного взъерошил волосы на затылке. Потом также медленно отстранился.        — А ты не соврёшь?        — Отвечу честно, как я тебя учил, — Малфой не сводил взгляд с поджатых пухлых губ и подрагивающих ресниц и пытался догадаться, о чём пойдёт речь, прежде, чем из первых уст услышит причину меланхоличного настроения сына. В голову не лезло ничего, кроме предположений о том, что он хочет посидеть на подоконнике подольше, заполучить десятиметровую ель в подарок или лечь спать на час позже. Малфой был готов исполнить любое желание Скорпиуса. Самое невероятное. И даже если он попросит маленькую мерцающую звёздочку, Малфой расшибётся, но построит лестницу в небеса.        Скорпиус неуклюже повернулся на месте и сел к Малфою всем корпусом. Теперь он неотрывно смотрел в обострённо внимательные глаза и собирался с духом, чтобы озвучить свой вопрос.       — Пап… скажи… зачем ты поцеловал Гермиону?        Малфой застыл. Этот не по-детски серьёзный вопрос выбил из него поток мыслей. Он готовился дать честный ответ на любой вопрос, но для ответа на этот ему пришлось взять несколько секунд молчания, за которые он скрупулёзно подбирал слова, чтобы ясно и правильно донести свои мысли.        — Понимаешь… Она мне нравится, а я нравлюсь ей. Это чувство может внезапно возникнуть между взрослыми, и тогда появляется желание друг друга касаться, обнимать и… целовать в том числе. Другими словами — быть ближе, потому что обоим хорошо вместе.       Малфой растолковывал слова, подкрепляя откровения прямым, неотрывным взглядом в его глаза. Одновременно с тем, он пытался рассмотреть, понимает его Скорпиус или нет. К удивлению, в его больших глазах застыло нечто, что Малфой не смог объяснить сам себе — какая-то новая и неизведанная эмоция. Симфония чувств, разных ощущений, которые сложились в одну мелодию.       — Пап, а почему ты не целуешь маму? Она тебе не нравится?        Малфой через нос набрал воздух в лёгкие. Задержал. Опустил взгляд. Если до этого разбежались мысли, то сейчас истратились слова. Своими ответами он скользил по лезвию ножа, балансируя на грани между «ошибиться» и «дать верный ответ». Никогда раньше Скорпиус не приходил к нему с подобными вопросами, и когда это случилось, Малфой оказался не готов вести этот неоднозначный диалог.        — Мы с ней не так близки, как с Гермионой, но по-прежнему в хороших отношениях.       Скорпиус вновь опустил взгляд на свои ручки, а потом взглянул на Малфоя исподлобья, и та неизведанная эмоция в его глазах наконец-то стала ясна — он боится.       — Гермиона хочет… хочет стать моей мамой? — запнулся он.        Малфой оказался в полной растерянности. Вопрос, на который у него не нашлось ответа, потому что в пустую голову ворвался шквал разных мыслей, и они закружились, завертелись, зароились внутри него. Видя, как Скорпиус чего-то боится, чего-то, касающегося их двоих, Астории и Гермионы, он совершенно не знал, что окажется верным из потока рвущихся наружу слов.        — Но у меня уже есть мама! — не дождавшись ответа, буркнул с обидой Скорпиус, будто пытался донести очевидную мысль до Малфоя, который её не понимал.       Но Малфой осознавал масштаб вопроса настолько, что не смог выдавить ничего вразумительного. Тогда он догадался: всё это время любовь Скорпиуса к Гермионе жила в призме большой и искренней дружбы и не выходила за её рамки, не давала ему возможности даже подумать о том, что рядом с отцом будет кто-то, кроме мамы. И теперь родился вполне логичный вопрос, заданный с обидой. Была ли это естественная ревность Скорпиуса или промах Малфоя, который не объяснил ему раньше, что подобное в жизни случается — непонятно, но он хотел донести сыну, что Грейнджер не собирается занимать место его матери, а хочет быть частью их семьи. Вероятно, это самое правильное объяснение, какое можно было подобрать. Малфой и сам наверняка не знал, что их ждёт: он не мог заглянуть далеко в будущее и увидеть, как сложатся её отношения с ним и Скорпиусом, какую роль она на себя возьмёт.       Малфой мягко поднял голову Скорпиуса за подбородок, чтобы он смотрел ему прямо в глаза. Спросил:       — Тебе нравится проводить время с Гермионой?        — Да, я очень люблю с ней играть, — без запинки ответил Скорпиус, но потом насупился, будто почувствовал в вопросе подвох. Он, словно птица в клетке, бился между выборами, перед которыми сам себя поставил, и искал свободу в словах. Боялся ошибиться и неверно сказанной фразой изменить свою судьбу.       — И она любит… — мягкий голос Малфоя прогонял страхи Скорпиуса. — Ты ей нравишься, и она хочет быть с тобой рядом. Просто быть рядом, понимаешь?        Скорпиус слушал, затаив дыхание, и на его лице мелькнуло выражение решимости — вкупе с детскими чертами оно выглядело непривычно, словно он был готов к чему-то важному, но ещё не до конца понимал, к чему именно.        — Я всё понял, пап, — он потянулся к Малфою и обнял его за шею. — Спокойной ночи.       Слазил с подоконника он самостоятельно: сначала улёгся на живот, свесил ножки, а потом спрыгнул на пол и побрёл в сторону своей комнаты.       — Скорпиус… — позвал Малфой, и тот обернулся. — Ты хочешь ещё что-нибудь спросить?       Скорпиус притворно задумался, приложив указательный палец к щеке и уведя взгляд к потолку. А затем, словно осенённый внезапной мыслью, взметнул брови.       — Мне больше не надо пить горькие лекарства?       Малфой опустил взгляд на остывший напиток. Совсем забыл об отваре.       — Ещё немного придётся потерпеть, — ответил он, протягивая ему кружку. Скорпиус ловко заполнил его мысли бытовыми вещами, а он повёлся.       Малфой смотрел вслед Скорпиусу, уходящему с крупной кружкой в маленьких руках, и молчал. Несмотря на откровенный разговор, внутри всё равно неприятно зудело. 

***

      Пустота коридора нагнетала. Голову сдавливала тишина. Химический запах лекарств, витающий в воздухе, мыслями уносил в прошлое. А оно будто ползло по телу, забиралось под кожу и стремилось добраться до сердца, чтобы уколоть и напомнить о себе.       Но её сердце обросло толстым панцирем надежды. Гермиона воинственно его защищала и не позволяла прошлому нарушить её покой.       Свежие воспоминания ещё властвовали в голове, и стены больницы, безусловно, лишь укрепляли образы в памяти, но Гермиона старалась их прогонять, потому что пришла в это место с единственной надеждой — услышать, что у Скорпиуса начался период ослабления симптомов заболевания.        Она не видела его целую неделю. Также, как и Малфоя. В Министерстве после рождественских пропусков ей дали возможность исправиться, и Гермиона семь дней работала безвылазно, чтобы сохранить своё место. Однако все её мысли жили рядом с ними, каждую минуту она думала о них, и от бездонной тоски ей захотелось примчаться в больницу за два часа до конца рабочего дня. Малфой знал, что она придёт, но не знал, что так скоро, поэтому в кабинет врача зашёл один, не дожидаясь Гермионы.        А она пришла. Заняла свободную лавку напротив двери в кабинет и смиренно ждала новостей. Только их. Поэтому, когда в глубине коридора раздался приближающийся перестук каблуков, она с долей любопытства обратила свой взгляд в ту сторону.        Всё то же дорогое пальто, прикрывающее бёдра, всё та же походка и шпильки в заснеженный январь, но… взгляд — умеренный, местами, кажется, приземлённый; на голове — платок, слабо обвязанный вокруг шеи и скрывающий длину волос; а на лице — ни грамма макияжа, отчего аккуратные черты растеряли былую выразительность.        — Привет, Грейнджер. Не против? — Астория остановилась перед лавкой, кивнув на свободное место около Гермионы.       — Нисколько, присаживайся, — она неосознанно поёрзала в сторону, словно в желании сохранить между ними хоть малейшую дистанцию.       Астория опустилась рядом с ней, сложила руки перед собой и выдохнула не шумно, но Гермиона всё равно услышала, как она вытолкнула воздух то ли от облегчения, то ли от усталости. Повисла ни к чему не ведущая тишина, и она изредка разбавлялась скрипом лавки под ними. Гермиона смотрела перед собой, позволяла мыслям блуждать вне стен больницы, но присутствие Астории возвращало её в реальность. Какие изменения произошли с ней после их последней встречи, не заметить сложно. Теперь даже её голос, всегда звонкий и уверенный, звучал бесцветно, будто она боялась заявить о себе. А те едкие, цветочные ароматы больше не украшали её одежду, сменившись естественным запахом тела.       Скорее всего, Астория тоже пришла увидеть Скорпиуса впервые после долгой разлуки. Гермиона могла поинтересоваться и завести с ней формальный диалог, чтобы не молчать, но рот, точно склеенный, отказывался раскрываться. Неизменно мучил вопрос, который Гермиона никогда бы ей не задала, но на который, в то же время, искала ответ. Что чувствует Астория, когда осознаёт, что Гермиона проживает её жизнь? Родной сын тянется к ней всем сердцем, а бывший муж с нежностью целует, как когда-то целовал её саму.       Иногда у Гермионы закрадывались горькие мысли, что она ворует жизнь Астории. Этими же мыслями она отрезвлялась, уличив свой рассудок в помутнении.        Потому что Гермиона никогда бы, ни при каких условиях не хотела бы жить её жизнью. Не приняла бы её судьбу даже под прицелом палочки, на конце которой сгущался бы зелёный луч Авады. Она бы сбросила с себя любую тень, откинутую Асторией, лишь бы не быть похожей на неё. Не сравнивать себя с ней. Гермиона мечтала быть собой. Она хотела своего счастья.        — Как дела у Малфоя? — бестелесный голос вырвал её из размышлений, и Гермиона повернула голову, встречаясь взглядом с Асторией.        — Вы не общаетесь? — спросила она, стараясь, чтобы вопрос прозвучал нейтрально.        — Как-то не складывается, и я могу понять причины, поэтому не настаиваю. Интересуюсь у него только здоровьем Скорпи.        Гермиона вернула взгляд на закрытую дверь и сделала короткую паузу. Она не забыла о прямом противостоянии Малфоя и Астории за сына и о том, чем обернулся конфликт. В тот день, когда Скорпиуса забрали в реанимацию, Малфой был немногословен и не поделился подробностями своего разговора с Асторией. А потом — Гермиона не заводила эту тему, докучать вопросами не стала. Однако в её душе зародилось сдержанное уважение к Гринграсс за решение оставить Скорпиуса с Малфоем. Это чувство затмило негативное мнение о ней.       Но незримое и косвенное присутствие Астории в жизни Гермионы тоже не раз наталкивало на странную эмоцию — та никуда не денется, не испарится по велению Гермионы, тенью будет следовать за ними по пятам, и это нужно принять. Принять и смириться.        — Драко с головой ушёл в воспитание, — Гермиона ответила на недавно заданный вопрос сухо, без намерения свести разговор на нет. Просто так получилось.        — Ты ему помогаешь?       Гермиона помедлила с ответом, но всё же сказала, как есть:       — Стараюсь помогать, когда это возможно. Ты… не против?       — Всё в прошлом, Грейнджер. Если это идёт на благо Скорпи, я не возражаю.       Гермиона успела облегчённо выдохнуть, хотя в тот же миг мысленно себя отчитала. Не только Астория имела право выдавать разрешение на общение. Но знать, что она не против, всё же невредно.       — А вы в отношениях? — неожиданно, в том числе и для себя, поинтересовалась Гринграсс, отчего Гермиона забыла моргнуть.       Отношения… Звучит твёрдо, крепко и уверенно, но на деле… То, что они с Малфоем бережно строили являлось таким хрупким и изнеженным, что боялось малейшего дыхания ветра. Как тонкое стекло, готовое треснуть от едва заметного касания. Как зыбкое отражение в воде — столь же неустойчивое. Они осторожно подступали друг к другу, не искали коротких путей, выбирая дорогу извилистую. Каждая их встреча — новое знакомство, и они точно знали, что не медлили, а укрепляли связь. Именно так. Они хотели строить надёжно. И боялись одного — друг друга ранить неверным шагом, однажды разочароваться и потерять веру в то, что у них может что-то получиться.       Малфой раскрывался с невозможной, совершенно новой для неё стороны, стирал образ, который Гермиона помнила из школьных лет, и это восхищало её.        — Да, мы вместе, — с уверенностью изрекла Гермиона в противовес своим шатким мыслям.        Едва она договорила, распробовала сладость слов, как дверь открылась. Показался Скорпиус, блистающий улыбкой, а следом за ним — Малфой, на его лице тоже мелькала едва уловимая тень удовлетворения от беседы.       Астория и Гермиона одновременно поднялись с лавки и улыбнулись, не замечая в своих действиях синхронности. Их внимание направилось на Скорпиуса. Он замер в проходе, когда увидел, кто к нему пришёл. Уголки его губ дёрнулись в неопределённой эмоции, стремясь вниз, а взгляд забегал, перепрыгивая с одной на другую. Его замешательство продлилось мгновение, но Гермиона почувствовала, как застыла вечность. Она не двигалась, а Астория согнула колени в полуприседе и протянула руки навстречу сыну, приглашая его в свои объятия.        Скорпиус сорвался с места, задорно восклицая:       — Мама! — и утонул в теплоте материнских объятий и поцелуев.        Гермиона всё также не двигалась. Тело обледенело, замерло вместе с сердцем. Тугие, колючие верёвки стянули грудь незнакомым ощущением. Жжение. Внутренности обжигало. Она кинула растерянный взгляд на Малфоя. Былая безмятежность улетучилась с его лица. В глазах закралось беспокойство. Они почувствовали одно и то же. Малфой смотрел ей в глаза, будто пытался что-то объяснить, но попытки были тщетны. Произошёл его безмолвный монолог, в котором Гермиона ничего не разобрала, но он явно больше неё понимал, что происходит.       Топот детских ботиночек поблизости побудил её отвести взгляд и опустить глаза. Скорпиус тянул к ней ручки, подпрыгивая на месте, точно намеревался дотянуться до её лица. Гермиона растаяла от его нетерпения её обнять, жжение внутри прекратилось, словно Скорпиус своими счастливыми глазами, обращёнными к ней, потушил пожар. Она вновь заулыбалась, тотчас присела на согнутые колени, обняла Скорпиуса так крепко, так сердечно, будто за её порывом не наблюдают две пары глаз. Они совершенно одни в коридоре. Никого не существует кроме, и вечность теперь застыла в их объятиях. Её кончик носа скрылся в мягких волосах, пахнущих хрустящей ванильной вафлей и им… Его глубокий кедровый парфюм оставлял изысканный след на волосах Скорпиуса.       Уха коснулся шёпот, который показался сокровенным, как глубоко скрытая в душе истина:       — Я очень рад, что ты пришла. Мне было грустно без тебя…         — И я грустила, малыш, — в ответ Гермиона также прошептала, изо всех сил стараясь сдержать эмоции, которые переполняли её от поразительной искренности и честности Скорпиуса.       Он крепче её обнял, будто напоследок, а затем резко отпрянул. Подпрыгнул от безудержной радости и в полёте воскликнул во всеуслышание:        — Я больше не болею! Дядя сказал, что я здоров! — детский голос эхом прокатился по всему коридору.       — Ремиссия… — до этого молчаливый, Малфой молниеносно приковал к себе взгляды Астории и Гермионы. — Врач её подтвердил.        С улыбкой Гермиона облегчённо выдохнула, несмотря на понимание, что симптомы заснули на время и риск, что болезнь вернётся, по-прежнему сохранялся. Но изнутри распирала радость. Затмить её могла только… очевидная холодность Малфоя. Улыбка Гермионы на долю померкла. Он даже не смотрит в её сторону.       — Скорпи, дорогой, это прекрасно! Предлагаю сегодня от души объесться ягодами, — наклонившись к сыну и опираясь на колени руками, Астория сияла.         — Малиной? — он резко обернулся к ней.       — И малиной, и голубикой, и всем-всем, чем только хочешь.        Гермиона пропускала мимо ушей их диалог с упоминанием ягоды, которую она когда-то приносила ему в лукошке, не цеплялась за понимание, что, вероятно, этот вечер Скорпиус проведёт с матерью, потому что так было запланировано заранее, а она об этом даже не знала. Всеми фибрами души она пыталась понять, почему Малфой упорно не смотрит в её сторону и всячески дистанцируется физически. Бездушный кусок айсберга. Океан в середине зимы, где все чувства замёрзли под толстым слоем льда. Даже в их первую встречу здесь он был более расположен к ней.        — Я хочу всё! — вновь подпрыгнул Скорпиус.       — Тогда, пойдём? — Астория протянула ему руку.       Он схватился за её ладонь, не задавая лишних вопросов, будто его тоже заранее посвятили в планы этого вечера. О них знали все, кроме Гермионы.        — Пока, папа. Пока, Гермиона, — помахал им Скорпиус, а Астория кивнула в знак прощания и повела сына по светлому коридору, увлечённо что-то рассказывая.       Не хотелось его отпускать. Не хотелось смотреть вслед и видеть, как фигура Скорпиуса растворяется в ярких лучах солнца, растущих из большого окна в конце коридора. Гермиона не видела и не слышала ничего вокруг, не заметила, что Малфой оказался рядом. Он привлёк её к себе за затылок, успев мельком заметить её вопросительный взгляд. Склонил голову и выдохнул в копну волос. Горячо. С облегчением. Он насыщался её ароматом, пока она, растерянная от его неожиданной смены настроения, прижималась щекой к его груди и пыталась найти объяснение всему, что произошло.       — Грейнджер, я скучал, — прошептал он тоже сокровенно, тоже на ухо. Казалось, искренности и честности он учился у Скорпиуса. У него получалось. Мерлин, при объятиях с ним душа тоже рвалась наружу. Каждый раз. Каждый чёртов раз, как первый.        Гермиона сдалась ему без боя и сомкнула веки. Его сердце стучало неспокойно. Её — в стократ быстрее.        — Какой же ты лицемер… — ответила она, срываясь на шёпот, так и не разобравшись в уйме причин.       — И это всё?       Сдалась.       — Я тоже скучала.       Глаза сами собой открылись, чтобы направить взгляд в глубину коридора. Ещё раз посмотреть. Но от увиденного сердце притаилось, пропуская не один удар, а целую вереницу. Болтающая о своём, Астория заворачивала за поворот, за руку увлекая Скорпиуса, а он, обернувшись через плечо, её совершенно не слушал. Он пристальным взглядом смотрел на них, ведомый матерью, как бессильная марионетка. Лицо его ни хмурилось, ни удивлялось — его заклеймил отпечаток тревоги.              Потерянная в событиях, Гермиона отпрянула от Малфоя и, с вызовом глядя ему в глаза, спросила:       — Расскажешь наконец, что происходит? 

***

      Морозный ветер трепал его волосы, игриво подхватывал чёлку, пока он, бесстрастный, чиркал зажигалкой и банально магловским способом подкуривал сигарету, прикрывая её ладонью от потока воздуха.        Он утверждал, что бросил. На пресловутых ступеньках, что сейчас за их спинами, дал слово, что скурит пачку и больше не притронется, потому что хочет начать новую жизнь, в которой нет ни болезни Скорпиуса, ни его слабости перед сигаретами. Он намеревался с корнем вырвать из себя несовершенства и стать достойным отцом. Почему-то нескончаемо искал в себе причины, по которым он недостаточно хорош: курит, пьёт, ругается матом, горделив и легко воспламеняется дерзостью — какой пример он подаёт сыну? Пускай Скорпиус не видит его шероховатостей, но Малфой о них знает и тащит на себе груз ответственности. Когда удалось избавиться от наиболее заметного изъяна, он даже признался, что стало легче, совесть грызла меньше обычного.        Однако, когда его губы опять сомкнулись вокруг сигареты, Гермиона не сетовала. Она догадалась — его терзают куда более серьёзные мысли, чем нарушение обещания.        Малфой отклонился на скамью — ту самую, раньше редко припорошенную снегом, потому что они часто на ней сидели в ожидании врачей и новостей, — и уложил свободную руку вдоль спинки. Гермиона сидела рядом и наблюдала за вылетающими из его рта струйками дыма. Не давила вопросами — ждала, когда он сам заговорит.       — Недавно он спросил у меня, зачем я тебя поцеловал.        — Тогда, на ярмарке? — догадалась Гермиона.        Малфой машинально закивал, едва покачивая головой, находясь мыслями в себе. Его задумчивый взгляд рассеивался в пространстве.        — Ты объяснил ему, какие между нами отношения? — спросила она.       — Объяснил, но пожалел, что не сделал этого раньше.       — Он тебя не понял?       — Наоборот, он понял всё. И забеспокоился. Мне нужно было это предвидеть. Ещё одна моя идиотская оплошность, — налёт пренебрежения укрыл слова, но его лицо оставалось невозмутимым.        В знак поддержки Гермиона коснулась его руки, которую он уложил на поверхность скамьи, сжимая между двумя пальцами тлеющую сигарету. Благодаря нежному прикосновению Малфой вынырнул из вязкой трясины самоупрёков. Прекратил сверлить сугробы взглядом и посмотрел на Гермиону. В нём ещё сохранялась задумчивость, но, глядя на Гермиону, он смягчился к себе, будто она усмиряла в нём негатив. Он промолчал, и тогда она аккуратно поинтересовалась:        — Что его беспокоит? Он тебе сказал?       Вопрос застрял в тишине, остался висеть в воздухе. Некоторое мгновение Малфой думал.        — Скорее всего, что из-за наших отношений его жизнь поменяется, — он подбирал слова, Гермиона заметила это.         — Это же совершенно не так, — резко отреагировала она. — Что может измениться? Мы оба просто рядом: поддерживаем его, помогаем, веселим. Ему нужно рассказать, что всё останется на своих местах и нет поводов беспокоиться. Или… — её взгляд бегло изучил его лицо, загруженное мыслями, —…ты с ним согласен?       — «Всё» не может долго оставаться на своих местах. Мы либо развиваем общение, либо оно не имеет смысла.       Дыхание сбилось. Иногда его резкость в выражениях пугала. Но на подкорке мозга Гермиона понимала, что он прав. Всё, что они выстраивают сейчас, в будущем должно привести их к крепким отношениям, иначе они зря воруют время друг друга и впутывают в эту историю Скорпиуса.       — Если у нас только два пути, тогда зачем ты сторонился меня при Скорпиусе? Я что-то должна знать?       Малфой шумно выдохнул и, отпрянув от спинки скамьи, упёрся локтями в колени. Серый пепел, как клякса, упал ему под ноги на белоснежный снег. Её вопрос тоже стал серой кляксой в их разговоре. Сжимая сигарету, Малфой провёл ладонью по лицу, задержавшись пальцами на сомкнутых глазах.         — Я не сторонился тебя, Грейнджер. Просто не знаю, как себя вести в его присутствии. Что делать и говорить…Ты не слышала нашего разговора, не понимаешь, — он вспомнил глаза, налитые страхом, и с губ слетело: — Блять… он задал вопрос, после которого я завис на несколько секунд.        — Скажи прямо, я всё пойму.       Малфой повернул голову к ней, чтобы видеть её реакцию, поймать любую пробежавшую на лице эмоцию. И повторил слова Скорпиуса с нарочито удивлённой интонацией:       — «Гермиона хочет стать моей мамой?».       Её глаза расширились, вспыхнули непониманием. Она замерла. Тоже зависла. Как и он — тогда. На мгновение. Не ожидала, что вопрос будет об этом… Всё, что угодно, ждала, но не этого. Мысли закружились в водовороте. Малфой холодно наблюдал, как на её лбу проступают морщинки. О да, теперь она его понимает.       Отрицание. Первая эмоция — непринятие услышанного. Абсурд. Гермиона не задумывалась об этом — никогда не позволяла подпустить к себе эти противоречивые мысли. Считала их преступлением против природы. Как можно чужому ребёнку заменить родную мать? Что должно случиться, чтобы Скорпиус назвал её не «Гермиона», а ласковым «мама», «мамочка»? И должно ли, когда в его сердце есть та, кто роднее? Очевидно, это невозможно. Неправильно. Противоестественно.       Она хочет быть рядом. Просто быть рядом с ним.        — Об этом неуместно рассуждать. У него уже есть мать, — Гермиона наконец нашлась в ответе.       — Говоришь, как Скорпиус, — Малфой с досадой усмехнулся, но потом сам себя осёк. Проговорился. Уловил истинную эмоцию Гермионы. Поймал настоящий импульс — её глаза отразили страх.        Всё именно так. Гермиона отчётливо почувствовала щипок в сердце. Маленькие ручки, сами того не желая, потянулись к жизненно важному органу и ущипнули его. Этим ручкам она всё прощает. Даже когда они неосознанно делают больно.        Она забоялась, что Скорпиус её не примет. Просто Гермионой. Спутницей его папы. Начнёт сравнивать её и Асторию, сделает выбор. И отвергнет. Ведь она чужая. Она ему никто.        Гермиона знала, что будет сложно, но не догадывалась, что ещё и больно.        Малфой осознал, что неаккуратными выражениями допустил ещё одну идиотскую оплошность. Переместив сигарету в левую ладонь, он придвинулся к Гермионе вплотную и свободной рукой приобнял её за плечи, притягивая к себе.        Каждый раз от его прикосновений прошибало электричеством по венам. Каждый раз сбивалось дыхание, когда его древесно-кедровый аромат врывался в ноздри и облегчал голову. Каждый раз Гермиона вздрагивала от его раскованности в действиях, не верила, что им так по праву можно, и лишь острее чувствовала, что их настоящая связь катастрофично тонка. Хлипкий мостик между друг другом, который необходимо укреплять, иначе он обвалится.       Это осознание ещё сильнее добивало. Оно кидало в омут сомнений и заставляло рассуждать, правильно ли они поступают? Не совершают ли ошибку, сближаясь?        Гермиона устала думать. Когда он рядом, плотно прижимает её к себе, она обмякает. Приникает к его груди и склоняет голову ему на плечо, запуская руки в его распахнутое пальто, будто пускает корни в душу.        — Грейнджер, — Малфой поцеловал её в макушку, не спешил отнимать губы, — Скорпиус ценит вас обеих, но ему пока непривычно жить в новом мире. Как и нам с тобой… — тихо усмехнулся он. — Нужно чуть больше времени, чтобы он принял «нас». Мы не будем ничего навязывать, пусть идёт своим чередом.        Внезапный порыв ветра приглушил его голос, отражённый в её волосах. Тонкий шлейф сигаретного дыма смешался с волнующим запахом его парфюма и ударил в лицо, заставляя Гермиону почувствовать себя в безопасности, оттого, что он рядом. Она протяжно вдохнула, продлевая ощущение комфорта, и охотно поверила словам Малфоя.       Пусть идёт своим чередом.

***

      В вечернем полумраке Малфой неспешно поднимался по гранитным ступенькам, хмурясь от блика уличного фонаря в лицо. И не только. Не будь веского повода — он бы в жизнь не появился в этом дворе.       Поместье Гринграссов в два раза уступало помпезности мэнора. Несмотря на светлость здания, уютную ауру и ухоженный сад с фонтанами и фигурно подстриженными кустами, дом бывшей жены вызывал лишь желание поскорее его покинуть. Малфой не любил возвращаться в прошлое — даже если и мыслями, — а это место так и норовило откинуть его воспоминаниями на несколько лет назад. Когда всё только начиналось. Он здесь часто бывал. Ничего не изменилось с того времени.       Дверной кованый молоточек в виде синички два раза постучал. Малфой погрузил руку в карман брюк, сдвинув край пальто в сторону, и приготовился долго ждать, пока ему откроют. Он подозревал, что ожидание изрядно помотает ему нервы, ибо смутно верил, что после всех козней Гринграсс утихнет и не подстроит ему какую-нибудь подлянку на этот раз. После больницы он впервые добровольно отпустил Скорпиуса к ней и, душой не кривя, всерьёз беспокоился.        К удивлению, дверь распахнулась почти сразу, и его встретила не недовольная гримаса на аристократическом лице, а скромная улыбка на естественных губах.        — Ты вовремя, — Астория держалась дверного косяка, и каждый взмах ресниц, каждый кроткий взгляд казался смущённым и неуверенным.       Из-за него?        Малфой дольше обычного рассмотрел её вблизи, поскольку не ожидал увидеть перед собой обыкновенную девушку, лишённую знатных прикрас. Гринграсс предстала в домашнем виде: струящийся шифон накидки укрывал её тело и прятал неприметную майку и свободные штаны, спадающие мягкими складками. На лице — ни мазка помадой, ни единого штриха тушью. Не было и укладки, а украшения, видимо, запылились в шкатулке, которую когда-то ей дарил Малфой. Казалось, даже он не видел её такой… простой? Из всех украшений — бледность кожи, через которую просвечивались тёмные круги под глазами. Её непродуманный внешний вид смахивал на болезненный.       — Что-что ты сказала? Повтори. Мне послышалось, что я стал желанным гостем, — Малфой театрально нахмурился.       — Драко, ты во-вре-мя, — повторила Астория, на каждый слог ставя акцент, подыгрывая его настроению. — Мы только сели ужинать.       — Прекрасно, но не пойму, где здесь подвох?       — Ты опять за своё? — укоризненно спросила Астория, перестав ему подражать.       — Извини, — Малфой пламенно приложил руку к сердцу, — я ещё не адаптировался к твоему дружелюбию, но уже на пути исправления.       Астория успела отправить ему осуждающий взгляд, но не успела ответить на безобидную колкость. В глубине комнаты послышался топот детских ножек. Малфой глянул за плечо Астории и расплылся в улыбке. Он здесь, совсем рядом.        — Ты приехал! — Скорпиус подпрыгнул на бегу и хлопнул в ладоши. Белый хлопковый костюмчик совсем не сковывал его активные движения.        — Разумеется, родной, — ответил Малфой только ему, но преградой между ними по-прежнему являлась невысокая фигура Гринграсс.        — Поужинаешь с нами? — спросила Астория, медленно скользя взглядом по улыбчивому лицу Малфоя. Он перевёл взор на неё, и улыбка охладела. — Посидим, побеседуем… Мы толком-то не разговаривали после последней встречи.        Малфой посерьёзнел. Он был убеждён, что они обсудили всё и даже больше, чем следовало. Несмотря на это, он не видел в приглашении подвоха. Гринграсс не способна навредить ему лично, обратить ужин в коварный план мести или, чего хуже, в попытку вернуть отношения.       Во-первых, в период бракоразводного процесса он наслушался от неё много «правды» о себе. Никто не способен заставить её вернуться в отношения, где её «не слышат», «не понимают», «не разделяют её ценностей». По её словам, Малфой — не тот человек, который ей нужен. Сколько бы она ни пыталась к нему притереться — бестолку. Выгодный аристократический брак в юном возрасте — их глупейшая ошибка, потянувшая череду последствий, которые они разгребают до сих пор.       А во-вторых, в тот день, перед её уходом из больницы, между ними завязался хоть и короткий, но результативный разговор в коридоре. Оба договорились приложить совместные усилия, чтобы оставаться достойными родителями для Скорпиуса. Хотя бы так: при нём не зубоскалить и не разбрасываться колкостями, решать вопросы мирно, а договариваться тихо. Гринграсс переступила через свою гордыню и материнские чувства и согласилась на то, чтобы Скорпиус остался с Малфоем. Сын к нему непостижимо тянулся. Не только душой и сердцем — всем естеством. Она это видела. Взамен Малфой пообещал, что никогда и ни при каких обстоятельствах не разлучит Гринграсс со Скорпиусом — в любое время суток, в любое время года он привезёт его к ней, если она об этом попросит.        Небольшая доля настороженности к ней сохранялась по-прежнему, но не в случае с ужином. Малфою попросту не хотелось терять энергию в бессмысленных разговорах о прошлом, которое давно забыто.       — У меня дела этим вечером, — сухо изрёк он.        — Папа, мама сама приготовила мои любимые блинчики, — Скорпиус уговаривал умоляющим взглядом, перебирая пальчики. — Я не доел… Один надкусил…       — Ванильные, — со скромной улыбкой дополнила Астория. Нигде не давила, позволила им самим договориться.       — Сама? — с подчёркнутым удивлением и соответствующей интонацией уточнил Малфой у Скорпиуса, а затем недоверчивым взглядом посмотрел на Асторию.       Малфой не мог устоять аккуратным уговорам сына. Не тогда, когда Скорпиус, затаив дыхание, сделал маленький шажок ему навстречу. Не тогда, когда круглые глазёнки посмотрели на него с поистине большой надеждой. И не тогда, когда вернулся его здоровый аппетит, а в столовой ждал недоеденный ванильный блин.       — Мама старалась, конечно же я подожду, пока ты поешь.       — Ура! — Скорпиус побежал в столовую, топоча пятками. Громкий возглас потонул в темноте коридора.       Астория с улыбкой посмотрела в ту сторону и освободила Малфою проход. Когда он снимал пальто и вешал его на винтажную вешалку у входа, его не покидало ощущение, что на подобные уступки придётся пойти ещё не раз. Но если абстрагироваться от мысли, что это происходит в поместье Гринграссов, и если держать в голове напоминание, что таким образом Малфой радует Скорпиуса, то как будто бы ноша не столь тяжела.       — Ты всё правильно делаешь.       Шёлковый голос за спиной заставил его руки задержаться на петельке. Малфой на чуть-чуть повернул голову и боковым зрением заметил у стены расплывчатую фигуру Астории, наблюдающую за ним.       Мерзко слышать от неё ободряющие слова. Учитывая, что в недалёком прошлом она намеренно взрастила в нём неуверенность, что он достойный отец. Извечные упрёки и обвинения, чтобы полоснуть по сердцу самым дорогим. Самым родным. Чтобы изранить родительское чувство и поставить на костыли сомнений. После встречи с Грейнджер Малфой учился ходить по дороге отцовских обязанностей сам, изредка, в наиболее сложные дни, опираясь на её плечо поддержки.        И теперь… «Ты всё правильно делаешь» от очага его внутренних терзаний… Мерзко.       Она старается навести мосты — это ясно. Но Малфой — тот человек, которому нужно чуть больше времени, чтобы с этим свыкнуться. Он тоже старается, но не отрицает, что у него получается заметно хуже.       Повесив пальто, он обернулся через плечо и наградил Асторию взглядом, преисполненным равнодушием. Не обронив ни слова, прошёл мимо неё, направляясь в столовую, откуда доносился перезвон посуды. Возможно, когда-нибудь Малфой пожалеет, что из-за своей категоричности упускает шансы на полное примирение и разменивается человеческими отношениями, потому что случается так, что потом становится поздно. И однажды, осознав это, он может испытать глубокое сожаление, ведь утраченное не вернуть.        Свою гордость он тоже ненавидел, а как окружающие с ней мирились — для него оставалось загадкой.       В столовой его взгляд сразу упал на три тарелки на сервированном круглом столе. Гринграсс будто знала, что Малфой не откажет Скорпиусу задержаться. Белоснежная скатерть держала тяжесть четырёх блюд, которые точно готовились руками домовиков, и одной тарелки с невысокой стопкой толстых и дырявых блинов — они действительно похожи на кулинарный эксперимент Гринграсс. Скорпиус плюхнул подушку на стул, взобрался сверху и придвинул к себе тарелку, в два раза больше его головы. Ему не терпелось сложить блины пополам и макнуть их в ароматное малиновое варенье с косточками, которые забавно хрустели на зубах.       Среди обжаренного мяса и выпечки Малфой заметил ещё кое-что.        — Моё любимое. Принимаю, как лекарство, — кивнув на бутылку вина, уточнила Астория и присела на своё место, между Скорпиусом и Малфоем.       — В смысле — каждый день?       Астория широко улыбнулась, но, как подобает сдержанной леди голубых кровей, опустила голову, чтобы скрыть чрезмерно разинутый рот.       — В смысле — чтобы подлечить настроение. В последнее время много беспокоюсь, а бокал вина помогает расслабиться.       — У тебя есть поводы для беспокойства? — вырвалась нотка ехидства.       Астория благоразумно промолчала, смерив Малфоя обыденным взглядом.       — Выпьем?       — Я за рулём.       Астория пожала плечами и не стала надоедать. Около её бокала стояла колбочка с неизвестным содержимым. Прежде чем приступить к ужину, она выпила чайную ложку микстуры. Оперевшись на спинку стула, Малфой проследил за ней и благополучно забыл об увиденном уже через минуту. Всё лишнее долго не задерживалось в его голове.       Он завёл будничный разговор на бестелесную тему, ради Скорпиуса поломав в себе эту вредную категоричность хотя бы этим вечером. Скорпиус неумело сворачивал блин в трубочку и с жадностью погружал кончик в густое варенье, улыбаясь так, будто он в теме и понимает, о чём говорят родители. Глядя на его беспечность, Малфой загружался непрошеными мыслями. Недавний разговор с ним мучил его не один день. Правильные ли слова он нашёл? Понял ли Скорпиус, что мама и папа рядом, но у каждого свои жизни? И примет ли он Грейнджер рядом с ним?         Малфоя тяготили опасения, что на фоне последних событий Скорпиус и Грейнджер отдалятся.        Он сдавил переносицу, на мгновение сомкнув глаза. То, о чём лепетала Астория, будто приходило сквозь него, как радиоволны. Взгляд снова потянулся к Скорпиусу. Медленно, без былого удовольствия пережёвывая, он понурил голову и надул губы. На белой рубашке контрастировало яркое пятно от багрового варенья. Малфой вздохнул, но ничего не сказал. За его пристальным взглядом проследила Астория, вовремя заметившая, что диалог прервался.        — Скорпи, не расстраивайся, — успокоила она, когда тоже заметила, почему он потерял аппетит. — У тебя целый шкаф с новыми рубашками. Пачкайся, эту не жалко.        Уголки его губ стали подрагивать, будто он вот-вот захнычет, но стойко сдерживает себя, потому что не может позволить себе позорную слабость. Малфой его понимал. Скрытность досталась Скорпиусу от него. Когда он вырастет, в нём, вероятно, в полной мере заиграет характер Малфоя, если что-то в его натуре не претерпит существенных изменений. В этом возрасте он пока ещё открыт всему миру, без робости проживает каждую эмоцию и делится чувствами с остальными, но если что-то его по-настоящему беспокоит, он замкнёт проблему в себе. В его маленьком мире пятно на рубашке — не проблема, а глобальная катастрофа. Он скорее обидится на варенье, возненавидит его и подозрительно смолкнет, чем признается остальным, почему не может продолжать кушать в испачканной рубашке.       В ситуациях, когда в Скорпиусе проявлялись черты Малфоя, Гринграсс разговаривала с сыном будто на разных языках — предлагала пути решения проблемы, которые ему не подходили, а потом недоумевала, почему это не возымело эффекта. Скорпиус же её кровинка. У них ведь тоже характеры схожи. Свою натуру она знала, а вот натуру бывшего мужа за столько лет не выучила.        Малфой показательно вздохнул и взмахом руки отправил полупрозрачную энергию. Мерцающий вихрь пролетел через стол, коснулся хлопковой ткани и растворил пятна.        Не о рубашке Скорпиус беспокоился. 

***

      Шквал счастливых вскриков и сияющих взглядов обрушился на Гермиону, как только она вошла. В этом месте её ждали всегда, и она была рада сюда возвращаться.        Сегодня её встретили особенно тепло, потому что скучали. Ещё в Рождество её ждали на площади Гриммо, но только в начале февраля Гермионе удалось попасть в дом своих друзей.       Мальчики обступили её, как на допросе, и без перебоя, заплетаясь языком, закидывали вопросами, почему она долго не приходила и где пропадала. Больше всех выяснял обстоятельства Джеймс. Его детский словарный запас позволял ему складывать слова в связные предложения, и Гермиона их понимала. Он чем-то напоминал ей без умолку болтающего Скорпиуса, и их разница в возрасте в один год тому объяснение. Оба проживали самые искренние годы своей жизни и не стеснялись проявлять любознательность и душевную открытость.        Альбус в это время вторил брату, пытаясь изъясняться, толком не научившись разговаривать. Ему нравилось заполнять пространство своим голосом и перебивать Джеймса громкими звуками. Какофония детских голосов распирала уставшую после рабочего дня голову, но Гермиона улыбалась. Сидя перед мальчиками на корточках, она не спешила отвечать. Ждала, когда звуки стихнут и ей посчастливится рассказать, где же она пропадала.        Когда гомон стал набирать обороты, Гермиона, по-прежнему улыбаясь, перевела на Джинни взгляд, красноречиво намекающий, что придётся включать хитрость. Та с годовалой Лили на руках стояла позади мальчишек и растягивала губы. Понимающая улыбка была к месту, но бездействие Джинни лишь подтверждало, что она тоже не знает, как утихомирить детей.       Они скучали. Эта буря стихнет со временем.        Но у Гермионы в кармане припасены козыри. В смысле… в бумажном пакете.       Она нырнула рукой в пакет и вынула из него две красно-зелёные коробки с золотыми бантами. Ленточки крепко сплетались в узелки, и это была та самая хитрость Гермионы — насладиться парой минут тишины, пока мальчики будут с азартом распаковывать подарки. Она вручила каждому по коробочке, и у глаз деток выступили глубокие морщинки радости.       Кусочек сердца, который принадлежал не ей, отозвался микро-уколом.       Гермиона совсем не подумала о подарке Скорпиусу.       Ещё тогда, в Рождество… Или после…       В то время её мысли были заняты другим. Она напрочь забыла о такой же маленькой коробочке с пушистым бантом для Скорпиуса. Ей захотелось обязательно исправить своё упущение и порадовать его в ближайшую встречу.        — Спасибо, тётя Гермиона, — Джеймс любовно прижал коробку к груди.        Гермиона деланно нахмурилась, выражая недовольство.       — Просто Гермиона. Мы же на кулачках договаривались, — поправила она, но «просто Гермиона» осталось на языке горечью. Вкус раскрылся, когда в голове вспыхнул недавний разговор с Малфоем. Теперь «просто Гермиона» сводило рот, как неспелый грейпфрут.       — Я забыл, Гермиона, — шепнул ей Джеймс в стихнувшей обстановке и, чтобы подтвердить, что их договор в силе, протянул крохотный кулачок.       Гермиона прикоснулась к нему своим кулачком и таинственно кивнула, подтверждая, что это вновь останется между ними. Этот жест навеял на спонтанную мысль, что со всеми детьми, с которыми ей довелось сблизиться, она общалась, как с маленькими друзьями: общие тайны, радость от встреч, её мастерское понимание их внутреннего мира и забота. Даже с Джеймсом, которому она являлась крёстной мамой, они общались по-дружески. И только Скорпиуса ей хотелось прижимать не к груди, а к самому сердцу, зарываться носом в шёлковые волосы и часами вдыхать запах ириски, будто аромат его тела — её живительный элексир.       Он — её свет, её радость, её самая большая мечта. Это осознание расшатывало рамки простой дружбы, и Гермионе хотелось, чтобы для Скорпиуса она стала кем-то больше, чем просто друг. Тоже особенной, таким же неиссякаемым светом.        Альбус и Джеймс поблагодарили Гермиону и помчались в гостиную, чтобы распечатать подарки. В лицо хлынул воздух — то единственное, что она заметила, погружённая в свои внезапные раздумья. Именно здесь, именно сейчас спящие мысли пробудились и потребовали себя осмыслить. Гермиона зависла взглядом в пол. Потом — будто очнулась и подняла глаза на Джинни. Подруга не упустила из виду её отсутствующий взор, но едва ли успела задать вопрос — Гермиона склонилась к Лили и протянула ей маленького плюшевого оленёнка.        — Гермиона, я тебя месяц не видела. У меня вопросов не меньше, чем у мальчиков, — заявила Джинни, пока Гермиона слабо щекотала животик Лили.        Невзирая на звонкий хохот, Гермиона услышала, что сказала Джинни. Вне сомнений. Она без уговоров готова выложить том рассказов о том, куда завернула её жизнь. Она искала поддержки. Джинни, как никто другой из её окружения, могла помочь словом.        Гермиона подняла взгляд и улыбнулась. Неубедительно, как ей показалось.       — А я не стану сопротивляться.        — Слава Мерлину, ты всё та же! Чаю? — Джинни изогнула бровь, предвещая долгий разговор. Затем, обнаружив во взгляде Гермионы нечто тревожное, поправила себя: — Глупости… Тут чаем не обойдётся. Посекретничай пока с Лили.        Малышка разместилась на уютных руках любимой тёти. Гермиона с тихой благодарностью улыбалась тёплому приёму. Джинни метнулась к кухонному гарнитуру и начала поочерёдно раскрывать шкафы в поиске полки с бокалами. Видимо, ещё не привыкла к новому кухонному гарнитуру. Друзья сделали ремонт, как только перебрались в наследственное гнёздышко, и полностью сменили интерьер на более светлый и современный. Им требовались расширение, парочка детских комнат и уединённая жизнь без родителей. В доме на площади Гриммо пахло ароматной выпечкой и семейной теплотой. Пахло лавандовым чаем и мягкими поцелуями по утрам. Пахло пониманием, обоюдной заботой и свободной любовью. Гермиона смотрела на эту обстановку через тонкое стекло купола и мечтала разбить преграду, чтобы окунуться в семейную атмосферу с головой. По-настоящему ощутить себя её частью.       Но для этого ей нужно было возвести свой купол и заполнить его своим счастьем, а не ломиться в чужое.       Из меланхоличного отступления в мыслях Гермиону выдернула Лили. Она схватила её за прядь волос, которая заманчиво раскачивалась у лица. Гермиона вскрикнула от неожиданности, и Джинни едва не пролила глинтвейн мимо бокала.        — Они изведут тебя за каждый день пропуска, — Джинни со своим бокалом уселась напротив Гермионы, поджав обе ноги под себя. — Хотя, учитывая, что ты была с Малфоем… Больше всех извелась я.       — И со Скорпиусом, — нетвёрдо уточнила Гермиона, взгляд застыл на нетронутом бокале. — Из-за него я выпала из жизни. Еле перенесла дни в больнице...        — Красивое имя, никогда такого не встречала. Малфои любят выделяться.       — Это имя ему выбрал Драко. Оно мне слышится очень хрупким, но, знаешь, со Скорпиусом никогда такой ассоциации не возникало. Наоборот, его характер по-взрослому сильный.       — Я тоже так подумала, когда ты рассказала, что с ним случилось… — поделилась Джинни. — Он сын Малфоя от Гринграсс?       — Да, но иногда кажется, что с Асторией у них из общего только кровь. Я понимаю и чувствую его больше, чем она. Это не объяснить словами.       — И что ты собираешься делать дальше?       — Быть рядом, — отреагировала Гермиона отрепетированной фразой. На всё один ответ. Не более.       — Нет, я не про это. Как ты видишь ваше… будущее? Малфой что-то говорил тебе об этом? — Джинни слегка смутилась.       Ещё не свыклась, что они на полном серьёзе обсуждают будущее Гермионы с Малфоем и его сыном. И это не параллельная реальность. Джинни надо отдать должное — она смотрела на Гермиону с пониманием и даже… лёгким сочувствием. Эмоциональный взгляд жутко сбивал с мыслей. Жалость подруги подступала к горлу вязкой жижей. Похоже, в генах Гермионы заложена непереносимость таких чувств от окружающих.       — Говорил, — отозвалась она. — Мы решили ничего не навязывать Скорпиусу и дать ему время привыкнуть, что я вхожа в их небольшую семью.        — И как на это смотрит Гринграсс?        Гермиону передёрнуло от знакомого ощущения, что та будто следует за ней по пятам и не даёт покоя даже в защищённом доме друзей.       — Причём здесь Гринграсс? — возмутилась Гермиона, но почти сразу стихла. — Она не против. Я спрашивала.       Оказывается, ужасное чувство, когда понимаешь, что требуется чьё-то одобрение, чтобы быть с дорогими тебе людьми.       Джинни поняла её чувства ещё с порога. Проницательная ведьма. Мама, жена, девушка с бо́льшим опытом в семейных делах, чем Гермиона.       Просквозило молчание.       — Ты осознаёшь, во что ввязалась? — спросила Джинни без укора, придала вопросу мягкий, сочувственный тон. — Чужой ребёнок — это морально сложно. Это как взять на себя ответственность за жизнь, которая не твоя.       — Джинни… — вздохнула Гермиона.       — Гермиона, послушай… Я ни в коем случае не лезу с непрошенными советами. Просто хочу тебя предостеречь, — поспешила оправдаться она. Её взгляд сместился на Лили, сидевшую на коленях Гермионы и заталкивающую пальчики себе в рот. — Хочешь, вообще замолчу? Слово из меня не вытянешь! Буду пить глинтвейн и слушать тебя.       — Нет, нет, только не молчи, — Гермиона помотала головой. — Мне осточертела тишина. Я в ней потерялась и теперь нуждаюсь в твоих советах.       — Так, поняла, — Джинни глотнула глинтвейн, в полной готовности сложила руки перед собой и подалась вперёд. — Говорить честно или смягчать?       — Говори, как есть. Не надо мне угождать.       — Хорошо, выкладывай, что тебя тревожит. Я подхвачу.       Гермиона вдохнула. Шкатулка с откровенностями открылась, скрипнув ржавыми петельками. Механизм давно не приводили в движение.       — Джин, я не понимаю, как будет правильнее. Боюсь, что так и останусь для Скорпиуса посторонней. Кажется, его ранит, что мы с Драко сближаемся. Он подумал, что я претендую на место его матери, и забеспокоился. Вдруг это ухудшит между нами отношения?       — А ты бы не хотела, чтобы однажды он назвал тебя мамой?        Сердце опять прострелило. Гермиона твёрдо дала понять:       — Это неправильно. Совершенно глупо об этом рассуждать. К тому же, я не знаю, как сложится наше общение с Драко. Сейчас мы стараемся строить отношения, но беспокойство Скорпиуса — главное препятствие.       — Тут загвоздка в другом… Он беспокоится из-за твоей роли в его жизни или потому что с Малфоем будет не Гринграсс?       — Из-за моей роли… Наверно… Или из-за отношений родителей… Я не уверена.       Лили звонко хлопнула ладошкой по столу, и Гермиона моргнула от ещё одной неожиданности.       — Ты хотела честности — я скажу, — Джинни шумно вздохнула. — На вашем месте я бы не торопилась. Присмотритесь к Скорпиусу, изучите, как он реагирует на «вас». А ты с Малфоем узнайте друг друга получше. Не спешите бросаться в серьёзные отношения — если что-то пойдёт не так, ты убережёшь себя от болезненного расставания.       Джинни своей резкостью напомнила Малфоя. Гермиона сама её вызвала. Честные советы отрезвляли. В какой-то степени она права. Общение с Малфоем и Скорпиусом закрутилось быстро. Многое из того, на что нужно было обратить внимание, осталось незамеченным.       — В принципе, мы так и делаем. Не спешим, — сказала Гермиона и склонила голову к Лили. Запах молока, исходящий от её коротеньких рыжих волос, погружал в беззаботный мир.       — Надеюсь, ещё не успели переспать? — без стеснений спросила Джинни.       Гермиона дёрнула головой вверх.       — Что?        — Ну, ещё не было эмоциональной привязки?        — Мы не…        — Это разумно. После первой ночи сложно сохранять объективность. Она надевает розовые очки.       Гермиона напоролась на красноречивый взгляд Джинни, который безмолвно ей на что-то намекал. Это «что-то» ей не понравилось, и оно разрослось в груди тонкими веточками сомнений в тех местах, в которых звучал вопрос без ответа — не совершают ли они ошибку?       Почти сразу Гермиона сморгнула сомнения. Ей захотелось запахнуть грудь потуже, чтобы плохое туда не лезло.       — А что скажешь насчёт переживаний Скорпиуса? — и она незаметно обогнула интимную тему.       — В их возрасте что-то не понимать — абсолютно нормально. Дай ему время, понаблюдай. Он может как принять тебя рядом с Малфоем, так и воспротивиться этому. Может сравнивать с Гринграсс — это нужно принять и не питать ложных надежд. Она ему — самый близкий человек. Тебе решать, готова ли ты к этому сравнению. Моё главное напутствие: запасись терпением и будь понимающей, если хочешь быть рядом с ними, а если всего этого у тебя нет, то это не твоя история.       Гермиона задумчиво посмотрела в окно. Закатные лучи солнца гладили стёкла. Яркое свечение, от которого в душе прорастали цветы. Всё живое питается светом.       Каждому нужен свой свет.       — Как думаешь, я могу стать ему таким же близким человеком?        Джинни проследила за взглядом Гермионы, не понимая, почему она так долго смотрит в окно.       — Можешь, но помни, что кто-то будет ещё ближе. Если не по духу, так по крови.       — А это уже не так важно, — прошептала она, и тихие слова растворились в воздухе. Возможно, их никто так и не услышал.       Сомнения, словно липкие ленты, окутывали её разум, истерзанный страхами. Будущее — тёмный коридор, а проблеск света в нём — ласковая улыбка Скорпиуса и нежный взгляд Малфоя. С каждым днём риски становились яснее, и Гермиона понимала, какие раны они могут оставить. Она даже чувствовала, как может ныть её душа. Тем не менее, она продолжала идти в темноте к своему свету, не страшась оступиться и расшибить душу в щепки, но боясь утонуть в сомнениях. Пока ей удаётся от них отбиваться, она идёт. С открытым сердцем. Босыми ногами. Царапаясь о неровности пути. Но что, если однажды маленькие сомнения нарастят мощь, вырастут и станут громоздкими? Торможением потянут назад, в знакомое, комфортное, в ту жизнь, где она всё знала? Тогда она рискует заблудиться, потерять светящийся ориентир и не дойти до источника свечения. 

***

      За спиной Гермионы пряталась коробочка с золотым бантом.       Кончик носа и щёки покраснели от недружелюбного мороза, и в этих местах на коже ощущались многочисленные покалывающие звёздочки. Гермиона долго ждала, но совсем не чувствовала, как замерзает. Ей не терпелось вручить подарок, поэтому ветер, скребущий по коже, был последним, о чём она думала.        За прозрачными воротами больницы остановился чёрный автомобиль. Он приковал взгляд своим блеском на фоне сырости небес. Передние фары светились, подобно глазам хищника. Его облик — дерзость вперемешку со скрытой силой. Именно таким Гермиона представляла себе Малфоя, не узнав его получше. Мотор стих одновременно с её коротким выдохом. Зачем она вышла на улицу, если могла дождаться в холле — непонятно. Ей не терпелось вручить подарок. Она действовала стихийно, и с ними всегда так. Всегда на первом месте голос сердца, а зов разума притуплялся.       Не обдумывать, не искать причины и логику. Чувствовать.        Из салона автомобиля вышел Малфой. Полуденные лучи солнца мягко коснулись его лица, подчеркивая благородные черты и сдержанную, но обаятельную улыбку приветствия. Спокойно уверенный. Неизменно. Её улыбка ему в ответ расплылась шире, и только тогда Гермиона почувствовала, как замёрзли щёки.        Малфой обогнул авто и открыл заднюю дверь — она загородила обзор в салон, отняв возможность увидеть, что происходит внутри. Секундой после на землю ровно спустились ботиночки, и Малфой выпрямился, когда опустил Скорпиуса на снег. Он в протестующем жесте скрестил руки на груди, выпятив губу. Гермиона насторожилась. Пролетела совершенно дикая мысль: а вдруг Скорпиус заметил её через тонированные стёкла машины и закапризничал, потому что не захотел этой встречи?        Гермиона напряглась всем окоченевшим телом. Откуда это взялось в голове?        Малфой наклонился к нему, показательно негодующему, что-то шепнул у уха и указал пальцем в сторону Гермионы, чтобы задать ориентир. Скорпиус озадаченно проследил за его рукой. Когда он увидел, кто с волнением ждёт его за воротами, его взгляд просиял, а черты лица смягчились. Едва не споткнувшись о сугробик, он сорвался с места ей навстречу, но уже на полпути его схватили щупальца былого негодования и сменили эмоцию на лице со счастливой на подчёркнуто недовольную. Бег перетёк в размашистый шаг.       — Дядя меня обманул! — пожаловался Скорпиус, заворачивая в калитку. — Он сказал, что я здоров! Зачем папа опять привёз меня в больницу?        Гермиона с трудом сдерживала улыбку, но постаралась прозвучать авторитетно, чтобы донести суть:       — Врач сказал правду, но тебе ещё нужно наблюдаться в больнице и тщательно следить за здоровьем, — она присела на корточки, когда Скорпиус подошёл вплотную.        На близком расстоянии он наконец оглядел её лицо и руки, спрятанные за спиной. Поджатые губки расслабились, когда он забыл, почему сетовал, и заметил между ним и Гермионой загадочную неясность.        — Что ты прячешь? — Скорпиус потянул ручку к ней, но так и не коснулся плеча. Не решился. Запереживал, что тайна действительно глубокая.       Не для него.       Подошедший следом, Малфой посмотрел на Гермиону с лукавым прищуром — в отличие от Скорпиуса, он догадывался, чем вызвана её таинственность. Гермиона повысила градус хитринки в глазах, вступив с ним в зрительный диалог, который продлился пару мгновений.       — У меня для тебя подарок, — она вывела руку из-за спины и явила коробочку.       Скорпиус оторопел. В глазах вспыхнул огонёк радости, и он машинально потянул руки к коробке, но на полпути опять замер. Будто обжёгся.        — А у меня нет для тебя подарка, — расстроился он и глянул на Малфоя, словно искал поддержку.        — Улыбка — твой лучший подарок мне, — прошептала Гермиона, забирая внимание Скорпиуса на себя. Ресницы взмахом рассекли воздух, когда он поднял взгляд от подарка на неё. В его глазах собралась бесконечная вселенная. Бесконечно грустный простор.       — Такой подарок нельзя потрогать!        — Разве? А ну-ка, улыбнись.        Скорпиус откровенно выдавил улыбку, напрягая щёки — на них проступили алые бугорки. Гермиона осторожно коснулась уголка его губ подушечкой указательного пальца. Её движение — хрупкая нежность.        — Видишь, у меня получилось, — она держала слабую улыбку.       — Но ты не можешь забрать подарок с собой! — воспротивился Скорпиус, расслабив губы. — Я подарю тебе другой. Он всегда будет с тобой.        — Я буду хранить его у сердца, — согласилась она и протянула коробочку ещё раз. — Примешь?        Мгновение Скорпиус размышлял над их уговором, а потом всё же принял коробку. Открывать не спешил, будто ему доверили тайну и он поклялся охранять её любой ценой.       — А что там?        — Загляни.        Крышка аккуратно открылась. На дне покоился заточенный карандаш с хрусталиком на конце, а рядом лежал альбом с чистыми белыми листами. На первый взгляд обыкновенные художественные принадлежности, но…       — Рисунки будут оживать, — Гермиона раскрыла глубокую тайну, разделила её с ним. Скорпиус — самый надёжный хранитель секретов. — Всё, что ты нарисуешь, пробудится на листе, если дотронуться до рисунка этим хрусталиком.        Гермиона неотрывно наблюдала, как губы Скорпиуса медленно раскрываются в немом восторге. Поддавшись душевному порыву, он потянулся к ней и легонько чмокнул её в ледяную щёку. Сердце взорвалось фейерверком. Дыхание бесповоротно сбилось, и Гермиона сомкнула глаза. Душа задрожала от тепла, этот незначительный жест победил зимнюю стужу. Стало слишком жарко.       Он впервые поцеловал её. Сам.       Сам потянулся.       Его губы горячие и необычайно мягкие, словно вуаль шёлка обласкала её кожу.       — Спасибо, — прошептал он, обдав тёплым выдохом скулу, и отстранился.       Гермиона бросила взгляд на Малфоя. Теперь она искала в его глазах поддержку, потому что тонула. Бесповоротно шла ко дну и не знала, протянется ли его рука сквозь толщу воды, чтобы спасти её. А ей очень хотелось быть спасённой. Увидеть в его взгляде одобрение: всё правильно, всё верно, всё идёт своим чередом. Так и должно быть.        Малфой сомкнул глаза. Еле видно кивнул и улыбнулся.       Всё правильно.        — Я знаю, что буду рисовать, — задорно заявил Скорпиус и, вместо прежних протестов, с весёлым прыжком побежал к главным дверям больницы.        Под наблюдательный взгляд Малфоя Гермиона медленно выпрямилась, неловко глядя ему в глаза. Смущение нарастало не только из-за внезапного поцелуя, но и из-за неопределённости — она не знала, как себя вести с ним, пока Скорпиус рядом и может их увидеть. Что делать? Обнять? Поцеловать? Кивнуть в знак приветствия? Казалось, между ними выросла яма, которую при желании она могла перешагнуть, но вместо этого продолжала стоять на месте, не решаясь сделать шаг.        — Сегодня особенная дата, которую я по-глупости забыл? — лукаво поинтересовался Малфой, склонив голову немного вбок.        Когда он подошёл и уложил ладонь на её поясницу, мягко направляя вперёд, Гермиона затаила дыхание в предвкушении чего-то, что ещё сильнее вызовет трепетный ветерок по коже.       Ну же… Сделай это…       Но чуда не случилось, и ноги машинально подстроились под ритм его неспешного шага.       — Для подарка не нужна особенная дата, — её лицо разрезала шаловливая улыбка.       — О чёрт, тогда я с пустыми руками, — ответил он с напускным сожалением. Глазами высматривал затылок бегущего впереди них Скорпиуса. А затем посмотрел на Гермиону сверху вниз, не опуская подбородок, будто оценивая ситуацию, чтобы спросить: — А мой поцелуй считается подарком? Или так работает только у Скорпиуса?        Она не успела что-либо ответить, как Малфой неожиданно поднырнул к её лицу. Уложив ещё тёплую ладонь на её щёку, он коснулся её губ, сливаясь в долгожданном поцелуе. Гермиона вдохнула его дыхание, позволив его тёплым остаткам согреть её кожу. Ещё один живительный элексир, от которого внутри распускаются цветы и их бутоны ласково щекочут внутренности, напоминая, что она живёт и чувствует.       Сначала Малфой касался её нежно, невесомо, но потом вдруг поцелуй стал глубже, торопливее, будто Драко отвоёвывал ценные секунды с ней, пока их никто не видит. Пока можно.       Гермиона тонула во второй раз и уже не надеялась на спасение. Тот, кто мог спасти, идёт ко дну вместе с ней. Она закружилась в водовороте чувств, опасаясь главного — из-за них расстроится Скорпиус. Она не до конца понимала, волнует его их открытое проявление чувств или это временная реакция на что-то, для него непривычное.        С застывшей проказной улыбкой Малфой отдалился, погрузил руки в карманы пальто и беспечно сказал:       — Вот теперь привет, Грейнджер. А что подаришь мне ты? — его брови заигрывающе дёрнулись. — Себя?        Щёки вспыхнули от видного смущения.       — Малфой, не кажется, что как-то неравноценно получается, м?       — Думаешь? — он загадочно увёл взгляд в небо. — Хорошо, придумаю для тебя что-нибудь неповторимое, чтоб было честно.       Гермиона наклонила голову и под волнами волос спрятала слишком широкую улыбку, вызванную его оригинальным комплиментом. И даже мысленно себе призналась, что тоже не прочь получить в подарок его.

***

      Обычно пустой коридор оживился звуками карандаша, штрихующего по бумаге, и размеренными тяжёлыми шагами.       Малфой расхаживал перед лавкой, держа руки в карманах брюк, и даже в такой обыденной ситуации, как ожидание своей очереди, он умудрялся неосознанно демонстрировать своё происхождение. Природно надменный взгляд, становящийся ещё более чопорным, когда Драко сосредоточен. Расправленные плечи. Завидная осанка и расслабленная походка. Каждое его движение говорило о высоком статусе. Досадно было наблюдать эту аристократическую манерность в безжизненной обстановке магловской больницы. Не здесь ей место.       Гермиона и Скорпиус ожидали, сидя на лавке. Малыш, поджав под себя ноги, увлечённо рисовал новыми принадлежностями, не поднимая взгляд от листа. Он закусывал губу и вертел бумагой, выбирая идеальный угол наклона, чтобы провести решающую линию. Напрочь забыл, что, как только дверь кабинета откроется, его позовут на пугающий осмотр. Гермиона украдкой на него поглядывала и тешила своё любопытство, заглядывая в лист.        Несмотря на сверх увлечённость процессом, Скорпиус нигде не замял бумагу. Был бережен, аккуратен, словно с невероятной любовью изображал определённый значимый для него отрезок жизни.       Гермиона присмотрелась.       Среди неумелых, но старательно выполненных линий она сумела различить троих человечков за круглым столом. Один — высокий, невзирая на то, что сидел, отклонившись на стул. Вторая — по всей видимости, девушка, — держала в руках квадратный стакан на кривой ножке, а по плечам струился резкий водопад волос, состоящий из прямых линий. Третий был самым маленьким, нарисован явно небрежно и бесчувственно. У его рук ютились две тарелки, одна из которых напоминала блюдце.        Гермиона сжала ткань брюк. Никто этого не заметил — даже она. От рисунка веяло той уютной сплочённостью, которую Гермиона всегда ощущала в доме на площади Гриммо. А улыбки, ярко выделенные на лицах трёх знакомых героев, поставили на её сердце засечку.        Первую.       Гермиона перевела взгляд на Малфоя и попыталась улыбнуться.       — Драко, ты тоже часто вспоминаешь божественную крепость кофе из здешнего буфета?       Он услышал обращение и остановился.        — Это единственное, о чём я вспоминаю с того времени, — судя по тому, как строгое лицо украсилось фирменной ухмылкой, Малфой понял, к чему клонила Гермиона. — К кофе что-нибудь взять?       — Никаких пирожных, я слежу за фигурой.       Скорпиус вскинул голову, чем удивил Драко и Гермиону. Казалось, он целиком и полностью отдавался творческому порыву и не слушал разговор.       — Зачем? Ты и так красивая, — он коснулся её руки и проникновенно заглянул ей в глаза, точно очень хотел быть услышанным.       — Грейнджер, почаще к нему прислушивайся, — Малфой кивнул в его сторону. — Скорпиус, а ты голоден?        Тот сморщил нос.       — Мой животик скоро лопнет… Я объелся обедом.       Губы Малфоя непроизвольно растянулись в ответ на откровения. Собрав пожелания обоих, он по коридору отправился на первый этаж. Гермиона проводила его долгим взглядом в спину и, дождавшись, когда он скроется за углом, взглянула на рисунок, который дополнялся тонкими штрихами серого грифеля карандаша.        — Получается очень красиво. С каждым разом ты рисуешь всё лучше и лучше.       Зажигать его глаза похвалой — её любимейшая магия из всех заклинаний.       — Правда нравится? — тональность голоса подпрыгнула, но потом покатилась вниз. — А мне кажется, непохоже…         — Почему же? — Гермиона взялась за рисунок. Указала пальцем на человечка. — Это папа… Это мама. А это ты. Вы сидите за столом и кушаете. Я права?        Вид Гермионы, с расстановкой рассматривающей рисунок, загипнотизировал Скорпиуса. Он смотрел на неё зачарованными глазами, словно вживую увидел нечто невозможное, главного героя из любимой сказки, которую мама читала перед сном.       — Да! — воскликнул он, воодушевлённый тем, что у него всё-таки получилось. — Мы ужинали вместе. Мама позвала папу. А я кушал блинчики. Но потом испачкался вареньем…       Его бровки сошлись к переносице. Искрящийся энтузиазм погас. Гермиона поджала губы и видела не просто листик, исписанный детскими фантазиями, а целую историю.       Вторая засечка осталась на сердце.       Именно так и должно быть у счастливых деток: мама и папа рядом, а из глобальных проблем — варенье, ляпнувшее на рубашку.       В такие моменты она остро ощущала себя лишним звеном в ожерелье их отношений. Страхи, как рой, налетали и жалили в самые уязвимые места. Сомнения загоняли её в угол, вплотную подбирались и зверски откусывали по кусочку её беспомощной души. Бесчеловечное издевательство. А она, чёртов воин, отбивалась с пылающей решимостью и героически заставляла всех отступать. Но потом, после кровопролитного боя, свернувшись калачиков в тишине своих мыслей, беззвучно плакала у клочка своего счастья, которое ей удалось защитить. Верила, что тоже его достойна. С ними.       — Здесь не хватает большой рождественской ёлки, — Гермиона указала в пустой угол листа.        — Но… я не умею рисовать ёлку… — уголки губ рухнули под тяжестью разочарования.        — Это несложно, давай попробуем вместе.        Её улыбка — как лозунг: «Всё получится». Скорпиус закивал. Ладонь накрыла его кулачок, сжимающий карандаш, и тупой кончик поставил точку в том месте, где начиналась макушка ели. Лёгкими движениями руки Гермиона вела обоих. По бумаге плыли линии, вырисовывая очертания будущего дерева. Скорпиус пылко вздыхал всякий раз, как случалась магия. Это волшебство! Ему так казалось. У него получалась пышная, самая настоящая ёлка, но он ведь не умеет её рисовать…        — Как похоже… — прошептал он, когда они закончили. — Ты так красиво рисуешь…        — Мы, — улыбнулась Гермиона, легонько нажав на его круглый носик. — Мы красиво рисуем.        Попав под буйный шторм восторга, Скорпиус развернулся к ней всем корпусом.        — А давай… давай, — он хватал воздух ртом. Слова не поспевали за мыслями. — Нарисуй ещё!        Гермиона хохотнула от вида его порозовевших щёк.       — Что хочешь?        — Что-нибудь красивое!        — Красивые шарики на веточках?       — Да! Нет… не хочу шарики… Они скучные!        — А что тогда?        — Нарисуй… нарисуй что-нибудь необы-ы-чное, — Скорпиус развёл руками в стороны, изображая нечто чудесное.        Гермиона призадумалась. Сложила обрывки его расплывчатых пожеланий в единое целое и начала рисовать. Теперь она закусывала губу и вертела альбомом, как безумный художник, склонившийся над своим шедевром. Скорпиус заглядывал ей через руку, но подозрительно молчал, не издавал ни звука, ни вздоха, ни писка.        — Это… это бабочка, — едва пошевелил он губами, оттого голос напомнил слабый шелест листьев.        На веточке раскидистой ели вместо круглых игрушек и гирлянд из огоньков сидела маленькая, серая от цвета карандаша, бабочка. Гермиона нарисовала так, как умела, по памяти. Из-за простоты художественного навыка рисунок передавал лишь основные черты, но изящества в них было не меньше. Скорпиус не дышал — вглядывался.        Хрусталик карандаша коснулся бабочки. Линии озарились белым свечением, словно в них поступила энергия, и крылышки зашевелились. Из всего рисунка задышала жизнью только она. Множество блёсток дождиком посыпались с её крыльев, оседая на застывшую в карандашных полосах ветку ели. Бабочка вспорхнула с дерева, облетела стол и закружилась над героями, замершими на бумаге. Нежные искорки тихо спускались на их плечи и макушки, словно мягкие кристаллики в снегопад.       Скорпиус прикоснулся к рисунку, желая через слой бумаги дотронуться до невозможного.       — Я никогда не видел бабочек…

***

      — Это обычная стерильная салфетка, — объяснил врач, со всех сторон демонстрируя её Скорпиусу, чтобы унять его напуганный взгляд. — Я положу её на твой носик и закреплю зажим, это не больно.        Гермиона коснулась ладони Малфоя, передавая ему незримый импульс поддержки. Он был напряжён, но вида не подавал, как и всегда. Сидя, опираясь локтями о колени, он сосредоточенно наблюдал, как тактичный врач в безупречно выглаженном халате терпеливо объяснял Скорпиусу принцип работы устрашающей машины, стоящей перед ним. Металлическая коробка размером с половину стола издавала низкий, рычащий звук. Словно щупальца, от неё тянулась трубка — она, закреплённая сбоку, ожидала, когда её приведут в действие. Взрослый бы испугался, не говоря уже о невинном ребёнке, не понимающем, за что он проходит эти испытания. Как только Скорпиус вошёл в кабинет, его глаза затянулись страхом. Вновь увидев бездушных монстров, выглядевших так, словно они только что вылезли из-под его кровати, он попятился и спиной врезался в Малфоя. То лёгкое настроение, с которым Скорпиус сидел в коридоре, разбилось о воспоминания, навеянные машиной из его фильма ужасов. До этого он с интересом включался в беседу, когда Малфой и Гермиона наслаждались горячим кофе и дискутировали на тему вредности кофеина. Не смыслящий в этом вопросе ничего, Скорпиус встревал по каждому поводу и делился, что он обожает ягодный компот, потому что однажды папа ему рассказал, что кофе на вкус очень горький и детям пить его нельзя.       От бесконечно болтающего Скорпиуса сейчас осталась призрачная тень.        Заламывая пальчики, он беспокойно поглядывал на Малфоя и Гермиону. Они сидели у стены и безмолвно поддерживали его чуткими взглядами, не перебивая врача и не мешая его работе. Малфой, конечно, очень старался отправлять ему чуткий взгляд. На деле — его глаза заволокло дымкой холодного напряжения.        Врач поместил салфетку на переносицу Скорпиуса и схлопнул крылышки его носа зажимом, а затем поднёс трубку с одноразовым мундштуком к его рту.        — Тебе нужно сделать спокойный вдох и плавный, плавный выдох, пока не почувствуешь, как заканчивается воздух. Понял?       Громко дыша через открытый рот, Скорпиус кивнул. Он не сумел спрятать бегающие радужки глаз, хотя упорно пытался, чтоб за него не волновались.       Подрагивающие губы сомкнулись на кончике мундштука. Когда Гермиона поймала взгляд Скорпиуса, напоминающий такой, будто он неизбежно прыгает в пропасть, её сердце истошно завыло. Она понимала, что в процедуре нет ничего страшного и Скорпиусу не будет больно, но от чувства собственного бессилия хотелось расцарапать себе руки.       Скорпиус послушно выдохнул через рот в мундштук, но из-за внутреннего напряжения сделал это спешно, рвано. Врач нахмурился.        Малфой ощутимо сжал пальцы Гермионы в ответ.        — Плавный, плавный выдох, — напомнил врач, дирижируя его дыханием.        Скорпиус тоже нахмурился и, видимо, взял волю в твёрдый кулачок. Выдохнул плавно, осторожно, расслабляя грудную клетку. Когда воздух в лёгких закончился, он откинулся назад, выпустив мундштук, и поймал ртом порцию кислорода.        — Молодец, — похвалил врач. — Ещё раз.        Процедура повторилась ещё два раза, прежде, чем пытки закончились. Рычащая машина выплюнула листик с показателями. Врач окинул результаты прохладным взглядом, а затем нырнул рукой в карман халата. Его черты лица приобрели доброе выражение, и мужчина протянул маленький леденец в шуршащем фантике. Оклемавшись от пережитого испуга, Скорпиус схватился за конфету и без разрешения взрослых стал с пылом освобождать её от фольгированного плена.        Малфой и Гермиона заняли места у стола, чтобы послушать заключения врача. Некоторое время в спокойной тишине кабинета, нарушенной только тиканьем часов и шуршанием фантика, мужчина изучал результаты спирометрии. Затем поднял взгляд и чинно сложил руки на столе.        — Что ж… — на выдохе произнёс он. — Различается два вида ремиссии: полная и неполная. Одна продолжается месяцами и даже годами, а другая сменяется обострением болезни…       Выхватив из контекста тревожный смысл, Гермиона собиралась было вмешаться, но врач вскинул указательный палец, прося не перебивать.       — Не стоит забывать, что диагноз пациента — врождённая бронхиальная астма. Эта болезнь в том или ином виде будет сопровождать его в течение всей жизни, сменяясь разными периодами. От качества терапии зависит продолжительность фазы, когда пациента ничего не будет беспокоить. Сейчас симптомы стихли на какое-то время, но полностью не исчезли — и это необходимо помнить. Только поддерживающая терапия и отсутствие раздражителей продлят стабильное состояние.        Чувствуя напряжение Гермионы на расстоянии, Малфой опустил ладонь на её колено, чтобы успокоить.       — Что вы посоветуете, чтобы продлить стабильный период? — уточнил он, запечатывая внутри себя любые эмоции.       — Есть общие рекомендации: регулярный мониторинг состояния, здоровый образ жизни, витамины и избежание триггеров, — чётко донёс врач, а затем неформально добавил: — Почаще его радуйте и не давайте грустить. Он же совсем ребёнок… Впечатлительно реагирует на окружающий мир.       — Вы сказали, что различается два вида ремиссии… — напомнила Гермиона. — К какому случаю относится Скорпиус?        Врач скосил взгляд на результаты, сделал паузу, сверяясь с данными, и ответил:       — Ремиссия неполная — это значит, что риск обострения болезни выше. Именно поэтому я подчеркнул важность терапии и приподнятого духа пациента.        — Бывали случаи, когда один вид перетекал в другой? — Малфой заговорил на пониженных тонах, в его голосе звучала осторожная заинтересованность.        — Были прецеденты, когда наше вмешательство способствовало наступлению полной ремиссии. Такие случаи скорее исключение, поскольку перед этим у пациента наблюдалось резкое ухудшение здоровья и мы были обязаны бороться за его жизнь. Вашему сыну в стабильном состоянии эта процедура не требуется. И может никогда не потребоваться. Его растущий организм справляется самостоятельно, и наличие даже неполной ремиссии должно вас радовать.       — Я вас услышал, — выдохнул Малфой, сбрасывая с плеч напряжение.        Врач прав. Эта новость не может не радовать. 

***

      Когда усилился снегопад, Малфой настоял на том, чтобы подвезти Гермиону до дома.       Предупредил, что у неё осталось два выбора: либо она не выпендривается и садится в его машину, либо на следующий день ей придётся смириться с тем, что он будет стоять у Министерства, привлекая любопытные взгляды коллег на самом видном месте. На вопросы о своём появлении он с улыбкой ответит, что ожидает уважаемую Гермиону Джин Грейнджер из отдела правопорядка.       По-прежнему мастер шантажа, в этом плане он не изменился.       И хоть Гермиона действительно остерегалась лишнего шума вокруг их пары, согласилась не по этому.        В принципе, «повыпендривалась» она, как выразился Малфой, из вредности. На самом деле, ей импонировала мысль, что Драко проявляет заботу, несмотря на то, что Гермиона всё ещё при памяти и помнит, как аппарировать. Она жила не в магическом районе, а в собственной квартире в Лондоне, и аппарация занимала несколько секунд без особого ущерба для здоровья. Местоположение выбрано не случайно. Гермиона так вдохновилась домом на площади Гриммо и жизнью среди маглов, что сама не заметила, как своровала детальки чужого счастья и перенесла их в свою квартиру в надежде, что душа будет также радоваться.       А вот провести с Малфоем ещё немного времени — отличный повод узнать друг друга получше. Они же к этому стремились. Знакомиться с новыми гранями его натуры — то же, что и найти выход из извилистого лабиринта, наконец собрать головоломку, которая не поддавалась острому уму.       На улице смеркалось. Жёлтые лучи от фонарей то и дело скользили по приборной панели, создавая причудливые узоры и тени. С каждым движением машины тени меняли свои очертания, словно живые существа, играющие в прятки в полумраке. Салон прогрелся от тёплых потоков из воздуховода. На заднем сидении посапывал Скорпиус, склонив голову на натянутый ремень безопасности. Когда он согрелся, его потянуло в сон. День казался ему бесконечно долгим.       А на передних сиденьях велась оживлённая беседа. Чересчур эмоциональная. Гермиона в деталях рассказывала, как ей в голову пришла идея затеять ремонт в квартире. Малфой не верил, что она в одиночку справилась с трудностями бытовых задач, не имея в доме крепкое мужское плечо.        — Похоже, ты опылился от маглов, Малфой, — подшучивала Гермиона. — Общение с ними идёт тебе на пользу. Напрочь забыл о магии.       — Хочешь сказать, что, когда ты разукрашивала стены, то орудовала одной палочкой? — ему было не до смеха. Он держался рассудительным аналитиком. Что-то не сходилось. — Я хоть и недолюбливал магловедение, но знаю, что список бытовых заклинаний не бесконечный. Без помощи рук не обойдёшься. Тем более, стены… Краска с магией ложится неровно.       Гермиона показательно сощурилась, когда глянула в его сторону. Малфой на неё нарочно не обернулся — за дорогой следил.        — Откуда такие глубокие познания? Ты что, реставрируешь мэнор?        Малфой сам себе усмехнулся.       — Его проще отстроить заново, чем отреставрировать по моим предпочтениям.        — И всё-таки? — Гермиона продолжала сверлить профиль его лица фальшиво хмурым взглядом. Безмолвно требовала, чтобы он посмотрел в ответ.       Малфой повернул голову к ней, удовлетворив её желание встретиться взглядами. Насмехнулся над её забавным выражением лица и сказал:       — Сам недавно столкнулся с ремонтом. Жутко выматывающим, — последнюю фразу он отправил одними губами, будто вытолкнул буквы изо рта, наслаждаясь произведённым эффектом неожиданности на Гермиону.        Морщинки между её бровями углубились.       — Если не в мэноре, то где?        — В новой квартире, — сказал он между делом, выворачивая руль одной рукой и с подчёркнутым вниманием объезжая яму на асфальте. — В магловском районе, недалеко от больницы.        — Серьёзно? Ты переехал? — удивилась она, но затем усмехнулась своим мыслям. — А это вообще законно при твоей жизни?        — Скорее, уехал на зимовку, — Малфой тоже улыбнулся одной стороной губ, оценив её шуточку. — Зимой в мэноре в отдельных комнатах холоднее, чем на улице. Камины и отепляющие чары спасали только меня, а Скорпиус постоянно скитался по поместью с холодным носом и часто болел. К тому же, квартира удобная по расположению. Аппарация из Уилтшира забирала у меня последнее.        В голове без спроса вспыхнул образ Малфоя несколькими неделями ранее: пленённое усталостью лицо, нездорово впалые скулы, потухший взгляд и всегда безукоризненная строгость в одежде. Конечно. Чтобы ни происходило, грации всегда при нём. Сейчас Гермионе радостно видеть его окрепшим и привычно ехидным — без фирменных шуточек и вилявых интонаций Малфой терял свой привлекательный шарм.        — Тогда, переезд — очень грамотное решение.       — Да, плюсов больше. А вот что незаконно, Грейнджер — так это съезжать с темы, — её план отвлечения не сработал, и Малфой вернулся к истоку их разговора. — Так что по краскам на твоих стенах? Сама ломала спину или кто помог?        От формулировки его вопроса она прыснула смешком.       — Ладно-ладно, не хочу между нами секретов, — Гермиона подняла руку в примирительном жесте. — Был один мужчина.        — Вот как, — Малфой поджал губы, мол, всё равно не ожидал, несмотря на то, что догадывался.        — Да, он удивительный человек: заботливый, добрый, бескорыстный, и зовут его Гарри, — рассмеялась Гермиона.       Малфой скривился. Шутка не удалась.       — Эти эпитеты о Поттере?        — Это только малая часть.        — Сто лет о нём ничего не слышал. Как он поживает?        Гермиона оторвала взгляд от дороги и в неверии уставилась на Малфоя. Тот взглянул на неё и, пока она не успела додумать лишнего, объяснил:       — Мне правда интересно, я не издеваюсь.       Неожиданно. Гермиона поёрзала на сиденье и, прочистив горло, ответила:        — Он тоже о тебе сто лет ничего не слышал, — усмехнулась она. — Гарри живёт с семьёй в Лондоне, работает в Аврорате, и, к слову, достаточно успешно, идёт на повышение. Вместе с Джинни они помогали мне с переездом и ремонтом.        — Поттер не теряет хватки. По рассказу везде преуспел. А чадом обзавёлся? — с перчинкой насмешки спросил Малфой. Блик от фонаря драматично подсветил его губы, тронутые еле ощутимой ухмылкой.         — Да, у них трое детей: старшему — пять, младшей недавно исполнился год. А почему ты так сильно интересуешься его судьбой?        — Я вовлекаюсь в твою жизнь и хочу знать о ней всё, даже если приходится интересоваться твоими дружками.        Прошлый Драко Малфой не стал бы расспрашивать про идейного врага. Нынешний же являлся более лояльным и приземлённым и питал не просто формальный интерес к давнему знакомому. Гермиона посчитала этот вывод логичным и аккуратно предположила:       — Вероятно, спустя столько лет вам было бы о чём поговорить.        — С Поттером? — открыто усмехнулся Малфой.       — Да, с Гарри.       — О да… О трудностях отцовских обязанностей.        — Можно и о них, — тихо согласилась Гермиона.        — Грейнджер, я понимаю, к чему ты меня склоняешь, но давай оставим этот вопрос на волю случая. Всё-таки в моей жизни хватает потрясений, а от дружбы с Поттером я вообще поседею.       — Никто даже не заметит, — сорвалось с губ, и Гермиона подавила в себе смешок. Вышло неважно.        — Пиздец остроумно.        Малфой будто сразу прикусил язык и глянул через плечо. Скорпиус мирно спал, слегка приоткрыв рот и откинув голову назад.        — Не злись, — льстиво протянула Гермиона, погладив его по плечу. А приторно лукавые глаза означали, что она ни капельки не раскаивается.       За окном полностью стемнело, но в вечернем полумраке Гермиона увидела знакомые фасады зданий, магазинчиков, которые она переодически посещает, и тротуары, по которым гуляет вечерами. Дом был совсем рядом, но не хотелось обменивать эту удивительно игривую атмосферу на одиночество внутри скучных стен. К счастью, Малфой тоже не спешил отставать с расспросами, филигранно продлевая их вечер вместе.        — А у Уизли как дела? Он ещё не построил бизнес-империю по производству сладостей?       — Пока в процессе, — с настроением бросила Гермиона. — Верю, что у него всё получится.       — Если рядом будет удачливый Поттер, то возможно. Вы общаетесь?       Гермиона была готова и к этому вопросу. Прошлые отношения уже давно не саднили на душе.         — Да, с Роном мы остались в хороших отношениях.        — Разве это возможно после вашей любви до гроба в Хогвартсе?        — Не было никакого гроба — так, барахлящие подростковые гормоны. Но иногда мне кажется, что после расставания мы оба накликали на себя венец безбрачия.        Машина остановилась напротив парадного входа в трёхэтажный дом. Мотор стих. В сердце старинного здания укрылась пустующая обитель Гермионы. Среди жёлтых окон одно, находящееся на втором этаже, оставалось тёмным. Она посмотрела на него и неслышно вздохнула.       — Уизли не может найти себе подружку, которая его стерпит? — Малфой развернулся полубоком и прислонился к двери спиной, избегая яркого фонарного света через лобовое стекло. Резкие черты лица скрылись в тени салона. Пришлось привыкнуть к полумраку, чтобы рассмотреть ехидное выражение.        — Последние пять лет он одинок. У нас были очень схожие ситуации. Честно говоря, меня это волновало и, пока не появились отношения, я додумывала о себе всякое дурное.        — То, что происходит между нами, ты называешь отношениями? — спокойно спросил Малфой.        Вопрос откровенно сбил с мыслей. Вонзился в голову острой стрелой и заполнил собой всё пространство, не оставляя место для чего-то другого.        — А ты нет? — ещё более спокойно уточнила Гермиона.       Внутри что-то зазвенело, наращивая громкость.        — Это больше похоже на испытательный срок. В хорошем смысле этого слова. Ещё никогда я не осторожничал с девушками так, как с тобой.        — Боишься ошибиться в выборе?       — Боюсь провалиться, — признался он. — Мы не говорили об этом прямо, но я переживаю, что наши отношения зависнут где-то между… А мне тебя мало. Иногда этот неустойчивый этап хочется побыстрее перепрыгнуть.        После его слов звенящий звук внутри угас. Внутри снова стало умиротворённо и тихо, как на безлюдной улице поздней ночью. Неприкрытое признание вызвало полуулыбку. Потянувшись через весь салон, Гермиона прильнула к Малфою и звучно чмокнула его в губы.        — Перепрыгивают сразу в кровать, а мы с тобой люди последовательные, — прошептала она, и её дыхание прогулялось по его губам. — От нехватки друг друга не пострадаем, ведь так?       Его пальцы абсолютно нежно придержали её за подбородок.        — Не знаю как ты, но я начинаю мучиться.       — Нельзя получить всё и сразу. Такой закон жизни.       — Мы уже выяснили, что я эгоист и иногда пренебрегаю выдуманными законами.       — Это неп…       Деликатно затыкая её рот, Малфой поцеловал Гермиону, не размениваясь на невинные чмоки — его губы значительно раскрыли её, согласные, и кончики языка случайно — а, может, и нет, — встретились, затягивая их в облако бесстрашия.       Поймав крупинку здравомыслия, Гермиона через силу разорвала поцелуй и отстранилась. Между их губами оставалось смешное расстояние, слишком малое для серьёзных разговоров.       — Скорпиус же…       Оба одновременно глянули на безмятежное личико посапывающего Скорпиуса.       — Он спит… — Малфой уткнулся носом в её мягкую щёку и блаженно сомкнул глаза. Тонкий аромат её духов, который теперь остался и на его коже, действовал на него, как феромоны. — Грейнджер… почему мы прячемся, как подростки в закоулках Хогвартса?        Поддаваясь сладкому, словно мёд, шёпоту и уловимому запаху его тела, она тоже закрыла глаза.       — Ты же слышал, что сказал врач… Скорпиусу нельзя волноваться.        Эти хорошо известные им слова были сказаны, будто в напоминание. Прижимаясь носом к её щеке, Малфой резко выдохнул — сдался и согласился.        — Иди… Не заставляй меня волноваться.        После дурманящих шёпотов, околдовавших её разум, она не смогла просто так уйти, не оставив короткий, дразнящий поцелуй на прощание.       — На кофе не зову. Зайдёте, когда Скорпиус будет в состоянии, — улыбнулась она Малфою, чувствуя, как по телу прошла волна вибрации от вновь заведённой машины.       А потом взгляд, словно за эфемерную ниточку, потянулся на заднее сиденье.       Видимо, её голову сплошь затуманило, потому что в полумраке Гермионе почудилось, что ресницы Скорпиуса явно дрогнули, когда их коснулся её внимательный взгляд.

***

      Малфой хмурился.       Сидя за столом, он подпирал лоб рукой, склонившись над зашифрованной бумажкой. Каждое предложение на родном ему языке воспринималось так, словно множество отдельно понятных слов сложили в несочетающемся порядке. Инспектор жилищно-коммунальных служб, вероятно, злорадно шутил, составляя письмо. А ещё говорят, что маглы — прогрессивные и рациональные люди. После прочтения текста в третий раз Малфой готов был в сердцах доказывать обратное.        Он с трудом привык к фунтам и только недавно разобрался в системе здравоохранения, как подкралось новое испытание: счета, квитанции, счётчики и странные показатели на них. Малфой всерьёз негодовал, зачем ему теплоснабжение через батареи, если он использует отепляющие чары во всей квартире. Другое дело — машина, с которой он подружился практически сразу: две педали, рычаг переключения и скорость. Никаких проблем — одни плюсы. В дни, когда организм настойчиво намекал на истощение, машина стала отличной заменой аппарации и вынуждено забытому хобби, которое всего лишь метлой и экстремальной скоростью вытряхивало напряжение из тела и тяжёлые мысли из головы.       Малфой опустил лист на стол. Взгляд задумчиво застыл на пространстве. Как же давно это было: свист в ушах, мозоли на ладонях, ветер, хлещущий по лицу, напряжение во всём теле и сладкое расслабление мышц сразу после того, как ноги касались земли. Поглощённый проблемами, он давно не рисовал кульбиты, смешивая облака на максимальной высоте. Ещё никогда не учил Скорпиуса запрыгивать на метлу и подниматься над землёй хотя бы на уровень окон первого этажа мэнора, как это делал его отец. Ещё не показал ему мир и не отвёз к морю послушать шелест волн. Малфою казалось, что он делает недостаточно. Где-то всё равно не дотягивает. Он не оправдывает себя тем, что всё это время Скорпиусу было не до квиддича, мётел и путешествий. Он ищет «не» в себе. И хочет жизнь сыну во много раз лучше своей.        Дверь детской комнаты внезапно распахнулась. Быстрый топот по паркету моментально разбудил полуспящую и тихую гостиную.        Малфой опешил.       Удивлённые черты лица стали ещё более выразительными под тусклым светом тёплой лампы над его головой.        — И давно ты не спишь?        Бодрое настроение Скорпиуса его поразило: Малфой же на руках переносил его из машины в кровать, снимал шапку и куртку, осторожно и медленно расстёгивал молнию, чтоб не потревожить его сон.        А тут…       — Папа, я закончил! — с громким треском Скорпиус плюхнул на стол альбом и карандаш. Стал суетливо взбираться на стул, но ноги путались между собой — пару раз соскользнули с перекладины.        Взмахом руки Малфой помог ему покорить вершину деревянной горы на четырёх ножках. Осязаемое облако энергии подхватило Скорпиуса, придавая ему больше сил, и плавно усадило на стул. Но он всё-равно упёр колени в мягкую обивку и растянулся на столе, улёгшись на живот, чтобы протянуть листик Малфою.        — Папа, посмотри! Посмотри, как красиво!        Малфой взял в руки альбомный лист и окинул его взглядом. Круглый стол и трое человек за ним приковали его бдительное внимание. В некоторых местах бумага истончилась, став шероховатой, будто по ней несколько раз водили ластиком, а затем заново с любовью выводили штрихи, совершенствуя рисунок. В левом углу бумагу украшали ель и маленькая бабочка, которые выглядели очень натурально, будто нарисованные другой рукой.       Малфой узнал в этом рисунке себя. И их совместный семейный вечер.        Короткий пальчик ткнул в бабочку, загородив полрисунка.       — Это Гермиона рисовала! Красиво? — её имя он выговаривал с трудом, запинаясь на согласных, но всегда произносил старательно, оберегая её мелодичное имя от искажения.        — Она видела этот рисунок? — тревожная нотка закралась в интонации.       — Мы вместе рисовали! Красиво?        Оторвав взгляд от листа и осознав, что главный вопрос Скорпиуса остался без его ответа, Малфой поспешил исправиться:       — Да, вышло очень красиво… Она что-то сказала, когда увидела рисунок?        Скорпиус потёр нос, заинтересованно глядя в глаза Малфоя. Наивность уберегла его от лишних вопросов в своей голове.        — Она похвалила меня, — открыто поделился он, не видя в вопросе ничего особенного. — А потом она научила меня рисовать! У меня не получалось… Она вот так взяла мою руку.       Слабая ладошка укрыла большую ладонь Малфоя. Он задержал дыхание. Представил, как это было в действительности, там, в коридоре больницы. Как Грейнджер, вероятно, было тяжело видеть этот рисунок. Как она, несмотря на противоречия, поступила мудро. Как на расстоянии поддержала его. В её поступке заключалось не только бескорыстное желание обрадовать Скорпиуса, но и стремление поддержать Малфоя. В мыслях не укладывалось, как в ней вмещалось столько понимания. Как в ней вмещалось столько чувств к ним обоим.        — Я забыл! — громкий голос вышвырнул Малфоя из раздумий. — У мамы не хватает заколки!        — Вроде, в тот день на ней не было броши.       Скорпиус придвинул к себе листик, плюхнулся на стул и взялся за карандаш.       — Да, но она всегда её носит! Сейчас…        Он склонился над рисунком, и кончик карандаша начал выводить неровный круг на правой стороне груди Астории. Гринграсс носила брошь на левой. Малфой это помнил, но не стал поправлять Скорпиуса. Взгляд держался на его закушенной губе, а потом спустился на худенькие пальчики, сдавливающие карандаш. То, с какой страстью он рисовал их вместе, пугало. Малфой в который раз не мог понять, что правильно, а что нет. Это ощущалось, как первый полёт. Как первый урок в Хогвартсе. Как первый взмах палочкой.             Блуждания в темноте.       Неведение должно пройти со временем, когда притупятся страхи относительно будущего и проявится понимание того, как надо. Как будет правильно для всех в этом четырёхугольнике. По отдельности и вместе.        Рассуждения о будущем утомляли сильнее, чем разбор корреспонденции, сажая на цепь беспокойства. Поэтому Малфой сделал выбор в пользу бумажек и мысленно пообещал себе, что обязательно помучает себя позже, когда в его арсенале запасётся хоть грамм энергии на долгие раздумья. Он опустил глаза к квитанциям и замолчал. Комната вновь погрузилась в тишину. Уже привычный скребущий звук помогал расслабиться. Полумрак тоже успокаивал, и уже через некоторое время Малфой позабыл тяготы и принялся разгадывать шифр.        Скорпиус закрашивал брошь. Ладошка придерживала лист около себя, чтобы он не съехал вниз от быстрых движений. Его взгляд сместился на волосы Астории, и в этот момент карандаш замедлился. Скорпиус нашёл в своём рисунке мамы что-то волнительное. Подушечка пальца погладила по небрежным чертам лица, затем заскользила по волосам. Карандаш опустился на стол. Листик вспорхнул над столом в руках Скорпиуса. Он вглядывался в себя. В маму. И папу.       А потом посмотрел на бабочку.       С искренней теплотой, с которой мог смотреть только ребёнок.       Скорпиус бросил взгляд на Малфоя, но тот сосредоточенно читал.       В его груди что-то разрасталось, и он не мог этим управлять. Тонкие корни, неприятно царапающие изнутри. Приоткрытые губы Скорпиуса сомкнулись и поджались в ниточку, будто он пытался унять дрожь и вновь затолкнуть слабость в отдалённый угол своей маленькой души. Он опустил рисунок на стол и приоткрыл альбом. Показался другой лист, заломанный, смятый во всех местах, но разглаженный настолько, насколько это было возможно, чтобы рисунок сохранился и дополнял коллекцию альбома.       Он бы никогда не повредил его. Никогда. Это случилось не из-за него.       Тоже три человечка. Один — читает газету, другой — держит в руке карандаш, а третий — пьёт кофе. Два героя остались неизменны, и только у третьего человечка волосы струились по плечам лёгкими волнами, а не ниспадали водопадом, как на первом.        Скорпиус положил два рисунка перед собой, чтобы сравнить. И там, и там он счастлив. И там, и там он светится изнутри. Но на его настоящем лице углы губ тянулись вниз, а попеременно бегающие глаза заблестели от новой эмоции, которую он никогда до этого не испытывал. Которая только недавно забралась в его сердечко и пустила больные струйки токсина. Скорпиус сморщил нос, вдохнул поглубже и затолкал рисунки в альбом.       — Спокойной ночи, пап, — протараторил он и слез со стула так быстро, что Малфой не успел понять, что произошло. 

***

      На пуховом одеяле, у скрещенных между собой ножек, были аккуратно разложены два рисунка. На одном листочке «жила» слишком худенькая девушка, состоящая из кривых палочек, изящная по своей природе, а на другом — девушка с большими крыльями, утопающая в длине платья.        Скорпиус гладил своим взглядом каждую, ни про одну не забывая. Ручки так и тянулись к рисункам, но не решались подняться с колен. В детскую комнату через окно пробрался белый луч луны, и только он являлся источником света и свидетелем разворачивающейся картины. В тишине отчётливо разносилось прерывистое дыхание, граничащее с тревожным. Скорпиус мелко дрожал то ли от холода, то ли от выбора: какой рисунок взять?        Чёрные ресницы быстро моргали. На очередной такой раз они задели слезинку и смахнули её с правого глазика. Она побежала от уголка по щеке вниз. Очертила контур лица и сорвалась с подбородка на одеяло. Солоноватая влага впиталась в ткань, как капли дождя в иссохшую землю. Скорпиус яростно размазал влажную дорожку по коже, но покатилась ещё одна слеза. Разозлившись, он прижал ладони к непослушным глазам. Желал затолкать неуправляемые слёзы обратно, но они почему-то стекали. Он боролся. С собой и своей слабостью. Никому её не показывал. Даже им, застывшим на бумаге девушкам.        Скорпиус вдавил ладони в глаза. Шумно выдохнул. Отнял руки от лица и схватил сразу два рисунка, прикладывая их к своей груди осторожно, почти невесомо, будто обнимая. На бумаге остались влажные отпечатки, которые, когда высохнут, останутся напоминанием об этой ночи. Непослушные слёзы прорывались через сомкнутые веки. Нос защипало.        Скорпиус бережно положил рисунки обратно на одеяло и потягал себя за нос, чтоб полегчало. Что-то происходило. Что-то рвалось наружу, а он это подавлял в себе. Растопырив ладони, взглянул на них. Рвано, судорожно вдохнул. Не может быть. Как много слёз скопилось на его пальчиках. Они все выбежали без спроса. Он не хотел. Он им не разрешал.        Скорпиус положил один рисунок под подушку, лёг и свернулся калачиком. Щипало не только нос, но уже и глаза. И только укрывшись одеялом с головой, он ощутил себя в безопасности. Почувствовал себя отрезанным от всего мира, будто он в плотном коконе, в котором не стыдны настоящие эмоции. Надрывистый, но тихий плач просочился сквозь плотное одеяло. Бугорок на кровати беззвучно сотрясался.        Глаза больше не щипало. Носик не чесался.        Оказывается, чтобы стало легче, нужно дать эмоциям свободу и выплеснуть их наружу.