Глава 3

      Дверной звонок завывал. От протяжного непрекращающегося звука вибрировали стены квартиры, а дверь угрожала расколоться пополам.       Если бы не письмо, отправленное сегодня утром в Министерство, Малфой бы подумал, что это нагрянули авроры, которые под лупой разобрали его личное дело и нашли незакрытое военное преступление восьмилетней давности, а теперь намерены повторно его арестовать.       Но те врываются неожиданно, а он эту звуковую бурю вызвал сам.       Замок щёлкнул, и дверь распахнулась.        Гермиона от неожиданности попятилась, уворачиваясь от столкновения с дверью. Выглядела она, мягко сказать, встревоженно: старательно сотворённая укладка в некоторых местах распалась, а выбившиеся из прически пряди волос спутались — видимо, она аппарировала, чтобы не терять время. Беспокойные глаза хранили вопрос, который она несла с самого Министерства. И облегчить её душевные переживания мог только Малфой, который знал всё, но ничего не сказал в письме.       — Грейнджер, я же просил дождаться вечера. Ты опять провоцируешь руководство? — он шире открыл дверь. — Проходи.       — Ты серьёзно думал, что я буду ждать? Мои отношения с руководством спасёт только увольнение, — Гермиона переступила порог, и Малфой помог ей снять пальто, минуя её неловкость от нахождения в его квартире, которую она видит впервые. — Что-то со Скорпиусом?        Заминка с его стороны насторожила. В письме он попросил Гермиону помочь ему со Скорпиусом, как будет время, но деталей не раскрыл — лишь оставил адрес. Пока она аппарировала из Министерства до его квартиры, успела накрутить себя до нервного тика в глазу.        — Он в детской. Со мной не разговаривает. Я надеялся, что ты его взбодришь, — Малфой повесил пальто на резную вешалку, не видя, как Гермиона от удивления распахнула глаза, но, вероятно, отчётливо чувствуя её скребущий взгляд на своём затылке.        — Он — и не разговаривает с тобой? Как это возможно?        Их взгляды встретились, когда Малфой обернулся. Он что-то скрывал — его глаза это выдавали. Отвратительное чувство, когда тебя пытаются уберечь от неприятной правды, словно ты — сахарный леденец, который рассыпется от мягкого нажима.        — Я тоже не подозревал, что это когда-то случится, но всему есть объяснение. Оно лежит в гостиной, пошли.        Малфой повёл за собой. Направляясь за ним, Гермиона лишь мельком осмотрела место, в котором оказалась. Взгляд ни за что не зацепился — обстановка не походила на вычурный интерьер мэнора, отяжелённый реликвиями, гобеленами и вазами из серебра и золота, а соответствовала стилю стандартной магловской квартиры. Разве что комнат побольше, гораздо просторнее и некоторая мебель — антикварная, что указывало на немалую стоимость помещения.        Остановившись около стола, Малфой щелчком пальцев зажёг оранжевую лампу над их головами, прогоняя из гостиной серость пасмурного дня. Протянул Гермионе альбомный лист. Она не сразу переняла рисунок, замешкавшись от странного ощущения, будто ей запрещено его касаться.        — Это причина его молчания.       — Рисунок Астории? — она не ошиблась, увидев очертания девушки с прямыми волосами и милой улыбкой.       Опять этот оглушающий звон в ушах, который только наращивал громкость… Он врезался в уши всегда, когда сердце замирало, будто во время кратковременной клинической смерти. Потом быстро отпускало, но оставалось ощущение неминуемого сдвига внутри себя.       — Да, он лежал на краю кровати.       — Только этот рисунок? — она подняла взгляд на Малфоя.              — Только он.       Гермиона порывисто выдохнула, но не от облегчения. Самые большие опасения материализовались в реальности. Чем сильнее стараешься их избежать, тем выше вероятность, что они уже перед твоей дверью — не стучатся, а вертят ключом в замочной скважине, чтобы без спроса войти и расположиться в твоей жизни.       — Утром у него поднялась температура — я сбил её зельями. После этого он ни разу не встал с постели. Я догадываюсь, что бы это значило, но очень надеюсь, что ошибаюсь.        — Ты не ошибаешься, — во рту пересохло, затрудняя речь. — На нём влажные отпечатки.       Рисунок, хранящий след высохших слёз, стал последней каплей. Если до сегодняшнего дня Гермиона надеялась, что ошибается в своих суждениях, то теперь ясно понимает, что своим присутствием рушит сказочный мир Скорпиуса и отбирает у него маму.       Даже если отчаянно старается делать наоборот. Даже если всё, что она делает — делает ради него и его счастья.       Гермиона вдохнула и произнесла:       — Я хочу поговорить с ним. Больше нельзя закрывать глаза на то, что происходит. 

***

      По комнате разлился хрипловатый голос:       — Скорпиус, здесь Гермиона.        Это всегда работало. Всякий раз, как он слышал её имя, оживлялся и бежал ей навстречу, чтобы обнять. Радовался, будто они — лучшие друзья, которые не виделись годами, но наконец нашли дорогу друг к другу, преодолев испытания судьбы.       — Скорпиус? — позвал Малфой ещё раз, но тот не шелохнулся.        Это же всегда работало…       Войдя в детскую, Гермиона притворила за собой дверь, но дальше не пошла — замерла на входе, увидев маленький светлый клубочек, укрытый пушистым одеялом. Лёжа спиной к ним на небольшой кровати, Скорпиус мирно посапывал, но не спал. Он слышал голоса, слышал обращение, слышал, кто в комнате, но не откликнулся. Заперся в своей грусти и никого к себе не подпускал, спрятавшись под толстой скорлупой безразличия. Но в его равнодушии крылся самый громкий крик отчаяния и боли.        Гермиона почувствовала, как сердце затарабанило в висках, но уже не от волнения, что её не пускают в закрытую дверь, а от страха. Ему нельзя волноваться. Ни за что. Тоска несмываемыми чернилами подписывает ему жестокий приговор в медицинской карте.        — Скорпиус? — теперь позвала Гермиона в нерушимой надежде, что он поверит — она правда за его спиной.        Это же работало…        Но сейчас сломалось.       Забеспокоившись, она обернулась на Малфоя и одним взглядом отправила ему тревожное послание, в невидимых строчках которого звучало неверие, что то, чего они опасались, всё-таки случилось. Он, стоящий в естественной тени комнаты чуть позади неё, понял послание без слов. Если несколькими минутами ранее Малфой нарочно смягчал углы ситуации, надеясь на то, что Гермиона поможет, то теперь, разбив надежды в тишине детской комнаты, осознал серьёзность положения.        Гермиона бесшумно сорвалась с места и припала к кровати, присев на колени. Ей нужно было провести работу над ошибками и откровенно с ним поговорить, пока не стало слишком поздно. Пока ещё можно было что-то исправить и не допустить необратимое.        — Скорпиус, хочешь ягоды? Сегодня совсем необязательно сначала кушать кашу, — она нарочно придала голосу беззаботную интонацию, искусно играя роль счастливой, словно опытная, но грустная актриса на сцене.       Всматриваясь в взлохмаченные волосы на его затылке, она думала, что если запустит в них пальцы, то отогреет его заледенелое сердце. Но он казался ей всё тем же чудом с их первых встреч — маленьким и недосягаемым, — который ненароком обожжёт, если до него дотронуться, и будто безвозвратно стёрлись те дни, когда они были близки.       Время шагнуло назад. Он — всё та же копия неприступного Малфоя, а она, как тогда, боится коснуться его родинки на щеке. Один в один, как у его папы.        — Малыш, хочешь, расскажу тебе сказку? — попыталась Гермиона ещё раз. — Про девочку и мальчика, помнишь? Про нас… У неё есть интересное продолжение.        Её вновь окутала тишина. Гермиона обернулась через плечо, взглядом нашла Малфоя и передала ещё одно немое послание, отразившееся в её тусклых глазах: «Я смогу, ещё чуть-чуть, я правда справлюсь».        Драко глубоко вдохнул и непривычно медленно выдохнул, словно успокаивался воздухом — единственным невиновным в этой проблеме. Он не позволял себе встревать в прочувствованный монолог Гермионы, боясь одним неверным звуком вдребезги разбить хрупкий момент.        Нечеловеческим усилием воли она отогнала от себя разочарование и попыталась ещё раз, да так, что сама на миг поверила в своё неподдельное воодушевление:       — Мы можем нарисовать ещё одну бабочку. Вместе. Я с удовольствием тебя научу.        А вот Гермиона не могла дышать этим воздухом, насыщенным молчанием… Он — прямой соучастник катастрофы и неочевидный мучитель, заставляющий жить и чувствовать резкую боль от тишины. После каждой новой попытки достучаться она замирала в ожидании, успев зажечь огонёк надежды в груди, но когда в ответ лишь вьюга пропевала за окном, в рёбра вонзались вилы.       В искалеченной груди огни надежды не мерцают. Им там просто нет места.       Усевшись на янтарный паркет, Гермиона замолчала. Подружилась с тишиной-напарницей, попыталась принять её, как противоречивую подругу.       Внутри велась борьба: так много слов просилось наружу, они хотели, чтобы их озвучили. Гермиона не стала сопротивляться и решила дать правде жизнь.       — Скорпиус, давай поговорим, как взрослые? — вполголоса предложила она, поджимая под себя ноги. — Я не хочу задабривать тебя ягодами и сказками, мне важно, чтобы ты услышал правду. Уверена, что поймёшь меня правильно. Твоя сообразительность поразила меня с первых дней.       Скорпиус пошевелил рукой, и одеяло немного сползло вниз, открывая вид на его светлую спальную рубашку. Правда способна подкупить, если её хотят услышать.        В решающий момент, когда бояться было больше нечего, Гермиона взглянула на Малфоя за своей спиной. Больше никаких посланий — лишь один глубокий взгляд в его глаза, чтобы самой понять, что ставки высоки и бездействовать равно потерять их обоих. Молчание их уже загубило.       — Когда я впервые тебя увидела, даже не могла мечтать, что однажды мы подружимся. Ты очень мне понравился — самый светлый, нежный и искренний мальчик на земле. Таких как ты, я никогда не встречала. Мне захотелось узнать тебя поближе…        Гермиона сделала паузу, когда услышала глухой шорох, будто маленькие пальчики нервно скребут по хлопковой постели. Ей показалось — её слушают. Это придало чуть больше уверенности, и она негромко продолжила:       — Я пошла к тебе, но в больнице неожиданно встретила твоего папу… Сначала так испугалась, представляешь? — она по-доброму улыбнулась своим воспоминаниям. — Мы совсем не ладили в школе. Можно сказать, он постоянно меня докучал. Как мне кажется, это было неспроста, — с лукавым намёком пропела Гермиона, хитро глянув на Малфоя, на что он притворно закатил глаза и цокнул сквозь улыбку. — С каждой встречей я всё больше к вам привязывалась. Да, твой папа мне тоже понравился, это случилось совершенно неожиданно, как у нас с тобой. Только чувства взрослых — они немного другие… Это самые прекрасные ощущения. И самые волнительные… Потому что в жизни не всегда случается так, как ты задумывал. Появляются препятствия и сомнения, но тех, кто стал дорог, уже ни за что не хочется отпускать. Я тоже с этим столкнулась, но для себя решила, что рискну и не буду ничего бояться, потому что моё желание быть с вами сильнее.       Вдохнув побольше воздуха, Гермиона взяла ещё одну короткую паузу и глянула в потолок. Свои же откровения нагнали жар. Мыслей так много, что не хватало слов их выразить. А ещё во рту по-прежнему пересыхало от волнения.        — Так длилось некоторое время, и я справлялась, но испытаний не становилось меньше. Появилось другое, гораздо весомее остальных. Оно поставило под сомнение нашу дружбу. И я понимаю твои чувства, правда. Вижу, как ты грустишь и переживаешь. В то же время понимаю, что будет больно, если мы не попытаемся всё наладить и потеряем друг друга... Твой папа для меня очень важен, а ты — не просто мой друг. Ты — моя маленькая мечта.        Озвучив то, что давно рвалось из груди, Гермиона придвинулась к кровати. Сильный взгляд Малфоя прожигал её спину, но она не обернулась. Ответом на этот взор стали мурашки, набежавшие на тело. Эмоции тряхнули её знатно. Нет волнительнее момента, чем тот, когда впервые признаёшься в чувствах и обнажаешь душу. Эти слова проникают прямо в сердце.       И Скорпиус, и Драко их услышали.       Одеяло вновь зашевелилось — Скорпиус выпустил руки из-под него и закопошился. Кажется, у неё получается. Гермиона собралась с мыслями и напомнила ему не менее важную истину:        — Скорпиус, я хочу, чтобы это ты услышал от меня: мама у тебя одна, и никто не сможет занять её место. Пожалуйста, не лишай меня возможности быть рядом с вами. Я не смогу остаться, видя, как ты страдаешь.       В ней не осталось ничего, чего бы она могла добавить. Душа вывернута наизнанку. Она сложила у его ног всё, что бережно хранила у сердца, только бы Скорпиус оттаял и ответил взаимностью. Только бы пересилил себя и признался, что она ему также важна.       Гермиона разрыдалась бы от облегчения.        В детской стихли звуки: каждый угол застыл в ожидании реакции — самой слабой, запоздалой, но реакции.       — Скорпиус, пожалуйста… — умоляюще прошептала она, опустив ладонь на подушку, так близко к кончикам прозрачных волос.        Вьюга за стеклом исполнила трагический мотив.       Ничего.        Он ничего не ответил.       — Это пиздец, — тишина всколыхнулась от раскатистого голоса, ставшего символом катастрофы.       Малфой вышел из комнаты, громко хлопнув дверью. Гермиона вздрогнула, вжав голову в плечи. Прикрыла глаза. Молчание Скорпиуса — это знамение перемен, которые уже начались и не имеют обратного хода. Это надрыв проблемы, которая росла и зрела немалое время. Это принятие судьбоносных решений прямо здесь и сейчас.       И это понимали оба.        Гермиона боялась этих перемен, она усердно старалась или избежать их вовсе, или отсрочить момент, когда необходимо сделать выбор.       Неуверенно протянув руку, она коснулась белокурых волос — они напоминали лучи первого солнца: мягкие, невидимо скользящие между пальцами. Скорпиус не поддался нежному касанию, но и не возразил. Получив безмолвное разрешение, она заскользила ладонью по его плечу и погладила через тонкий слой льняной рубашки.       — Прошу тебя, малыш, не молчи…       Скорпиус слабо повертел головой, зарывая лицо в подушку. Время вдруг замедлилось. Не дыша, Гермиона застыла рядом, боясь двинуться — словно вся их связь сейчас держалась на прозрачной, дрожащей паутинке.        Скорпиус повёл плечом и настойчиво сбросил с себя её ладонь.       — Уходи, — промямлил он в подушку, шмыгнув носом. Его первое слово ей. Как неуклюжее «ма-ма» по слогам в младенчестве.       В этот миг внутри Гермионы что-то оборвалось — будто тонкая нить вдруг лопнула с тихим звоном. В ушах пронёсся белый шум, а в глаза на долю секунды ударила темнота. Она физически ощутила, как заболело, громко заныло сердце. Одно короткое слово, и её мир перестал существовать. Воздух резко исчез из комнаты, она подавилась его остатками, когда попыталась сделать вдох, и удушилась. В этой коробке из четырёх стен осталась её могила.       Его тихое: «Уходи» обрушило иллюзии, в которые она верила.       Его настойчивое: «Уходи» ударило отрезвляющей оплеухой.       В такие мгновения судьба не ждёт, когда ты примешь решение.       В такие моменты она не оставляет тебе выбора.

***

      Дверь открылась, не издав ни звука. Словно в тумане, Гермиона медленно вышла из детской, аккуратно переставляя негнущиеся ноги. Что-то мешало ими управлять, они не слушались.       Дверь притворилась до характерного щелчка механизма.       Клац.        — Он заговорил? — послышалось невнятно и отдалённо, будто через стёкла аквариума.        Или показалось?        Ведомая голосом, Гермиона глянула вглубь гостиной, прищурившись. Зрение подводило, будто песок засыпал глаза. Чёрт, надо меньше сидеть с бумагами по ночам.        — Грейнджер? Он что-то сказал? — голос зазвучал громче и нетерпеливее.       Нет, не показалось.        Гермиона напрягла зрение, но почему-то перед глазами вместо действительности всплывали картинки изнутри, словно из самой головы. Хорошо постаравшись, она вернула мысли в эту комнату и увидела: белая занавесь порхала у настежь открытого окна. Малфой, окружённый сигаретным дымом, стоял у подоконника и курил. Воздушная вуаль нежно касалась его крепких рук, заигрывая, чтобы обратить на себя внимание, но он смотрел вперёд, на застывшую у двери Гермиону. Не замечал ничего — даже холода, хотя из верха на нём лишь футболка.       Февраль — самый знойный из зимних месяцев. Беспощадный титан, хвастающийся мощью морозов перед ещё сонливым, слабым мартом.        Как ему не холодно? В одной футболке же…        — Грейнджер, блять, я теряю терпение. Не молчи.        Надо подойти к нему и спросить.        Надо подойти к нему.       Надо к нему.        Ноги поволокли её вперёд. Она их не направляла — они двигались механически, будто по чьей-то чужой воле. Видимо, это объединённая воля и сердца, и разума. Редчайшее явление.        Надо к нему.        С каждым её шагом в его напряжённом лице что-то менялось, а во взгляде всё больше обрисовывалось непонимание. Злость отступила, как напуганная гиена. Лишь взор беспорядочно бегал по её бледному лицу.        Надо к нему.        Когда между ними осталось всего несколько шагов, Гермиона внезапно бросилась вперёд.       К нему…       Прильнув к его груди, она зажала его торс в кольце своих рук так крепко, что на мгновение показалось — он не сможет вздохнуть. Но Малфой стоял неподвижной скалой, всё также безразлично принимая ласки нежной занавеси. В одной руке забыто тлела сигарета, пуская по воздуху тонкую линию тягучего дыма. Сдерживая эмоции, он дышал ровно, но Гермиона разгоняла его пульс своим молчанием и страшной непредсказуемостью.       Стиснув зубы и зажмурив глаза, она крепко сжала кулаки на его спине, сминая футболку в напряжённых пальцах, будто пытаясь уцепиться за что-то надёжное среди вихря чувств и трещащей по швам реальности. Рядом с ним спокойнее. На его груди легче проживать крах воздушных замков, возведённых из идеальных мечт. Ещё не подозревая, Малфой уже укрывал её от обломков.        Прижимаясь к его груди, Гермиона отважно терпела ожоги от собственной глупости. Она же знала, что не все истории волшебные — чаще всего счастливый финал выдумывают, — но всё-равно верила, что её сказка особенная. Так было с первого дня и, казалось, будет до конца.       Малфой молчал, сражённый её душевным порывом. Всё, на что он был способен, — приложить ладонь к её затылку и прижать к себе. Без слов, потому что обоим это было нужно. Глядя куда-то вперёд, он внешне оставался невозмутимо-холодным, как мраморная статуя, и оставалось догадываться, какой буран чувств захлёстывал его изнутри.       — Давай поговорим… — склонив голову, нежно прошептал он, словно делал аккуратный шаг к запуганной лани, которая могла сбежать в любой момент.       Не медля, Гермиона часто-часто закивала, соглашаясь с необходимостью поговорить. Выпустив его футболку из пальцев, она отпрянула, потому что подобное правильнее говорить исключительно в глаза.       — Драко, сейчас… сейчас то время, когда нужно сделать паузу, — выдавила она, облизнув сухие губы.       — Какую ещё паузу?       — В отношениях, — ответила Гермиона и сделала мелкий шаг назад, выхватив в его хмуром прищуре крупинку раздражения, способную перерасти в песчаную, больно хлещущую по глазам бурю.        — Ты предлагаешь разойтись?       — Нет-нет… Конечно нет… — судорожно помотала она головой неприлично много раз, будто это успокоит Малфоя. — Это временная необходимость.       — Исключено. Для меня не существует разницы.       Она тяжело сглотнула.       — Это лишь до тех пор, пока всё не нормализуется. Скорпиус… он остро реагирует на изменения. Мы не должны его провоцировать, иначе это выльется в очередной приступ, — говорила она убедительно, а рот будто забивался стеклом, режущим дёсна, вынуждая её замолчать.        Малфой непрерывно смотрел ей в глаза, пытаясь понять — в здравом она уме или оказалась заложницей эмоций, а затем, шикнув, дёрнул рукой, когда сигарета внезапно истлела до пальцев и обожгла кожу. Он швырнул окурок в окно, высвободив на него своё внутреннее напряжение. Резким взмахом руки, применяя невербальное, с треском захлопнул створку.       Гермиона дёрнулась и поджала плечи.        — Он что-то тебе сказал? В чём проблема? — теперь его внимание к ней обострилось.       Гермиона видела, что каждое её слово в пользу необходимости сделать паузу сказывалось на Малфое, как спичка на порох.       — Проблема в том, как он реагирует и к чему это может привести, ты же сам видишь, — осторожно объяснила она.       — Мы в состоянии решить эту проблему вместе.       Нервно сглатывая ещё раз, она отрицательно помотала головой.       — Нет, мы не можем, и сейчас ему это не нужно. Наши попытки только усугубляют ситуацию. Правильнее всего сделать шаг назад во благо всех нас.       Малфой сделал шаг к ней и склонился, но Гермиона не отступила, выдерживая напор его сильного взгляда. И даже когда он сомкнул пальцы на её плече, не шелохнулась.       — С чего ты взяла, что можешь решать за всех, как нам будет лучше?       Гермиона закипала из-за его нежелания её услышать и понять.       — Потому что я не могу смотреть, как ему плохо из-за нас, Драко, — освободившись от его хватки резким движением плеча, она отступила на полшага.       Малфой, не ожидавший, что она грубо оттолкнёт его прикосновения, скривился в ядовитой усмешке и впервые взглянул на неё с разочарованием.       — Ты совсем меня не услышала, да? Неужели мне одному не всё равно, к чему приведёт твоё самостоятельное решение?       Малфой знал, на какую больную точку жать. Гермиона мгновенно переменилась в лице: теперь она выглядела как хрупкая, уставшая от переживаний девочка, которую так и тянет прижать к себе и уберечь от всего плохого. Её шатало на эмоциональных качелях из стороны в сторону, и она не знала, к какому берегу прибиться. На одной чаше весов лежали её отношения с Драко, на другой — благополучие Скорпиуса.       Она вновь приблизилась к Малфою, и её шаги навстречу ему, особенно после недавней резкости, казались удивительно противоречивыми.       — Я тоже переживаю… Очень... Но верю, что мы достойно пройдём этот этап. Нужно всего лишь потерпеть, — тихо сказала она.       — Блять, Грейнджер, — закрыв глаза, Малфой запрокинул голову к потолку. — Ты же неглупая. Что с тобой случилось? Почему мне надо разжёвывать тебе очевидные вещи? Если ты исчезнешь, проблема не решится сама по себе. Мы должны решать её вместе.       Гермиона бережно обхватила его лицо ладонями, убаюкивая тревогу, усыпляя его внутреннее беспокойство. Ощутив её нежное прикосновение, Малфой выдохнул с заметным облегчением — впервые за долгое время поверил, что его услышали и поняли. Он, словно уставший от долгого пути кот, прижался щекой к её руке, но не почувствовал тепла. Ладони её были холодные.       — Сама по себе проблема не решится, но время покажет, что делать дальше, — она говорила тихо и ласково, словно боялась разбудить внутри него зверя. — Доверься мне, пожалуйста.       Гермиона отпустила его лицо, но не успела опомниться, как он перехватил её руку и попытался притянуть к себе.       — Малфой, нет! Не надо!       Его настойчивые попытки встретили вынужденное сопротивление, от которого Гермионе тоже было нестерпимо больно.       Она понимала, что этим простым способом он избегал разговора, усмиряя её, как волной гасят пламя — быстро, решительно, пока снова не разгорелся спор. Но в этом не было настоящего решения. Всё происходящее лишь добавляло тяжести между ними, оставляя слова невысказанными, а чувства — неровно сдавленными в груди.       Малфой не намеревался сдаваться: подавив сопротивление своим натиском, он притянул её к себе, игнорируя жалкие «хватит», «перестань». Заключил её в крепкие, почти решительные объятия, пока стены между ними рушились одна за другой, уступая место невыносимой близости.       Готовый к протесту, он держал крепко, уложив подбородок на её макушку.       — Между нами не будет никаких пауз, ясно? Ничего из того, что ты сказала. Иначе это не отношения, а херня. Со Скорпиусом поговорим ещё раз, должен быть какой-то выход.       Её будто ошпарило. Он непробиваемый. С пламенным сердцем Гермиона в который раз вырвалась из его рук и затравленно посмотрела ему в глаза.       — Хватит! Дай мне время, Малфой! Это нужно мне! Не тебе, не Скорпиусу, а мне! — она заметно повысила тон, но старалась себя сдерживать. — Я хочу разобраться в своих чувствах и понять, что делать дальше. Одна.       Всматриваясь в неё, Малфой разочарованно покачал головой, не стесняясь своей насмешливой полуулыбки.       — Могла бы сразу сказать, что устала. Не пришлось бы выслушивать твои байки про благие намерения, — голос был холодным, до боли чужим и незнакомым, словно перед ней вдруг вновь оказался тот самый Малфой из школьного прошлого.       Высокомерный. Злопамятный. Эгоистичный.        Он словно вмиг охладел к разговору и эмоционально отстранился не только от неё, но и от окружающего его мира. Его больше не волнует, что земля рушится под ногами. Смерив её нахальным взглядом, Малфой направился к подоконнику, где лежала пачка сигарет.       — Не говори того, о чём потом будешь жалеть, — сказала ему Гермиона, наблюдая, как он с силой отдёргивает занавесь, чтобы эта тряпка на карнизе больше не смела его касаться. — Мне неприятно это слышать.       Она ждала, что он ещё что-нибудь скажет — как умеет, со сладким сарказмом и вкусом собственного достоинства, — на что у неё найдётся остроумный ответ. Однако в гостиной заговорил лишь ветер, ворвавшийся в помещение через открытое окно. Оперевшись поясницей на подоконник, Малфой невозмутимо вставил сигарету между зубами. Скрестил ноги. Поджёг фитиль. Затянулся. И стал с открытым интересом рассматривать Гермиону во весь рост. Больше всего он ждал кульминации: уйдет или нет? Что сделает, получив свободу, горячо отвоёванную?       А она стояла. Выдерживала его прямой взгляд и понимала, что приговор вынесен ещё в детской.       — Не знаю, к чему это приведёт и что ты захочешь делать дальше. Но если уйдёшь, я не побегу за тобой. Не потому что мне плевать, а потому что я просил остаться, — спокойно, без эмоций и показушной драмы, донёс он, выдохнув дым.       Он всё-таки сказал, как умел, но без сарказма и вкуса собственного достоинства. Лаконично. Немного грубо, но правдоподобно, чтобы поверить словам и зарубить их на носу.       А ведь Гермиона бежала. Спасалась бегством из горящего дома, в панике забывая в огне ценное и дорогое. А потом, когда пламя утихнет и сойдут эмоции, она вернётся на остывшее пепелище, остановится у края родных, к сожалению, развалин и с холодной головой подумает, что делать дальше.       А сейчас — нет. Невозможно. Растущее пламя, дышащее в спину, адски обугливает кожу. Больно. Очень больно.

      ***

      Сквозь дверную щель, тонкую, как шнурок, виднелась гостиная.        Удивительно, как Скорпиус сумел в ней хоть что-то разглядеть.       Притаившись у двери, он не моргал: зрачки беспокойно бегали, как мячики для пинг-понга по столу. Дорожки высохших слёз стягивали нежную кожу, покрасневшую от непрекращающегося трения ладошкой.        У него был выбор, за кем наблюдать, но не сводил он взгляд с Гермионы, которая дёрнула ручку входной двери и бесшумно покинула квартиру. До невозможности тихо, точно она — изумительная колибри, выскочившая из гнезда.       Или бабочка, спорхнувшая с ветки ели.        Дверь выглядела порталом в неизвестность, который в водовороте заглатывал смельчаков, решивших переступить порог. А дальше — мгла, утягивающая в бесконечность, откуда уже не выбраться наружу.        Скорпиус съёжился, прячась от собственных фантазий, жалящих в незащищённые места. Он перебросил взгляд в противоположную сторону гостиной, как раз в тот момент, когда Малфой обессиленно рухнул на диван и затянулся сигаретой, широко расставив ноги.       Узорчатые облака, медленно вылетавшие из его рта, напоминали сахарную вату, которой добрый дядя на ярмарке зазывал детей в свой разноцветный киоск. Скорпиус постоянно засматривался на сказочный пух, манящий изумительным запахом карамельки. Сладости он обожал.        Малфой затянулся ещё раз, но едкость дыма попала не в то горло и он поперхнулся. До этого очарованный пышными облачками, Скорпиус тут же нахмурился от разногласия в голове — неужели эта сахарная вата горькая, как кофе? Детям есть её нельзя?        Через дверную щель по голым ножкам потянулся холод. Воздух не пах карамелькой, и его не хотелось вдыхать полной грудью. Он нёс в себе удушливую волну смрада и неизвестности. Как странно. Что это, если не сахарная вата?       Малфой закружил пальцем в воздухе, выписывая множество кружков. Забытый на верхней полке шкафа радиоприёмник заговорил. Громкость басовитого, поставленного голоса старой железки усилилась почти до максимума, на всю гостиную сообщая новости Лондона и экономическую ситуацию в стране.        Уровень безработицы низкий.       Инфляция начала медленно расти.       Активно развивается финансовый сектор.        Уложив тяжёлую голову на изголовье, Малфой мирно сомкнул глаза. Как раз началось обсуждение рынка недвижимости и высокого спроса на жильё в спальных районах города.        Скорпиус отпрянул от щели, как от разъярённых языков пламени. Ничего не понимающий, он забегал глазами по полу, словно в деревянных кольцах на паркете крылся ответ на вопрос, который сейчас пришиб его своей неясностью. Мгновением после некоторые детальки в его голове сложились, и он сипло выдохнул, побежал к кровати и схватил прячущийся под подушкой рисунок.        Во многих местах бумага измялась, испещрённая заломами, как старческая кожа морщинами. И даже уголок порвался, полоснув по рисунку наискосок. От увиденного Скорпиус резко втянул воздух носом, издав глухой свист. Вдоха оказалось мало, чтобы насытиться кислородом, и он повторил попытку вновь.       Почему так мало воздуха?       Листик опустился на кровать. Скорпиус бережно разгладил рисунок девушки в длинном платье, уделяя особое внимание её ангельским, но теперь уже порванным крыльям. Результат ему совершенно не понравился, и он упрямо фыркнул. Изначально же хотел, как лучше — держать рисунок под подушкой, поближе к себе, ведь не желал с ним расставаться даже во сне, — но вместо этого случайно помял, порвал его и испортил.        Сам того не желая, взял и всё испортил.

***

      Гермиона не спала всю ночь.        Нет, она не лежала, глядя в потолок, не заливала в себя чрезмерное количество вина, как снотворное, и не пробовала по примеру Малфоя успокоиться сигаретой.       Первым делом, придя домой, она распахнула окно, не страшась мороза — мама говорила, что в прохладной комнате голова работает яснее. Затем Гермиона поплелась в душ соскребать мочалкой не только кожу, но и ороговевшее ощущение дня.       Честно говоря, день был не из лучших. Как и душ. Напор резко сократился, и из лейки на голову натужно брызгали жалкие остатки воды.        Вечерняя маска — это ритуал, и Гермиона, как дисциплинированная приверженца, нанесла густой слой на лицо. В процессе аромат алое раскрылся достаточно химозно. Достаточно для того, чтобы она неспешно закрутила крышечку и отправила почти полную банку в мусорное ведро.        Крем с лица стирать не стала. Жалко.       Он не дешёвый.        Обёрнутая в полотенце, она вернулась на кухню и поёжилась от холода. Решила выпить чаю, чтобы согреться, и поставила чайник на плиту. Пока ждала свистка, свалила на обеденный стол стопку бумаг, принесённую из Министерства.       Кипа стремительно уменьшалась, стрелки тикали, а чайник за спиной молчал. Гермиона обернулась, чтобы проверить, в чём дело, и заметила, что плита всё это время была выключена.       Она перебрала много способов согреться, но остановилась на одном — эффективнее всего будет закрыть окно.       Чая так и не попила.       Следующим утром после одного часа сна, за чашечкой кофе, её посетила мимолётная мысль, что кофе вышел водянистым и безвкусным и что вся её жизнь не как у людей. Гермиона случайно углубилась в рассуждения, пока собиралась на работу: обычные люди по всем нормам жизни учатся в школе, выпускаются, выбирают достойную профессию, по уши влюбляются, заводят семью и детей. Кофе у них, очевидно, всегда получается идеальный. Полторы ложки помолотых зёрен, стакан воды и три минуты на огне в турке. Её же кофе пригорит, вытечет, измажет плиту и только с третьей попытки, дай Мерлин, выйдет сносным.       С семьёй и отношениями также.       Дай Мерлин, когда-нибудь у неё получится. Со второй или третьей попытки.       В кабинете своего отдела, когда чернила ляпнули на важный отчёт, она засомневалась, стоит ли признаваться руководству. Серьёзно. Несколько часов этот вопрос не давал покоя. За это время она бы успела втихую и переписать. Тогда Гермиону навестила ещё одна мысль: уровень её интеллекта в последние дни проигрывал даже уровню Крэбба или Гойла. И это после семи лет блестящей учёбы в Хогвартсе. Негоже. Её рассудительность, острый ум и аналитическое мышление куда-то затерялись в тот момент, когда медленно, но крайне успешно её обгладывали сомнения. Мысли уже не её — они десять раз переписаны страхами.        Когда Гермиона, опустив взгляд в пол, со стыдом признавалась руководителю в испорченном отчёте, ещё раз убедилась, что вся её жизнь — исковерканная, не как у всех.       Кто эти неудачники, у кого также чётко клякса чернил из всей поверхности стола выбирает местом приземления государственные документы?       В коридоре, по пути из кабинета руководителя в неё едва ли не врезался спешивший на обед парнишка из отдела международного сотрудничества. Все они в этом отделе лицемерные снобы, не брезгующие ради удачного контракта лыбиться прямо в лицо таким же зазнавшимся снобам из привилегированных верхушек. Избежав столкновения, парнишка ей мило улыбнулся и пожелал хорошего дня, а Гермиона на это слащавое притворство прикрикнула, пожелав ему раскрыть глаза. Собрала на себе все недоумённые взгляды прохожих. В своём кабинете она спокойно обдумала ситуацию и пришла к неприятному выводу, что как только она выходит в людные места, то превращается в проклинающую всё и вся демонессу. После этого инцидента она больше не обедала в Министерстве и почти ни с кем не контактировала. Работала дни напролёт. От греха подальше.       Тогда в один из похожих дней к ней в кабинет наведался особо внимательный коллега и в шутку бросил, что она сломалась. Всегда общительную и приветливую Гермиону Грейнджер похитили обозлившиеся кентавры, которых отдел правопорядка по соображениям безопасности не пускал на приём к министру.        Гермиона ему остро усмехнулась, а когда тот ушёл, всерьёз задумалась, всё ли внутри неё работает исправно?        Очевидно, что действительно важные отделы отключены, а некоторые — переполнены. Там скопилось так много слов, непрожитых чувств и мыслей, что они распирали изнутри и требовали их куда-то выплеснуть. Гермиона пробовала комкать непригодную бумагу и без угрызения совести ломать новые перья, как способ терапии. Кроме как мерзкой жалости к себе ничего добиться не удавалось. Тогда она решила вывалить мысли на бумагу, как мусор в бак с отходами, но и это не выходило — она сломалась, один отдел внутри неё был полностью заблокирован. Гермиона насильно заставила внутренний голос смолкнуть, чтобы прожить дни без рефлексии и в будущем трезво оценить ситуацию, свои желания на этот счёт и намерения.        Её накрыло на экстренном совещании в кругу представителей всех важных подразделений Министерства. Гермиона не думала, что в переговорной комнате, среди стен, украшенных гербами департаментов, и серьёзной, официальной обстановки её придавит окончательно.        С заявлением выступил Гарри.       Он и стал катализатором.       Облачённый в строгую, по фигуре сидящую форму, он отчитывался о мерах, предпринятых по защите каминной сети от тёмных заклинаний. Сегодняшним утром магическая сеть в Министерстве внезапно начала сбоить, чем подняла шум по всем отделам. Многие опасались, что это вмешательство недоброжелателей или оппозиционной группы, которые таким образом планировали подчинить себе средство связи самого главного учреждения Магической Британии. Вооружённые авроры незамедлительно перекрыли все входы и выходы и начали патрулировать коридоры. После устранения сбоев и завершения операции главы и их приближённые собрались в переговорной, чтобы послушать речь заместителя старшего аврора.        Гарри звучал чётко и уверенно. Можно смело заявить — авторитетно. Годы работы в Аврорате и постоянные тренировки придали ему сильные руки и горделивую осанку. Складка между бровей выдавала привычку к постоянному напряжению. А ещё палочка… дорогая, но изрядно потёртая волшебная палочка всегда наготове висела на его поясе. Гарри выглядел надёжно — в нём чувствовался человек, который много пережил, но не сломался.       Не сломался.        С достоинством избавился от последствий войны, оставив за спиной травмы, шагнул в новую жизнь, создал прекрасную, образцово-показательную семью и теперь с любящей женой растил троих деток в собственном наследном доме.        Идеальный. Он, чёрт возьми, как эталон.        Только у Гермионы всё не как у людей: нескончаемые трудности и громкие расставания вместо дома, деток и семьи.       Когда Гарри закончил говорить, Гермиона, сидя напротив него, поймала его озорной взгляд, которым он хотел перекинуться с ней тёплым приветствием на расстоянии. Вряд ли кто-то из сидящих догадывался, что в кругу близких этот скупой на эмоции аврор был мягким и лучезарным. Гермиона впила ногти в ладонь и растянула улыбку, чтобы не вызывать лишних вопросов. За эти дни мысленной тишины она впервые позволила себе подумать о Драко и Скорпиусе. О себе. О своём пути.        После короткой мысли о них в груди разросся ком. Он подступил к горлу и распух там так, что защипало глаза. Пришлось схватить со стола стакан с питьевой водой и сделать два жадных глотка, проталкивая неприятные ощущения. Гарри посмотрел на неё настороженно.        Она по-прежнему оправдывала себя и свой уход необходимостью и до сих пор считала, что другого пути у неё не было. Примером вдруг стала Астория, несмотря на то, что Гермиона клялась никогда не быть на неё похожей. Когда Скорпиуса настиг приступ, а перед Гринграсс внезапно возник моральный выбор, она поступила мудро и отступила. Неизвестно, чем бы закончилась эта история, если бы она потакала своим прихотям, гордыне и личным стремлениям.       Так ведь Астория — мать, а Гермиона — всего лишь новый человек в жизни Скорпиуса.        Если одну часть себя удавалось успокоить оправданиями, то другая неустанно твердила о том, что Гермиона испугалась трудностей и сдалась.       Ей же ближе всего было определение «больно». Какой бы противоречивой ни была ситуация, она не смогла найти в себе сил и храбрости остаться, потому что сильно обожглась. А ранам действительно нужно время на заживление.       Пока Гермиона витала в мыслях, собрание окончилось. Главы отделов и их заместители стали растекаться по рабочим кабинетам. Поддавшись всеобщей волне, она тоже направилась вслед за коллегами, но когда краем глаза заметила, что Гарри идёт в её сторону, задержалась у входа, пропуская толпу вперёд. Чуть не забыла поздороваться. Опять эта приобретённая рассеянность.       Широко улыбаясь, Гарри на ходу распахнул руки, приглашая её в свои объятия. Как в старые времена. Гермиона, искренне обрадованная встречей, подскочила к нему и крепко обняла.       — Я даже не удивлён, что на работе мы видимся чаще, чем дома, — пошутил он, выпустив её из объятий. Оба в хвосте целой толпы направились на выход из переговорной.        — С условием, что встречи в Министерстве — это тоже роскошь, — хохотнула Гермиона, поймав волну его приподнятого настроения.       — К большому сожалению, — заметил Гарри. — Увы, но так выглядит взрослая жизнь, в которой у каждого свои заботы.       — И которой нас пугали в школе, — подхватила Гермиона, указывая на него пальцем и делая акцент на воспоминаниях.       — О да, регулярно, — оценил он с улыбкой. — Но Джинни мне говорила, что ты недавно заходила в гости.        — Только это говорила? — она посмотрела на него с хитрым прищуром.        Гарри потупил взгляд и не нашёлся в ответе так быстро, как хотелось бы, чтобы избежать неловкой паузы. Размышлял он недолго. Машинально поправив пояс на бёдрах, ответил в привычно лёгкой манере:       — С некоторыми дополнениями, — менять обыденную тему на непростое обсуждение личной жизни он не планировал, а потому сразу направил разговор в нужное русло: — Признаюсь, тогда сильно расстроился, что не успел к ужину. Глава вдруг посчитал, что я слишком скучно живу.        Они заметно отстали от коллег и наконец могли говорить спокойно, не мешая свой диалог с гулом чужих голосов. Длинный коридор, ведущий к лифтам, добродушно принял их, зажигая настенные факелы в тех местах, которые они неспешно проходили. В воздухе порхал аромат полированного дерева, смешиваясь с лёгкой дымной ноткой.       — Скучно? Он что, навесил на тебя сверхурочные?        — Хуже. Приставил младших авроров и ленивых стажёров. Это главное условие повышения — натренировать достойную замену перед тем, как я займу спокойный пост и перестану носиться с палочкой по всему Лондону.       — И как успехи? Младшие поддаются обучению?        — Ещё бы в моих руках они не поддавались, — самодовольно усмехнулся Гарри. — В моём распоряжении целый тренировочный зал и два месяца на обучение. Недавно завезли новые отражающие манекены. Это отвал всего! Теперь тренировка напоминает бой с мастером по защитным чарам. Даже я, честно говоря, выматываюсь в два раза быстрее, чем обычно.        В его рассказе Гермиона ухватилась за то, что, как ей показалось, могло очень пригодиться.        — Неужели они лучше, чем в кабинете ЗОТИ? — со скепсисом спросила она.        — Ты бы знала, Гермиона! Манекены из кабинета ЗОТИ — детский сад по сравнению с инвентарём Аврората. Я зауважал Кингсли ещё больше. Это он выделил средства на наше подразделение.       Коридор вывел их к просторному помещению, под сводом купола которого играли лучи предзакатного, янтарного солнца.        — А по вечерам зал пустует? — обыденно поинтересовалась Гермиона, нажав кнопку лифта.        — Хочешь проверить свои силы? — догадался Гарри.        — Хотелось бы попробовать, я давно не практиковалась. Скоро и вовсе забуду, как держать палочку. Если, конечно, ты не возражаешь, что я буду заходить после работы.        Лифт остановился на их этаже, и кованые дверцы, тарахтя, разъехались. Жестом руки Гарри пригласил Гермиону войти первой и завернул следом.        — Никаких проблем, вечером зал свободен. Только перед уходом не забывай тушить факелы по периметру — они самостоятельно не гаснут, — Гарри нажал на кнопку с номером этажа, хотя это вовсе не тот уровень, который им был нужен. — Сначала заедем за дубликатом ключей, — объяснил он.        Со скромной улыбкой Гермиона его поблагодарила. Помощь пришла, откуда она не ждала.        Этим же вечером, когда бо́льшая часть сотрудников покинула Министерство, Гермиона наведалась в зал. Не терпелось познакомиться с будущим островком уединения, на котором она, возможно, найдёт душевный покой. Отомкнув дверь запасным ключом, Гермиона застыла на входе, со сдержанным восхищением осматривая весь периметр помещения.        Тренировочный зал для авроров был просторным, залитым мягким рассеянным светом от множества играющих огнём факелов. Потолок уходил ввысь настолько, что пришлось задрать голову. Под ним мерцали защитные чары, способные поглотить даже самые сильные заклинания извне. Бункер — его второе предназначение. В центре зала раскинулась открытая площадка: именно здесь проходили напряжённые дуэли и спарринги. У стены с правой стороны — длинные лавки и шкафы, набитые всевозможным магическим снаряжением. Эта часть зала казалась самой спокойной и тихой, будто бы именно тут уставшие от тренировок мракоборцы переводили дух.       В глаза бросились хваленные манекены — это интересовало её больше всего.        Гермиона с облегчением выдохнула.        Именно здесь ковали сильных авроров и высвобождали застоявшиеся эмоции. Место послано ей не случайно.        Сначала Гермиона с большим любопытством изучила шкафы, по размеру подобрала сменную одежду для тренировки и отказалась от дополнительной защиты в виде щитов. Этим вечером она в хлам разнесёт либо манекен, либо себя. А смерть любит, когда её принимают достойно, не прячась от ударов под блёклыми волнами защитных чар.       Когда Гермиона, экипированная в аврорскую форму, остановилась перед названным врагом, смело глядя в пустые пуговицы глаз, в животе завязался тугой узел предвкушения. Кто кого? Первые два выстрела, на её скромный взгляд, вышли вялыми. Пришлось увернуться от рикошета, пригибаясь к земле. Однако этот ловкий манёвр подпалил её, и она больше не стеснялась. Ибо враг действительно силён — не хуже неё, переполненной ядерной смесью чувств.        Одна за другой полетели вспышки самых разных заклинаний: от сковывающего до оглушающего. На каждый резкий выпад Гермиона остервенело стреляла разноцветной энергией, желая не столько одолеть бездушную куклу, сколько опустеть изнутри. В воздух поднимались серые клубни дыма, вспыхивающие при столкновении заклятий с непробиваемым щитом манекена. Полупрозрачные шары, отскочив, со свистом неслись туда, откуда их выпускали, будто насмешливо провоцировали покрасневшую Гермиону. Она пригибалась, отбивала, хлёстко взмахивая рукой. Мышцы горели. В грудной клетке пекло.       Одна стихийная волна всё-таки настигла её, по касательной рассекая кожу на тыле ладони.       Гермиона шикнула, схватившись за повреждённую руку.       Манекен стоял смирно. Целый, невредимый. Похоже, ухмылялся.        Она резко вдохнула воздух, пропитанный запахом палёной древесины и жаренного металла. Крепко сдавила древко палочки. Донельзя напряжённые пальцы побелели. Сил осталось лишь на последнюю решающую попытку, и Гермиона её использовала: звонким взмахом палочки она, до острой боли в грудной клетке, швырнула оглушающую сферу и устояла на подкашивающихся ногах, только чтобы своими глазами увидеть, как магия достигнет цели.        Сфера стукнулась о манекен, как о прочное стекло, и искрами посыпалась на пол — безжизненное пугало победило.        Гермиона обессилено свалилась коленями на пол и, дав волю эмоциям, взвизгнула, полностью уверенная в том, что больше никто, никогда и ни за что не увидит её разбитой. Сегодня был первый и последний раз. 

***

      Малфой ощущал, будто невидимая петля затягивается всё туже вокруг его горла.       Или то, что он в ловушке на дне глубокого колодца, из которого вроде как виднеется выход, но добраться до него в одиночку невозможно.       Уже несколько дней он пытался разговорить Скорпиуса и заставить его поесть, но каёмка каши опускалась по тарелке на миллиметры, а дверь детской круглые сутки оставалась закрытой. Не помогали и многочисленные хитрости: конфеты у подушки лежали нетронутыми, стопка новых листов и краски покрылись тонким слоем пыли, которой обычно в этой квартире нет, а подоконник, застеленный пледом, никого не интересовал.       Иногда Малфой заглядывал в детскую среди ночи, когда сам не мог уснуть, и слышал поверхностное дыхание, сопровождённое тихим свистом — это звучало так, будто у Скорпиуса развивался насморк. Однако Малфой бесспорно знал, что за этим стоит, и с нервным беспокойством ждал запланированного приёма у врача.       Отвезти Скорпиуса в больницу стало ещё одним испытанием. К его упрямому нежеланию посещать кабинет врача прибавилось нежелание слушаться и покидать безопасную комнату. Скрипя сердцем, Малфой пошёл на крайние меры и во время обеденного сна перенёс Скорпиуса из кровати в машину. Всю дорогу он себя за это ненавидел. Иначе поступить не мог. В этом возрасте Скорпиус не осознавал, какая угроза над ним нависла и тянет к нему свои размашистые лапы.       После повторной процедуры спирометрии врач заговорил не сразу — лишь со всей серьёзностью посмотрел на Малфоя. Выдерживая этот взгляд, сулящий недобрые вести, Драко сцепил зубы. Позже врач объяснил, что ситуация, в которой находится Скорпиус, была подобна человеку, который в начале весны стоит одной ногой на ледяной поверхности озера, а другой — на твёрдой земле: он ещё не погрузился полностью под лёд, но и уже не в безопасности. Это пограничное состояние было неопределённым — исход зависел от малейших изменений.       Малфой запомнил название препаратов, с которыми необходимо было проводить ингаляцию, и для этого ему не пришлось заглядывать в медицинскую карту. Всё важное памятником увековечивалось в его голове. Ещё он вспомнил о вопросе, который его мучил, и напрямую спросил врача о смене климата. Мужчина, разведя руками, сначала огорчил, сказав о том, что погодные условия не вылечат врождённую астму, но следом дал надежду: в теории они могут сдерживать развитие симптомов.       После больницы Скорпиус не взглянул на тарелку с ужином и закрылся в комнате, обидевшись из-за предательства самого близкого ему человека, которому он полностью доверял. Конфликт обострился. От напряжения между ними трещали стены. У Малфоя опускались руки, и когда он ловил себя на этой мысли, то признавал, что крылатое описание его морального состояния совсем не казалось вычурным. Оно нигде не звучало громко. Наоборот — слишком тихо, чтобы кто-то из посторонних его по-настоящему понял.       Малфой попробовал подступиться к Скорпиусу ещё раз, через закрытую дверь спросив, хотел бы он навестить маму или деда с бабушкой. Нарцисса писала, очень просила их навестить, а Гринграсс… У Гринграсс, вероятно, появились неотложные дела. Малфой не удивился, с подобным уже сталкивался. Несмотря ни на что, ему показалось, что Скорпиус не откажется от предложения поесть блинов с вареньем в поместье Гринграссов или освоить полёты на метле в мэноре. Это представлялось крайне заманчивой авантюрой, но инициатива встретила убедительное: «Я с тобой не разговариваю!».        Отчуждение между ними стало явным и неоспоримым, и Малфой на мгновение почувствовал, что больше не может. В нескончаемых попытках пробиться через толстый панцирь замкнутости Скорпиуса он растерял не только силы, но и веру, что у него получится. Стало страшно. Появились мысли обратиться к специалисту. Тишина не бесконечна, и должен быть выход.       Где-то обязательно должен быть выход.       Скорпиус чертовски напоминал ему себя — такой же отрешённый, скрытный и молчаливый, когда дело касалось собственных переживаний. И это ужасно его раздражало, потому что он начал понимать, что своей настойчивостью делает только хуже. Будь Малфой сейчас на его месте, он бы предпочёл, чтобы все от него отстали.       Хотя… Именно так и происходит: оба в равных обстоятельствах. У каждого свои переживания, и каждый по-своему предпочёл замкнуться.       Малфой, наконец, догадался, что нужно делать, и временно отступил.       Несколько дней не надоедал Скорпиусу и не пробовал расположить его к себе — дал ему время самостоятельно успокоиться, раз иначе не получалось. Он молча ставил тарелку с обедом и безо всякого внимания в сторону кровати уходил заниматься своими делами. Эта чуждая ему тактика навеяла на воспоминания о Грейнджер. До этого дня он категорично запрещал себе думать о ней и вспоминать их последний разговор. Хватало своих забот. А ещё он слишком злился: на неё, её эмоциональность и нерешительность.       Малфой не понимал поступка Грейнджер. Более того, презирал его и считал, что на этом их история с вероятностью девяносто девять и девять процентов закончится. Ты либо говоришь чёткое «да» и идёшь до конца, либо — «нет» и рубишь отношения на корню. Пауз, перерывов и «дай мне время, Малфой!» не существует. Он так думал, пока сам не столкнулся с безвыходной ситуацией, в которой это самое время дал Скорпиусу.       И себе...       Оказывается, время может потребоваться всем и даже тому, кто первый кричит, что в нём не нуждается.       Это было одно из главных переосмыслений в его жизни за эти непростые дни. Он больше не злился. Почти… Если только немного, навязано и совсем уж формально, ради того, чтобы не скучать. Когда в сердце поддерживаешь одно чувство, то для другого, сопливого и романтичного, нет места.       И это был бы идеальный план, как выдворить Грейнджер из своей души, если бы не свежий выпуск «Пророка».       Одним вечером он перебирал скопившуюся за несколько дней корреспонденцию. Уже и не помнил, когда последний раз брал в руки газету и читал новости. Считал магические выпуски и даже «Пророк» низкосортной лживой прессой. Наверно, с тех времен, когда ежедневно видел своё лицо и измождённое лицо отца на первой странице газеты под заголовком «Новые подробности военных интриг».       Однако сегодня он не просто взял в руки газету, но ещё и задержался на странице взглядом. Всему виной Грейнджер, расположившаяся на центральном колдофото. Прямая, уверенная, с дежурной улыбкой на губах. Светилась профессионализмом и глубокой привязанностью к политике. Конечно, её стабильное настроение могло являться частью образа, но она не выглядела той, которая о чём-либо переживала в своей жизни. Безупречно стойкая и всегда улыбчивая. Поттер стоял рядом, как всегда в центре внимания. Малфой со скрежетом сдавил челюсти — злился, но теперь эмоцию навязывать не пришлось. С опозданием он заметил короткую статью о сбоях каминной сети в Министерстве.       Ему хотелось бы знать, чем она живёт, о чём думает, тянет ли её назад. Или в её буднях нет ни грамма сожалений?       Скинула груз и вдохнула полной грудью?         Ему хотелось бы знать, но одновременно с тем он себя пресекал на этой мысли, считая, что в своих чувствах ей необходимо разбираться одной. Как она и хотела. Нет момента переломнее, чем тот, когда стихают эмоции и остаётся трезвый взгляд на ситуацию, после которого встаёт вопрос, что делать дальше. Он уже давно не тот юноша, что склонен идеализировать отношения. За его плечами неудавшийся брак, который распался из-за разницы принципов, образов жизни и взглядов на обыденные сценарии. Малфой на своём примере убедился, что иногда есть обстоятельства, с которыми кто-то из пары не согласен считаться.       Грейнджер он рассмотрел не до конца. Точнее, она осталась для него как нераскрытое письмо с неизвестным и интригующим содержанием.       Многое в ней он нарочно не исследовал, оставив на потом, как любопытную головоломку, к которой хочется постоянно возвращаться. Думал, времени у них сполна. А оказалось, ей его не хватало и она попросила у него. Он поделился своим и остался ни с чем. Не успел познакомиться со всеми гранями её натуры и распознать тонкие черты дозволенного, за которыми скрывалась её истинная сущность. Именно поэтому он допускал любой исход. Оставалось ждать, какое решение она примет для себя и захочет ли вернуться.        Его выражение «испытательный срок» заиграло новыми красками. Испытывались не только их отношения, но и они оба — каждый по отдельности.        Когда Малфой всё же перевернул страницу «Пророка», вынуждено отвлекаясь статьями о магическом мире, дверь детской комнаты щёлкнула. Он не подал виду, что удивился. Захотелось глянуть в ту сторону, чтобы удостовериться, что из комнаты действительно вышел Скорпиус и это не галлюцинации, но Малфой решил придерживаться тактики показательной безучастности: никаких слов, никаких эмоций, никаких действий. Он уже не всматривался в буквы — они поплыли по странице в его глазах.       Топот пяток, характерный походке Скорпиуса, не разносился. Казалось, он неуверенно ступал на носочках и крался к дивану, как осторожный мышонок к мышеловке с сыром. Заманчиво тянуло подойти, но внутренний голос твердил: «Там — опасность!».         Малфой не поднял взгляд от газеты, даже когда периферийным зрением увидел, что Скорпиус аккуратно присел рядышком. В его нарочитой отстранённости сидел выработанный страх, что он всё испортит и Скорпиус опять замкнётся в себе на неопределённый срок.        Плечо поймало еле ощутимое касание маленьких пальчиков, словно пёрышко коснулось кожи.       — Пап, ты занят?        Малфой нехотя оторвал взгляд от крайне неинтересного выпуска и заметил, что Скорпиус скрывал одну руку за спиной. Уточнил:       — Могу уделить тебе время, если нужно. Что-то хочешь спросить?       — Нет… Да, хочу… — Скорпиус сначала растерялся, будто не привык общаться, как раньше, открыто и прямо. Его выдох смешался с тихим хрипом. Малфой насторожился. — Ты знаешь заклинание, которое… которое склеит рисунок?        — Что за рисунок?       Скорпиус робко вывел руку из-за спины и показал рисунок. Он хотел было отдать его в чужие руки, но не решился и оставил в своих, поближе к себе, будто только он знал его ценность и мог сохранить в целостности. Его пальцы едва сжимали разглаженные от заломов края листа, а сверху зияла длинная полоска порванной бумаги.         — Это Гермиона.       Малфой еле расслышал шёпот, соскочивший с бескровных губ, но даже такой тихий голос заставил его напрячься.       — Как так получилось, что он порвался?         Ножки, свисающие с дивана, сплелись между собой в ответ на ту волнительную реакцию Скорпиуса на вопрос.        — Я положил его под подушку. Он сам там порвался… — прошептал он.       Ещё одна деталь мгновенно отбросила Малфоя мыслями в прошлое — в детскую комнату, где всего две недели назад на краю кровати лежал рисунок Астории. Всё это время он был уверен — Скорпиус положил его туда специально, чтобы держать рядом с собой, он сделал несуществующий выбор и тосковал от начавшихся изменений. Но теперь Малфой точно знал: под подушкой лежал ещё один рисунок, который был гораздо ближе. С невероятной скоростью в голове начал орудовать независимый аналитик, который что-то прояснял, а до чего-то не мог добраться из-за нехватки информации. Необходимо было всё разузнать.       — Не переживай, я смогу тебе помочь, — Малфой встал с дивана и отправился в сторону коридора. — Подожди минуту.        Когда он скрылся за углом, Скорпиус не знал, куда приткнуть неспокойный взгляд, а потому опустил его к газете. На центральном колдофото по-прежнему сияла знакомая улыбка, привлёкшая его острое внимание. Изображение побудило его слезть с дивана и взять со столика газету, чтобы поближе рассмотреть милые ему черты лица. Он не заметил, как на его лице пробежала череда разных эмоций — восторг, непонимание и тоска. Этот спектр ощущений его выматывал. Нет ни одного чёткого. Постоянное терзание внутри.       В комнату неожиданно вошёл Малфой с небольшой баночкой, кистью и чистым листом бумаги в руках. Увидев Скорпиуса с газетой, он сначала замедлил шаг, но сразу после сделал вид, будто ничего не произошло. Ничего необычного. Ничего противоречивого. Полная обыденность.       Газета вернулась на столик, словно так и лежала.       — Склеить рисунок можно не только магией. У маглов есть менее энергозатратный способ, — присев на своё место, Малфой разложил принадлежности на столе. Было множество заклинаний, способных упростить им жизнь, но лишь один способ мог разговорить Скорпиуса. — Попробуем вместе?        — Без магии? А как ты его починишь? — с неприкрытым любопытством спросил Скорпиус, неосознанно сделав короткий шаг к нему.        — Ещё год назад я бы поклялся, что это высшая форма магловской чепухи, — он макнул кисточку в банку и, промазывая края картона, продолжил: — А теперь вот, смотри: чуть-чуть чуда из банки с надписью «клей», немного картона — и, обещаю, эта бумага будет крепче защитного заклинания.       Очарованный сием непонятным, но очень уж гипнотическим действом, Скорпиус потянул руку к кисточке в пальцах Малфоя.       — А можно я тоже попробую?        — Нужно. Когда-нибудь расскажешь своему сыну, что дед научил тебя этому трюку, — Малфой охотно протянул ему кисть. Внутри у него теплело от небольших успехов в общении со Скорпиусом.        На картон ляпнула порция клея, но кисточка поплыла по бумаге, размазывая толстый слой по поверхности. Скорпиус медитативно водил рукой, с преувеличенным интересом наблюдая за своими осторожными движениями. Казалось, весь проблемный мир застыл за его спиной, и ничего, кроме картона и кисти, перед глазами не существовало.       Когда лист был полностью промазан, Малфой принялся аккуратно наклеивать рисунок поверх картона. Скорпиус ему в этом помогал, контролируя процесс и сравнивая края между собой. Между делом он задавал вопросы, почему клей неприятно пахнет, если он похож на бесцветный кисель, и почему на пальцах после него скатываются мягкие шарики. Мысленно улыбаясь, Малфой со всей серьёзностью отвечал на смешные вопросы. За время слаженной работы Скорпиус забыл, что совсем недавно не вставал с постели и не разговаривал, отказывался есть и навещать маму, бабушку и деда. Спасение рисунка оказалось сильнее всех этих нужд.       Рисунок плотно приклеился к картону и больше не казался столь уязвимым, как раньше. Порванная дорожка на уголке была полностью отреставрирована, а большая часть бумаги разгладилась по поверхности. Скорпиус неимоверно воодушевился, увидев, что рисунок оказался в безопасности. Он больше не оставит его без присмотра и не допустит подобного. По участившемуся дыханию и быстро вздымающейся груди было ясно, что внутри него зарождались искренние слова благодарности за помощь, но внезапно он уронил взгляд на газету и задержал дыхание. Глаза потеряли искры вдохновения, а такая редкая улыбка сползла с губ.       Его неспокойный взгляд коснулся Малфоя. Из Скорпиуса по-прежнему вырывались слова, но теперь они были о другом.       — Папа, Гермиона ушла навсегда?       Этот вопрос должен был прозвучать. Как бы ни было трудно найти правильный ответ, Малфой не мог промолчать — слишком долго стучался в закрытые двери, чтобы теперь упустить шанс сказать хоть что-то.        — Надеюсь, что нет и она не совершит ошибку, — он задумчиво увёл взгляд в сторону. — Хотя, что из двух зол — ошибка, ещё покажет время.       — Она ушла из-за меня? Я её обидел? — Скорпиус сделал два мелких шага к нему, глядя на него бездонно грустными глазами.        В них плескались волны сожаления и нарастающей тревоги. Малфой не понимал этот коктейль чувств. Он совершенно не догадывался, что двигало Скорпиусом. Произошло слишком много неясных событий, чтобы делать самостоятельный вывод.       Драко аккуратно взял его за плечи и постарался успокоить:       — Ты ни в чём не виноват. Это я не смог её остановить.        Жуткие слова окатили Скорпиуса новой волной тревоги.        — Виноват! — резко отпрянув, он вырвался из рук, что его оберегали. Вскарабкался на диван, забился в противоположный угол и подтянул колени к подбородку — опять замкнулся в себе. Однако процесс запущен. Слова держались на языке, как осенние листья на веточке, готовые вот-вот сорваться. — Я не хотел этого… Она могла увидеть… А я не хотел!       Малфой замер, опасаясь, что если сделает движение к нему, то раззадорит его вновь. В метре от него пылал больно кусачий огонёк. Протянешь руку — обожжёт. Никого к себе не подпускает.        — Я не понимаю тебя, Скорпиус, — как можно спокойнее сказал Малфой. — Что она могла увидеть?       — Не скажу! — буркнул тот, когда осознал, что едва ли не проболтался о самом важном. — Не буду говорить!       Огонёк не стихал. Подступать к нему ещё опасно.       — Если не считаешь нужным делиться — настаивать не буду, но я хотел тебя поддержать. Захочешь поговорить, найдёшь меня в спальне. Уже поздно, спокойной ночи, — он впервые показал свой холод.       Встал и на полном серьёзе готов был оборвать очень важный для них разговор. Скорпиус взметнул испуганный взгляд, вонзив его ему в спину. Больше всего он боялся вновь остаться наедине со своими страхами.       — Пап, — тихонько окликнул он вслед. — Не уходи, пожалуйста. Мне очень грустно.       Скрывать свои эмоции от Скорпиуса было тяжелее всего. Внутренности сжимаются? Душа крошится? Он не почувствует этого от отца, в котором видит надёжную опору. И хоть Малфой не раз демонстрировал пример стойкости, от искреннего «не уходи, мне очень грустно» внутри что-то отлетело и больше не будет прежним.       Он вернулся и присел рядом с ним. Две стихии, больше не враждуя, слились в одну.       — Нельзя замалчивать свои переживания, — придирчиво разъяснил Малфой, видя, как Скорпиус к нему прислушивается. — Хоть кому-то от твоего молчания стало легче?       — Стало очень плохо! — признался он. — Я запутался…       — В чём?       — Я хотел сделать так, чтобы Гермиона и мама остались. Но я не знаю, что нужно делать. Из-за меня кто-то уйдёт. А я хочу, чтобы все были вместе, — слабый голос спустился до полушёпота.       — С чего ты взял, что из-за тебя кто-то уйдёт? — Малфой нахмурился в непонимании.       — Нельзя, чтобы они были вместе, — объяснил Скорпиус почти неслышно. — Если я буду играть с мамой, то уйдёт Гермиона. А если — с Гермионой, то обидится мама.       — Всё это время ты переживал, потому что не знал, кого выбрать?       — Да, я не хотел никого обидеть. Мне нравится, когда мы играем вместе.       Наступила тишина. Малфой вздохнул, устало потирая переносицу. Он ожидал услышать многое, но только не это.       — Мне казалось, ты не хочешь, чтобы рядом со мной вместо мамы была Гермиона.       Скорпиус растерянно вскинул на него взгляд.       — Это неправда. Вам нельзя расставаться. Она же тебе нравится, ты сам мне говорил. И Гермиона мне рассказывала про тебя… — нырнув в воспоминания, он понурил голову, крепче обнимая себя за колени. Тише сказал: — Пап, ты ей очень-очень нравишься. Она не врала.       Малфой едва улыбнулся, но в его глазах тут же промелькнула тень грусти. Приподняв голову Скорпиуса за подбородок, чтобы он смотрел ему в глаза, вполголоса пояснил:       — Я знаю. Врать она не умеет, сразу начинает нервничать. Ещё в школе подхватила привычку быть чересчур правильной.       Скорпиус тускло улыбнулся. Это было как затмение — такое же редкое явление. Всматриваясь в его доверчивые глаза, Малфой собрался с мыслями и добавил:       — Скорпиус, я не хотел, чтобы так вышло. Мне следовало разобраться во всём сразу, чтобы не допустить обострение твоего воображения. Ты не должен выбирать между мамой и Гермионой. Их самый большой страх — потерять тебя.       — Значит, можно играть вместе и никто не обидится? Никто не уйдёт?       — Конечно. Они переживали не меньше тебя. Боялись, что ты сделаешь выбор в пользу одной из них, но уже по-другому поводу. А всего, что ты себе надумал, можно было бы избежать.         Скорпиус поджал губы, внимательно выслушав истину, о которой недавно не подозревал. Теперь он её понял. С секунду замешкавшись, он прильнул к груди Малфоя, как к прочному щиту, что скрывает его от невзгод. Это был порыв — спонтанный и совершенно душевный. Драко приобнял его за плечи, чувствуя, как почти всё возвращается на круги своя. Как кривая полоса его жизни выравнивается. Как воздух насыщается кислородом и дышать становится на малость легче.       — Я сильно её обидел, — послышалось ломкое признание.       Малфой почувствовал, как Скорпиус прижал кулачок к холодным губам, будто от страха, что с них соскочил секрет.       — Чем обидел? — Драко прислушивался к его затруднённому дыханию. Многое, из того, что доносилось до ушей, ему не нравилось.        Тот помотал головой — не готов был сознаваться. Тогда Малфой спросил:       — Хорошо, но ты извинишься перед ней? Обещаю, что верну её обратно.       Скорпиус закивал, поверив в его незримую силу починить сломанную деталь.        — Пап, прости, что я тебя не слушался.        Малфой прикрыл глаза, коротко выдохнув через нос.       — И ты меня… За мои эмоции.

***

      Парадокс, но лечило не время, а работа.        Груда безжизненных бумаг, долгие совещания по два раза на дню, выезды на места происшествий, где было замечено использование незаконных чар, а потом сладкий чай на травах, который, к слову, в кафетерии пила только Гермиона. Приятное заключение долгого дня — одинокая тренировка в зале Аврората.        Да, любимый крепкий кофе из помолотых зёрен больше не входил в привычный рацион её дня. И совсем не потому что являлся глубоким триггером, нет. После него от высокого давления трещала голова на тренировке.       Иногда недомогание она связывала не с артериальным давлением из-за небольшой дозы кофеина в крови, а с истощением. В списке подозреваемых эта причина стояла на последнем месте. Быть такого не может. Истощение, серьёзно? Из-за чего?        Ведь это обычная регулярная тренировка в зале. Не дуэль и даже не бой. Но когда она, запыхавшаяся и взмокшая, раскидывалась на холодном полу перед манекеном, исполосованным порезами, всё-таки смирялась с выводом, что всему виной не единственная чашка кофе аж в понедельник, а её упёртость.        Сдув влажные пряди со лба резким выдохом, Гермиона глупо улыбалась, скосив взгляд на манекен. Гарри ошибся, когда нарёк этот мешок с опилками и песком «неубиваемым». Поначалу, быть может, ей так казалось: ни одно заклинание до него не долетало. А сейчас? Вон, стоит себе, пронизанный узорами от мощных ударов по-касательной. Прямые и точные атаки пока ей не поддавались, но это не расстраивало: тренировки длятся лишь вторую неделю. Ещё наверстает.        В ней до трясущихся рук проснулся азарт. Пустой зал, насыщенный запахом металлических снарядов и резины, привязал её к себе толстыми канатами и скрепил морским узлом. Гермиона охотно стала пленницей. В чопорной обстановке голых, обшарпанных стен и военных реквизитов больные мысли замолкали и становились фоном за пределом разума, как пиликающий магнитофон на заднем плане. Голова очистилась, а зудящие у горла эмоции нашли выход в ярости, сброшенной на ни в чём неповинный манекен.        Когда начинка вытекает, на её месте остаётся пустая полость. Простое ничто, ничем не заполненное. Мир кажется отчуждённым, как и ты сам, а кровь в венах — холодной, густой и медленной. Время тормозит свой ход, принося ощущение контроля над собой. И ты лежишь на твёрдом полу, спиной собирая мелкие камешки, устремляя безучастный взгляд в потолок, и позволяешь жизни тихо идти мимо тебя.        После того, как Гермиона полностью остыла и абстрагировалась от эмоций, её настиг совершенно предсказуемый вопрос — что делать дальше? Есть ли смысл бороться за то, что естественным образом отторгается? Молчание закончится, а дальше что?        Гермиона старалась рассуждать непредвзято. В уме раскидывала плюсы и минусы, как юная дошкольница, познакомившаяся с арифметикой. Представляла, как наберётся храбрости, найдёт нужные слова и где-нибудь в заснеженном сквере, под голыми ветвями лиственницы, назначит им встречу, чтобы поговорить.       Но что потом?         Минусов собралось больше.        Наученная опытом и прошлыми событиями, она посмела предположить, что с моральной точки зрения будет правильнее оставить всё, как есть, пока клубок травмирующих проблем не запутался ещё сильнее — да так, что потом им троим целыми из него не выбраться.       Возможно, решив не торопить события, они, сами того не подозревая, выбрали верное направление? Ещё не знали, но уже интуитивно чувствовали, что их история не получит продолжения?       Гермиона действительно не понимала, как можно вернуться после прямой просьбы уйти и поставить под удар не только физическое здоровье ребёнка, но и эмоциональное. Всякие методы вроде ещё раз поговорить, объяснить, понадеяться, что когда-нибудь Скорпиус свыкнется с новой жизнью, — сущая бессмыслица и проявление бессердечия и глупости. Не лезть в пекло, даже если очень хочется, даже если кажется, что без него никак, — логичный и разумный поступок.        Гермиона оттягивала момент принятия решения день ото дня. Смелости не добирало взять на себя ответственность за будущее всех их. Зато тренировалась она будни напролёт. Задыхалась от нехватки кислорода, терпела жгучую боль в груди и крепатуру в мышцах, но билась, как в последний раз, чтобы одолеть искусственного врага. Ею управляла страсть.        Обычно по выходным она не занималась, но именно в эти, последние выходные февраля, желание разгрузить голову и утомиться так, чтоб побороть бессонницу, взяло вверх над идеей проваляться весь вечер в кровати.       Министерство пустовало. Охрана на входе с угрюмым лицом выслушала легенду о забытых документах на рабочем столе и любезно пропустила в кабинет, в который Гермиона так и не дошла. Свернула на первом повороте и спустилась на лифте на предпоследний уровень. В святая святых.       Зал осветился лишь на треть — из десятка настенных факелов пламенем вспыхнул только один. Гермиона посчитала, что лучше не привлекать нежелательное внимание. В случае чего, один факел потушится быстрее, чем вереница.        Над манекеном мягко мерцал свет, выхватывая его из полумрака, будто он единственный герой под светом софита на сцене. Гермиона один на один с этой куклой, и это усиливало её желание сражаться ещё яростнее. Она смотрела в стеклянные глаза и целила палочку в каменное сердце. У неё есть цель — разорвать врага в щепки. А враг — он символичный, собирательный образ её тревог и терзаний. Одолеть его — дело принципа.        Разноцветные сферы полетели одна за другой, рассекая воздух с характерным треском хлыста. У Гермионы захватывало дух от восторга: каждый хлёсткий взмах палочкой был отточен. Мгновением позже восторг сменялся злостью — сферы лопались о прочный щит, как мыльные пузыри в воздухе.        Удар-удар-удар.       И так по кругу.        Пока не кольнуло в груди от напряжения, а вдохи не стали шершавыми, словно царапая пересохшее горло. С гулко стучащим сердцем Гермиона села на пол и привалилась к стене, откручивая бутылку с питьевой водой. Горлышко коснулось потрескавшихся губ, жадные глотки возвращали в неё жизнь.        Среди своего громкого дыхания она вдруг услышала приближающиеся шаги в коридоре. Замерла, так и не закрутив крышку. Взмах палочкой молниеносно потушил одинокий факел, и зал поглотила тьма. Стук массивной подошвы усиливался: кто-то целенаправленно шествовал прямо сюда. Либо это был разъярённый охранник, догадавшийся, что его обвели за нос; либо кто-то из верхушки, прознавший о нарушении порядка в Министерстве; либо бдительные авроры, которые после происшествия с каминной сетью стали подозревать в шпионаже всех, кого видели в неположенном месте в неположенное время, даже если это будет Гермиона Джин Грейнджер, уважаемая героиня войны. Как бы там ни было, шумиха поднимется знатная, если её застукают, а взваливать на плечи ещё одну проблему совершенно не хотелось.        Задержав дыхание, Гермиона прижалась к стене и подтянула колени к груди, будто это убережёт её от встречи с недоброжелателем или растворит в пространстве, как мантия-невидимка. Если этот кто-то ворвётся в зал и забудет зажечь факелы, скорее всего, пронесёт.        Звонкий удар ручки двери о стену заставил Гермиону крепко сдавить древко палочки и наготове выставить руку. Нечто необъяснимое внутри подсказало, что перед ней серьёзная опасность. Она распахнула губы, чтобы выкрикнуть если не оглушающее, то хотя бы атакующее, но в той стороне показался высокий чёрный силуэт. Вспыхнул яркий луч. В кромешной темноте он со скоростью света помчался в Гермиону. Она увернулась и вскрикнула от неожиданности, когда луч врезался в стену над её головой, а обжигающие искры, как тлеющие угли, посыпались на её куртку. В нос ударил отвратный запах жжёной ткани, кожа на плече запульсировала острой болью. Гермиона вскинула руку, отправляя в незнакомца ответный удар, но сфера отразилась от чьего-то щита и растворилась в воздухе, так и не достигнув цели.        — Гермиона? — по всему залу прокатился встревоженный, знакомый голос, перемежаясь со свистом растворяющегося в пространстве заклинания.        Пронеслась секунда бесконечной тишины.       — Гарри? Ты?.. — узнала его Гермиона, когда напрягла зрение. — Ты что тут делаешь?        — А ты? — от одного его щелчка вспыхнули все факелы. — Мерлин, я тебя задел?        Оправившись от потрясения, Гарри ринулся к ней, когда увидел, что Гермиона прижимает ладонь к плечу в разодранной куртке.        — Если не умышленно, то не считается, — пошутила она и неохотно отняла ладонь, когда Гарри стал суматошно щупать её руку вдоль и поперёк, проверяя, не задел ли он её ещё где.       — Ради всего святого, извини, я полный дурак, — причитал он. — Тут есть бадьян, сейчас.        Гарри понёсся к шкафам и принялся распахивать дверцы — даже тех полок, что точно не хранили в себе аптечку и мази. Сидя у стены, Гермиона с вымученной улыбкой наблюдала, как он раздувает проблему до немыслимых размеров и отчаянно пытается сделать хоть что-то. Она бы сказала, что до её свадьбы уж точно заживёт и попросила бы просто забыть прошлые две минуты, но Гарри воскликнул: «Нашёл!» и взметнул баночку бадьяна в руках так, будто отыскал последний крестраж из семи.        Подбежав обратно, он опустился на колени и взял всю работу на себя: не спрашивая разрешения, начал старательно наносить слой мази на руку, которую Гермиона освободила от рукава. Рана абсолютно некритичная — так, небольшой ожог, но мешать ему не хотелось. Возможно, размазывая охлаждающий и заживляющий бадьян по коже, он одновременно снимал с себя чувство вины за то, что чуть не покалечил дорогую ему подругу.       — Ты как здесь оказалась? Я думал, что выходные всё-таки для того, чтобы отдыхать, а не зависать в зале среди железяк. Тебе Министерства мало?        — Смотри, ещё немного и ты спишешь этот манекен по причине негодности, — она с улыбкой указала на уже родного врага в центре зала.        Гарри обернулся через плечо, но вместо того, чтобы восхититься её мастерством, запнулся и дольше обычного задержал на манекене оценивающий взгляд. Когда он вновь принялся втирать мазь, посмотрел на довольное, но усталое лицо Гермионы поверх своих очков. На его глазах отпечаталось волнение.       — Серьёзно? Ты что, каждый день здесь бываешь? — чуть тише поинтересовался он, в голосе тоже проскочила нотка беспокойства.        — Если бы приходила каждый день, уже бы свихнулась. А так, по выходным сюда не заглядываю. Только сегодня сделала исключение, — она запустила руку обратно в рукав, когда Гарри закончил оказание первой помощи. — А ты почему здесь? Что за файер представление было с порога?       Закрутив крышку, он как-то неоднозначно усмехнулся своим мыслям и плюхнулся на землю рядом с Гермионой, будто увидел смысл в том, чтобы резко поменять свои планы и просто предаться душевной болтовне в пустующем Аврорате, в окружении названных им железяк.        — Не сдержал эмоции, — признался он, хрустнув пальцем.        Теперь Гермиона обеспокоенным взглядом обвела его лицо, и впервые за встречу заметила, что он выглядел… уставшим?         — Стажёров добавили?        Сложив руки на колени, Гарри отпустил пренебрежительный смешок в сторону мелочности её предположения и покачал головой.        — Если бы все мои проблемы сводились к количеству подчинённых, ты бы никогда не видела меня не в духе.        — А что тогда? Проблемы дома? — эта причина казалось самой маловероятной, ведь в идеальных семьях мужья не уходят из дома, чтобы в выходной день ворваться в тренировочный зал и снести там всё к чертям. Гермиона предположила по принципу «тыкнула пальцем в небо».        — Джинни опять не в настроении. Я сказал, что выйду прогуляться, пока она не придёт в себя.        Гермиона подумала, что ослышалась. Или что Гарри преувеличил.       — Мы, девушки, часто хандрим по пустякам. Обычное дело, не переживай.        — Хандра — дело переменчивое, согласен. Но у нас что-то затяжное, и вряд ли это можно назвать чем-то безобидным.       — Что ты имеешь в виду? — Гермиона всерьёз озадачилась. То, что она видела в их доме, и то, что узнала от Гарри, грубо противоречило между собой.       — В последнее время мы часто спорим и не понимаем друг друга. Это началось сразу после рождения Лили. Джинни стала дёрганной, пассивной, плохо спит и мало улыбается. Конечно, это происходит не постоянно, но когда случается, я лезу на стены. Как ты поняла, это сильно отражается на наших отношениях.        — Я даже не думала, что у вас могут быть проблемы в семье, — только и пошевелила она губами, изумлённая подробностями. На нерушимых убеждениях появился скол. А дальше что, трещина? — И часто ты так уходишь «прогуляться»?        — Только когда совсем не получается взять себя в руки.       — Значит, тебе проще сбежать от проблемы, чем решить её? — спросила она, проведя любопытную аналогию со своей жизнью.       — Бегство — удел слабых. А вот умные берут время, чтобы остыть. Какой смысл решать проблему криками? Я возвращаюсь домой и первый завожу разговор, пытаюсь понять её, договориться. В крайнем случае — обнять, даже если она сопротивляется. Наверно, в наших отношениях я тот самый укротитель бури. Просто мы оба вспыльчивы, и нам нужно время, чтобы успокоиться.       Гарри делился личным, совершенно не стесняясь и не переживая о том, что подумает Гермиона. В его твёрдых словах и уверенном тоне звучала истина. Он точно знал, о чём говорил. У Гермионы же крошились идеальные, до блеска вылизанные представления об их семье и о Гарри — о самом безупречном, не сломанном Гарри Поттере. На этой стороне реальности ей было не просто комфортно, а до невозможности приятно, уютно, как дома. Она только что развенчала миф о своей печальной уникальности — о том, что у неё не как у людей. Отнюдь. С ней всё в порядке. Даже самые образцовые семьи за кулисами личной жизни хранят секреты, о которых не принято рассказывать.        Гермиона не разочаровалась из-за правды. Напротив, захотелось расспросить Гарри поподробнее. Теперь уже земного, реалистичного Гарри.        Откровенные разговоры подсвечивали уровень доверия между ними. Гермиона ценила их тёплую дружбу и бережно хранила секреты, которые он ей раскрывал.       Сгорбившись, она села поудобнее в позе лотоса.       — За время кризиса у вас не было мыслей о разводе?       Гарри на вопрос фальшиво нахмурил брови, как если бы услышал несусветную чушь.       — Никогда. Зачем их допускать, если мы дорожим семьёй?        — Тогда я не понимаю этого противоречия. Вы дорожите семьёй, но продолжаете ссориться?       Неглубоко вздохнув, Гарри прибил взгляд к своей магловской обуви, кажущейся ему уже чуждой. Тяжёлые, аврорские боты сидели на нём куда привычнее.        — Понимаешь, Гермиона, семья — это тоже работа. Банально, но это так. В ней, как и везде, бывают сложные периоды. Вы можете ссориться, спорить, обижаться друг на друга — и это нормально. Главное потом — исправить ошибки. Если оба хотят быть вместе, всё остальное пустяки. Поэтому сейчас я выдохну и пойду мириться с Джинни. Уверен, она, как обычно, уже накрывает стол к ужину, — по его лицу поползла непроизвольная улыбка. — Не хочешь присоединиться?        Если бы Гермиона глубоко не задумалась над его словами, то точно бы не растерялась и не вызвала бы к себе бдительное внимание Гарри. Ей пришлось натянуть улыбку и с опозданием возразить:       — Спасибо за приглашение, но обычно пары мирятся без посторонних.       Гарри поддержал оптимистичный тон беседы своей усмешкой, но потом вполне серьёзно спросил:       — И чем собираешься заняться этим вечером? Так и будешь выливать чувства на мой невинный манекен?       — Разве я плохо справляюсь? — она пропустила мимо ушей явный намёк.       — О нет, ты делаешь такие успехи, что тебе можно в Аврорат без переподготовки. Но, признаться, меня волнует твоё эмоциональное состояние.        — А что с ним не так? По-моему, и с состоянием, и с чувствами всё в порядке.       — Когда всё в порядке, не просыпается фанатичное желание разрушения.        Гермиона нервно хохотнула — её защитная реакция на проницательность Гарри не заставила себя ждать.       — Ты переоцениваешь мои скучные тренировки.        Она стойко охраняла запертые внутри себя переживания. Никому не позволяла о них узнать, будто это — нечто глубоко личное, что необходимо прожить самостоятельно. За всё время ей ни разу не захотелось излить душу Джинни или с бокалом эльфийского вина пожаловаться на нелёгкую судьбу бармену. Но Гарри что-то почувствовал и проанализировал причинно-следственную связь.        — У вас тоже что-то затяжное и необъяснимое? — внезапно спросил он, но прозвучало это к месту.       Объятая жёлтым светом факелов, Гермиона опустила голову, разрешив тишине ненадолго втиснуться в разговор.        — Затяжное, но объяснение этому есть: я запуталась.        — В себе?        — В том, как будет правильно. Не понимаю, что хорошо, а что плохо.       Гарри тоже мало что понимал. Однако не пытался распороть её душу, чтобы узнать больше из того, что она скрывает. Он лишь хотел помочь — искренне и бескорыстно, потому что переживал за неё.       — Эти понятия относительные, можно долго искать ответ и в итоге его не найти, — заметил он, с прищуром глядя в центр зала. — Я, к примеру, поступил правильно для себя, когда ушёл из дома. А Джинни, наверно, первое время считала меня подлецом и хотела прибить. И кто из нас прав?       — Получается, это не имеет значения. Ведь, в конце концов, вы придёте к одному.       — Именно так, — с доброй улыбкой Гарри перевёл взгляд на Гермиону. Глаза о чём-то намекали. — Мы всё равно помиримся, потому что оба этого хотим. Это сильнее всяких «правильно».        Оставив эхо важных слов после себя, Гарри поднялся на ноги и смахнул пыль со своих штанов. Гермиона не сразу заметила, что место около неё завеяло пустотой. В её голове разносились отголоски разговора, и она не обращала внимание на окружающий, вполне себе динамичный мир. Она так долго пыталась понять, что правильно, что хорошо, что наиболее уместно, и не находила ответа. Всего-то нужен был просто Гарри: похожий на неё в своих проблемах и переживаниях, объяснивший, что не существует идеалов и точных совместимостей — над своим счастьем необходимо работать.        Если что-то не получилось с первого раза — ещё не значит, что не получится никогда.       Привычный мир всколыхнулся. Кровь хлынула к сердцу, что ещё вчера оплакивало прошлое, а теперь пробудилось и забилось с новой силой.       Так зарождается надежда?        — Мне пора, Гермиона, — Гарри мягко вывел её из размышлений. — Спасибо, что выслушала. Сегодня обошлось без происшествий. Конечно, кроме…       — Забудь!       Он перемялся с ноги на ногу, что совсем не вязалось с образом уверенного аврора, и озвучил то, чего она ещё больше не ожидала от него услышать:       — Если будет желание, заходите на чай.        — Шутишь? — Гермиона несколько раз моргнула.       Её коснулась его снисходительная улыбка. Так мог улыбаться только Гарри — мягко, словно ласково гладил сестрёнку по макушке.       — Не буду скрывать, пока очень смутно представляю, как я и Малфой пьём ромашковый чай и дегустируем печенья Джинни, но… с чего-то стоит начать. Если для тебя это важно, я попробую познакомиться с ним заново.        Гермиона расхохоталась, представив себе эту нелепейшую картину. Звонкий смех разбавил послевкусие серьёзных разговоров о высоком. Гарри тоже прыснул смешком.       — Ради такого я постараюсь сделать всё, что от меня зависит. Даже если придётся затащить его к вам силой, — успокоившись, но сохраняя улыбку, сказала она.       Они тепло попрощались, оставив в памяти этот сближающий вечер со вкусом приятной грусти и взрослых выборов.       Когда они успели вырасти, что теперь даже выборы кажутся великанами, способными своей сильной рукой повлиять на ход судьбы? Гермиона ещё долго сидела в тишине и об этом думала. Свой взрослый выбор она в этот вечер сделала. 

***

      Малфой вышел из салона и хмуро оглядел потемневший из-за изморози фасад поместья, поставив ногу на перекладину авто.       Мрачный.       Нависшие грозные облака поглотили кроны башен, и в дымке густого тумана мэнор выглядел идеальной резиденцией Тёмного Лорда. Малфой побарабанил по крыше авто, смирившись с тем, что собственный дом волей-неволей будет напоминать времена войны ещё, как минимум, всю оставшуюся жизнь, и закрыл водительскую дверь. На заднем сиденье ждал Скорпиус, пальцем по стеклу обводя мэнор в большой кружок. Он, в отличие от Малфоя, возвращался сюда с удовольствием, предвкушённый встречей с бабушкой и дедом.        Он ещё не понимал тонкости отношений своего папы с его папой. И немудрено, что эти тонкости Малфой от него скрывал.       Для него бабушка — это пример доброты и заботливости, понимания и ласки. Из всех, кого он знал, только она разрешала ему играть везде, где он хочет, и со всем, чем только хочет, даже если это дорогая ей бронзовая статуэтка, доставшаяся от прапрабабушки.       А дед — это не дедушка, как бы Малфой не пытался его переучить. Дедушка — слишком мягко и простодушно. Его дед — олицетворение умеренной строгости и сдержанной, но большой-большой любви; воплощение завидной статности и благородства. Дед у него непохожий на других, но очень любимый.        Видя их такими и никак иначе, Скорпиус не подозревал, что под прочной маской безмятежности бабушка скрывала на лице глубокие тени волнения за здоровье деда и папу, который покинул мэнор скорее вынуждено и не планировал возвращаться, пока в этом запылённом месте хоть что-то не поменяется. Ему не рассказывали, что образцовый дед в своё время несколько лет отсидел в Азкабане и простудил лёгкие, а теперь, скидывая на неизбежность ситуации, отказывается от полноценного лечения. И он не подозревал, что папа, на самом деле, к деду относится достаточно холодно, тая на него обиды из-за своего отрочества и его категоричной реакции на развод с мамой.       Все они для Скорпиуса как куколки в игрушечном домике: у каждого своя придуманная роль. И не потому что это семья лицемеров, а потому что он ещё слишком мал, чтобы понять глубину их взаимоотношений. Приходится что-то приукрашивать, а где-то говорить: «Скорпиус, теперь у тебя целых две комнаты: в мэноре и этой квартире. А к бабушке и деду будем ездить в гости».        Всё это отягощало приезд в поместье, но Малфой уже давно не обращал внимание на заскоки отца и строил жизнь так, как сам того хотел, идя наперекор консервативному мнению старшего в роду. Его больше волновал пассивный образ жизни Люциуса, чем старческий бубнёж о вековых традициях и укладе жизни чистокровной семьи.        Отогнав мерзкие, как и сама погода, мысли от себя, Малфой дождался, когда Скорпиус спрыгнет с бортика машины на землю.       — А снитч будет настоящий? — раздалось снизу.        Опустив взгляд, Малфой наткнулся на комичную картину: Скорпиус согнул пальцы, сложив их в кольцо, похожее на крошечный снитч, и, поднеся руку к глазу, стал внимательно смотреть на него сквозь круглое отверстие. Ему не терпелось впервые оседлать метлу и поймать собственный золотой шарик. Всё, как и пообещал ему Малфой. После откровенного разговора Скорпиус всё-таки признался, что мечтает полетать. Поэтому, урегулировав недопонимания, Малфой на следующий день запланировал визит в поместье, где хранился весь спортивный инвентарь и уменьшенная версия «Нимбуса».       — Настоящий снитч тебе пока не по зубам, начнём с тренировочного, — ответил ему Малфой, направляясь к главным дверям мэнора по выстланной камнем дорожке.       — Ненастоящий? — Скорпиус по инерции сжал губы в ниточку, поспевая за ним. — Я хочу быть, как ты. Ты всегда ловил настоящий снитч!       — Мой первый снитч тоже был тренировочный, и я сохранил его, как трофей.        — Правда? А куда ты его положил?        — Он хранится в фамильной реликварии вместе с остальными ценными для нашей семьи вещами.        У Скорпиуса загорелись глаза, когда он услышал, что тренировочный снитч — это реликвия, и ею можно гордиться.        — А если я поймаю, ты его тоже туда положишь? — спросил он и едва не запутался в своих же ногах, поскольку всё это время неотрывно глазел на Малфоя.        — Он станет твоим, и ты сможешь распорядиться им, как тебе будет угодно. Если разрешишь забрать, положу рядом со своим.        — Да! — подпрыгнул он на ходу и удачно приземлился перед первой ступенькой. — Он тоже будет моим трофеем!        Малфой потянул слабую улыбку, но совсем не заметил, что она вышла не такой, как всегда. Искренняя, но немного напряжённая. Последний год жизни в мэноре напряжение поджидало в каждом углу.        Родные двери ждали их всё утро, чтобы в нужный момент распахнуться перед ними и показать, что им здесь очень рады. Их возвращение как редкий праздник в этом доме.       В гостеприимном жесте чувствовалось прямое участие матери.       Когда они переступили порог, из пространства выпрыгнул домой эльф, всколыхнув стены громким хлопком от молниеносной аппарации. Он радостно затрезвонил на весь холл: «Хозяин дома! Хозяин дома!», на что Малфой недовольно закатил глаза, а Скорпиус, улыбаясь во весь рот, простосердечно замахал ему ладошкой. Их поглотили аппетитные ароматы блюд из столовой, видимо, приготовленные к их приходу. На живое оповещение откликнулась Нарцисса, выпорхнув из проёма смежной с холлом комнаты. Завидев самых дорогих и любимых ей людей, она поспешила к ним. Крепко стиснула в объятиях Скорпиуса и по-матерински обняла Малфоя, после того, как он с большим уважением поцеловал её ладонь. Этот трогательный жест каждый раз напоминал ей, что она вырастила достойного мужчину.        Нарцисса прям с порога осыпала их вопросами: всё ли у них хорошо и пребывают ли они в добром здравии. Малфой ответил кратко, развеяв её тревогу. Однако вынужденная ложь до сих пор царапала душу. О том, что со Скорпиусом произошло в Рождество, знали не многие. Ради душевного равновесия Нарциссы он утаил правду и сообщил, что семейный праздник в этом году они пропустят. Нарцисса ещё долго была недовольна его спонтанным решением, недоумевая, какие дела могут быть важнее традиций, но со временем успокоила свой пыл.        — Как отец? — Малфой холодно взглянул на лестницу, уходящую на второй этаж.        — Иди к нему, Драко, он очень вас ждал, — Нарцисса нежно коснулась его плеча, обеспокоенным взглядом взывая к верному решению. — Поговори с ним, сам узнай, а мы со Скорпиусом пока заварим чай.        Его не нужно было уговаривать. Он и без того собирался подняться в покои отца, чтобы встретиться с ним, житейски поговорить и ещё раз удостовериться, что серьёзная болезнь меняет всех, кроме него, из всех категоричных людей самого яркого их представителя.        Ещё в коридоре второго этажа Малфой услышал удушливый кашель. Звуки из дальней комнаты доносились страшные: надрывное покашливание перемежалось с тихим, почти всхлипывающим бормотанием, а порой раздавался глухой скрежет, будто кто-то выплюнул трахеи и бронхи. Малфой нажал ручку двери и совсем не удивился, когда попал в зашторенную, прокуренную комнату, в спёртом воздухе которой летал табачный дым и песчинки пыли. Вместо отца он увидел состарившегося за два месяца мужика в спальных рубашке и штанах. Седина воевала с генами и пробивалась даже сквозь белёсые от природы волосы. Их семейная гордость — это мягкая, блестящая шевелюра платинового оттенка, а седые пряди, тусклые и похожие на солому, виднелись невооружённым глазом. В одной руке Люциус держал дымящуюся сигарету, а во второй — платок, в который кашлял, не успевая сделать вдох. Малфою одновременно стало и жалко его, и мерзко от увиденного.        — Выглядишь паршиво, — и это первое, что вырвалось из него с порога.       — Всё-таки есть в тебе сострадание, Драко, — прохрипел Люциус прежде, чем кашлянуть. — А я то думал — помру, так и не увидев тебя и внука в последний раз.        Люциус вдавил сигарету в пепельницу, покончив мучить лёгкие. Равнодушно проследив, как окурок извился под нажимом, словно раненная змея, Малфой двинулся к зашторенным окнам.       — Разум не лучше, — заметил он, дёрнув портьеру. — Ничего не меняется.       В комнату ворвался ослепительный луч солнца, как яд проникает в кровь — быстро и мучительно больно для жертвы. Люциус зажмурился — его глаза не привыкли к свету.        — С недавних пор я пресмыкаюсь перед колдомедиками.       Малфой рухнул в кресло и вальяжно вытянул ноги. Около него на столике стоял графин с питьевой водой. Неспешно плеща жидкость в стакан и косо поглядывая на отца, он ехидно поинтересовался:       — Серьёзно? Жить захотелось?         — Мать твоя… попросила, — сдавленно прошипел Люциус, вот-вот его задушит кашель. — Плачет каждый день.        Малфой отлевитировал один стакан ему, и Люциус принял прикрытую заботу, несмотря на то, что для смачивания горла, судя по початой бутылке на тумбе, предпочитал согревающий огневиски.       — Только слёзы матери тебя убеждают? А Скорпиус? О нём не думал?       — Тоскую каждый день. Как его здоровье?       — Стабильно хорошо, — Малфой работал на два фронта, и на каждом приходилось недоговаривать во благо общего спокойствия. Вот только сам он от своего благоденствия устал.       — Хоть он в порядке, это радует. Надеюсь, тебе хватило совести ничего ему не рассказывать? Мой внук не должен видеть меня в таком ничтожном состоянии.        — Поэтому он по-прежнему думает, что его дед в полном расцвете сил, — Малфой глотнул воды, а затем добавил от себя: — А мой отец обязан выкарабкаться.        Медля с ответом, Люциус отставил стакан на тумбу, не притронувшись к чуждой ему жидкости.       — В кои-то веке я согласен с тобой, Драко. Пока не дождусь, что ты вернёшь Асторию, уходить мне рано.       Задумавшись, Малфой отбил пальцами по стеклу только ему известный ритм, словно отыграл заключительный аккорд своей истории.       — Тогда ты станешь бессмертным, отец, — невозмутимо произнёс он и лишь потом медленно усмехнулся, ублажённый своим твёрдым «нет».       Люциус потянулся за очередной сигаретой в позолоченном портсигаре. И без того тяжёлый воздух нагрузился ожиданием грядущего недопонимания.       — В чём твоя проблема? Разве я не привил тебе правильные ценности? Ребёнок должен расти в полной семье, — он вставил сигарету между зубами и поджёг её.       — Полная — ещё не значит счастливая, — обозначил Малфой, без интереса следя за завивающимся дымом в воздухе.       — Я с твоей матерью прожил всю жизнь. А ты? Поиграл, надоело, развёлся?       — А если б мать не любил, кичился бы о совместно прожитых годах? За какие грехи этой участи желаешь мне?       В уши врезалась тишина. Уходя от ответа, Люциус глубоко затянулся, втягивая впалые щёки. Кончик сигареты зашипел, медленно истлевая. Его задумчивый взгляд застыл на полу. Выпустив дым, он неспешно покивал, как китайский болванчик.       — Да, вот так незаметно вырос мой единственный сын, что ещё раз напоминает, как быстротечна наша жизнь, — Люциус словно находился на своей волне, но, что удивительно, Драко улавливал скрытые смыслы его слов. — Раз уж ты дорос до неудобных вопросов отцу, позволь и мне отплатить тебе тем же. Будь добр, скажи, у тебя кто-то появился?       — Мне казалось, это очевидно. Я не говорил, что после развода поставлю на себе крест.       Выпуская ровную струйку дыма, Люциус никак не изменился в лице, будто услышал от домовика меню на сегодняшний день. Хотя даже эту новость он воспринимал эмоциональнее, потому что пресная овсянка уже в глотку не лезла, а её всё равно таскали сюда на завтрак, обед и ужин и услужливо ставили на прикроватную тумбу, будто другой еды в этом поместье нет.        — Конечно, всем нам тяжело без женщин. Я догадывался, что ты не жалуешь одинокую жизнь. Спутница хоть порядочная?       — Я надеялся услышать вопрос о генах и происхождении, — усмехнулся Малфой. — Неужели ты не оспоришь мой выбор ещё до того, как узнаешь, кто она?       Люциус платком собрал капли пота со лба, уставшим видом выражая смирение перед ситуацией.       — Ты знаешь, как я любил Асторию: славная девушка, и семья небезродная. Если захочешь связать свою жизнь с такой же достойной — дам своё благословение. Иначе — не рассчитывай на мою милость, — едва он закончил говорить, его сковал приступ сухого кашля — словно само тело восставало против сказанных слов, умоляя о милосердии к сыну.       — Если у нас сложится, я вас познакомлю, — подытожил Малфой, подымаясь с кресла. Неясно, смог ли Люциус расслышать его слова сквозь свой кашель. — Мы со Скорпиусом будем на заднем дворе. Выпей настойку и выходи, он ждёт вашей встречи.       Его взгляд потянулся к тумбе, где среди дымящихся окурков, бутылки с огневиски и смятых платков стояла нетронутая колбочка с пожелтевшей надписью «Эликсир Просвета» — та самая, из запасов, приготовленных ещё руками Астории.

***

      — Ты тоже будешь летать? — Скорпиус, взбудораженный предстоящими событиями, бежал за Малфоем по крыльцу заднего двора, как за уходящим поездом.       Его поразило абсолютно всё: от спортивной утеплённой формы на подтянутой фигуре Малфоя до внушительных размеров метлы в его руках с плавными изгибами и полированной поверхностью, которая блестела при дневном свете. Скорпиус впервые видел его в экипировке и не подозревал, что папа одним только видом умеет нагонять грозную уверенность и заставлять окружающих тихо благоговеть перед ним. По крайней мере, именно это испытал Скорпиус, глядя на него. Как же он жаждал быть на него похожим. Его метла значительно отличалась от метлы Малфоя: и размер поменьше, и не такая навороченная. Скорее всего, летает гораздо медленнее.        Малфой остановился на последней ступеньке и с прищуром взглянул на затянутое тучами небо, представляя, как ворвётся в густые облака и ощутит давно забытое чувство эйфории. Единственная помеха: вот-вот сорвётся снег.       Он ответил:       — Хотелось бы. Надеюсь, погода не поменяет планы.       — Ты полетишь в облака? — этот вопрос, заданный будто с затаённым сердцем, прозвучал ещё более страстно, чем первый.        Малфой снисходительно улыбнулся его пылкому интересу, спускаясь по ступенькам к просторной площадке меж пышных елей.        — Если сноровку не растерял, то да.       Вместо ожидаемого всплеска эмоций на лице Скорпиуса отразилось недовольство.        — Я с тобой хочу! — буркнул он, фирменно надув губы.        Зато Малфой заулыбался шире.       — Скорп, сначала от земли научись подниматься. Покажешь результат — через время полетишь со мной.        Скорпиус воспринял слова, как вызов. Добежав до площадки, он резво перекинул ногу через метлу, схватился обеими руками за древко и решительно посмотрел на Малфоя.       — Я готов!        — Хитро, но неверно, — уголок его губ потянулся, вырисовывая лукавую улыбку. — Ты совсем не почувствовал метлу, так не годится.        — А как почувствовать? — большие, недоумённые глазки стали его испытывать.        Малфой швырнул свою метлу на снег, чем вызвал немало вопросов у Скорпиуса. Красивая же, дорогая… Зачем с ней так? Драко выставил руку над землёй и твёрдым: «Вверх!» заставил метлу подскочить в воздухе и примагнититься к своей ладони. Плотно сомкнув пальцы вокруг древка, он отметил:       — Этому нас учили в Хогвартсе, и этому я научился раньше своих сверстников. Если и у тебя получится, значит ты без сомнений мой сын и можешь спокойно прогуливать уроки мадам Трюк.        Скорпиус потоптался на месте, не совсем понимая, что от него хотят и почему заставить метлу взмыть в воздухе — это так по-малфоевски важно.       И… кто такая эта мадам Трюк?        — Пап, я ничего не понял, — он бездумно оттянул штанину своей зелёной формы.        Малфой насмешливо улыбнулся.       — Клади метлу, дальше попробуем вместе.        Скорпиус опустил метлу на притоптанный снег и стал ждать указаний, не решаясь самостоятельно с ней взаимодействовать после того, как узнал ценность такого навыка, как полёт на метле в его юном возрасте. Всё-таки подвести папу он не хотел. А вот удивить его своими способностями — это обязательно.       Малфой напомнил последовательность действий и поправил угол наклона его ладони, контролируя технику заклинания. Первые три попытки не увенчались успехом, и он даже допустил мысль, что всё-таки отправит Скорпиуса на уроки мадам Трюк и проследит за посещением. Метла лежала на земле без признаков жизни и на уверенное, но уже заметно расстроенное: «Вверх!» не реагировала. Малфою пришлось сделать паузу, чтобы уверить его в том, что не всегда всё получается с первой попытки и нужно пробовать ещё и ещё — до тех пор, пока не случится желаемое.       К тому моменту, как они приступили вновь, поднялся ветер — не лучшее время для игр в воздухе, однако Скорпиуса уже было не остановить. Он буквально воспринял фразу «пробовать ещё и ещё» и беспрерывно заставлял метлу взлетать, не делая ни интервалов между подходами, ни передышки. Глядя на его безуспешные попытки и нарастающую злость, Малфой подумал, что его ослабший организм просто не располагает должным запасом энергии. Он почти отчаялся увидеть его триумф сегодня, но метла вдруг слабо шевельнулась, точно раненное животное, борющееся за жизнь. Скорпиус кинул удивлённый взгляд на Малфоя, но забылся и ослабил концентрацию. Метла, испустив дух, свалилась на снег.        Ему захотелось с силой её пнуть, чтоб слушалась, но вовремя прозвучали ободряющие наставления Драко, подействовавшие на него успокаивающим образом.       Тогда он попытался ещё раз, собрав всю волю, принципиальное желание и стремление быть таким же способным, как папа. Метла будто почувствовала этот дикий коктейль энергии и поддалась: она сорвалась с места и влетела в маленькую ладошку. Его пальцы плотно сомкнулись на древке, боясь отпустить своё сокровище.        Малфой в облегчении выдохнул.        Испугавшись своей долгожданной удачи, Скорпиус не проронил ни слова. Лишь резко вдохнул и замер бетонным изваянием.       — Когда метла подчиняется, важно укрепить свою власть над ней. Первый полёт — это то, что закладывает основу ваших отношений. Как направишь её в начале, так она и станет тебе служить впоследствии, — проинструктировал Малфой, величественно глядя на него с высоты своего роста. Скорпиус держал метлу обеими руками, внимательно слушая наставления.       Затем под полным присмотром он оторвался от земли на пару десятков дюймов и только тогда понял, что рассекать облака с папой — дело крайне пугающее. До неба ещё надо дорасти. А вот парить чуть выше макушки домового эльфа — не так уж скучно, как сразу казалось.        Однако метла упрямо не слушалась и не признавала маленького хозяина. Ещё и ветер изрядно мешал держать координацию. Малфой каждый раз отгонял его подступающее желание сдаться: как только видел, что руки его начинали дрожать, а губы надуваться, он напоминал ему о крохотном снитче, в котором нуждается их фамильная реликвария.        Поймать свой первый снитч для Скорпиуса являлось не просто везением, а настоящей победой над собой и обстоятельствами, символом его несгибаемого упорства. Этот золотой шарик — не просто трофей, как было у Малфоя. Это маленькая мечта, которую он уже вряд ли отпустит в сокровищницу семьи. После таких испытаний он заберёт снитч с собой, чтобы никому не отдавать.        Скорпиус почувствовал, что скоро победит, и в нём проснулась уверенность.       Он попросил Малфоя отойти от него на несколько шагов в сторону, чтобы проверить свои силы без его помощи. Когда ему удалось сделать пару успешных кругов над землёй, Скорпиус засветился от счастья и едва ли удержался верхом, перебарывая сильное желание всплеснуть руками.        Малфой выпустил снитч.        Шарик, размером чуть больше перепелиного яйца, стал вырисовывать в воздухе не хаотичные, резкие зигзаги, а плавные линии, будто скользя по волнам. Его скорость была небольшая, но этого хватило, чтобы Скорпиус чуть-чуть разогнался, неуклюже балансируя на метле, попутно стараясь догнать снитч.         Ветер усилился. Скорпиус рискнул оторвать ладонь от древка и потянулся вперёд. Снитч парил совсем близко, рискуя быть пойманным. Малфой на всякий случай перестал дышать.        Ещё немного.        Ещё чуть-чуть…       И…       Резким махом руки Скорпиус зачерпнул воздух вместе со снитчем. Не удержав равновесие из-за крутого наклона вперёд, он кубарем полетел вниз и плюхнулся носом в снег. Метла свалилась рядом, как плашмя.        Малфой на миг прикрыл глаза, не выдержав неприятного звука шлепка. Но с места не сдвинулся. Первое падение — тоже один из этапов становления и его необходимо пройти в одиночку.        — Поймал! — радостно закричал Скорпиус во весь голос.        Его ничто не смутило: ни красный нос со снежинками на кончике, ни ресницы, припорошенные снегом, ни царапинка на щеке и даже ни сугроб, в котором он утопал по колено.        — Папа! Это теперь мой снитч! Я справился! — выкарабкавшись из сугроба, он побежал к Малфою, чтобы похвастаться, но раз через раз проваливался под снег.        — Горжусь тобой, Скорп, — Драко потрепал его по макушке, когда он подбежал к нему, и не удержался от шутки: — Ты прошёл генетическую проверку. Отметишь чем-нибудь согревающим? В этом месте подают какао без пенки.       Тот поправил сползшую на глаза шапку, сдвинув её вверх.         — Не хочу, я посижу на крыльце и посмотрю, как ты летаешь в облаках.        — Со мной не полетишь? — лукаво спросил Малфой.       — Я буду охранять свой снитч, — решительно ответил Скорпиус, прижимая трофей к сердцу.       — Хорошо, дай мне буквально две минуты.        Малфой поправил кожаные перчатки, потуже затянув крепление на запястьях. Взял метлу, не раскатанную в этом году ещё ни разу, и напоследок обернулся через плечо, чтобы поймать искру восхищения в любимых глазах, придающую ему ту самую внутреннюю силу, о присутствии которой до появления Скорпиуса на свет он даже не догадывался. Однако вместо восторженного взгляда он увидел, как Скорпиус, сидя на ступеньках, трепетно баюкал в ладонях снитч и что-то ему нашёптывал, будто напевал колыбельную.       Так выглядел бриллиантик в руках истинного ценителя.        Малфой улыбнулся своим мыслям и, запрыгнув на метлу, резко оторвался от земли, оставляя за собой свист ветра. Ветви и кроны деревьев встрепенулись, скрипнув от покачивания. В лицо хлестнул шквал воздуха, мелкие кристаллики снега неприятно затарабанили по коже, заставляя задержать дыхание на время набора скорости. Грудь сдавило от непривычного ощущения скорости и большой высоты. Блаженство. Ни с чем не сравнимое чувство свободы, которого так не хватало все эти месяцы. Только в небе серьёзные проблемы превращались в крохотную пылинку, которую с лёгкостью сдувал встречный ветер.       Сощурившись, Малфой пригнулся к метле, снижая сопротивление с воздухом. Земля уже скрылась из виду, и он ворвался в плотный пух облаков.       Ничего не видно. Глаза застлала пелена.       Лучшее, что есть в полётах в облаках — вольность и огромное пространство, кажущееся безграничным. Куда ни глянь — везде бесконечная дымка.        Малфой разогнался и дёрнул метлой вверх, выписывая кульбит в небе и рассекая облака на две части. Сердце ёкнуло и подпрыгнуло к горлу. К высоте привыкнуть невозможно.        Резко накренив метлу, он понёсся вниз, набирая головокружительную скорость и собирая все кристаллики снега на своих мокрых волосах. По-прежнему ничего не видно: даже земля, мельком показавшаяся из-за облаков, размылась в глазах.        Когда туманная завеса разъехалась по обе стороны и показалась крыша мэнора, Малфой сбавил скорость и немного выровнял метлу, снижаясь безопасно для своей жизни.        Показались крыльцо и двое на нём. Оба глядели в небо. Оба смотрели на него.        Скорпиус живо тыкал пальцем в небо, а Люциус с совершенно несвойственной ему добродушной улыбкой кивал, подтверждая какие-то полные энергии слова.        Его явно хвалили и восторгались мастерством.        Метлу на всей скорости повело в сторону. Малфой вовремя среагировал, едва ли не потеряв управление. Мотнул головой, собрался.        Это странно: видеть, как отец его хвалит или, на худой конец, соглашается с одами в его честь. Малфой ни разу не слышал от него такого короткого, но нужного: «Горжусь тобой, сын», если это не являлось выгодной похвалой за принятие метки Тёмного Лорда. Глядя на Скорпиуса и свою способность выразить гордость за его успехи, Малфой ощущал себя другим, непохожим на отца. И это было главным показателем, что он в своей роли лучше, по крайней мере потому, что делает для своего сына гораздо больше, чем в детстве получал сам.        Спрыгнув с метлы, Малфой попал под эмоциональный дождь детских похвал. Скорпиус громко хлопал в ладоши, до сих пор не веря, что этот герой, спустившийся с небес, — его папа.        — Не стоит оставлять сына без присмотра, Драко, — этот укоризненный, привычно надменный голос больше не казался хриплым.       Люциус и сам выглядел собрано, безупречно статно и здраво. Бесцветные губы тронуты лёгкой ухмылкой, в глазах — уловимый блеск превосходства, а под ними — ровный тон кожи без синюшных мешков. Длинные волосы сияли на фоне ослепительно белого снега, а дополняли его образ тёмная мантия с серебряной нитью и соболиный мех на плечах. Даже в лучшие свои годы он выглядел менее живописно, чем сейчас. Похоже, микстура мгновенного оздоровления подействовала безотказно, но сколько сил он потеряет после того, как кратковременный эффект закончится? И примет ли себя настоящим после блистательного выхода?       — Деда, папа не виноват, это я хотел посмотреть, как он летает, — вклинился Скорпиус.        Малфой стянул перчатки с рук, не выражая никаких эмоций на лице. Всё же сладкие сны имеют грустную особенность заканчиваться, стоит только заземлиться. И почему с высоты показалось, что Люциус адресовал ему добродушную улыбку?       — Вряд ли ты бы порадовался эскорту из авроров в своём дворе, отец, — холодно изрёк Драко.        — Верно, в моём дворе их не уважают, — исказил губы тот, и Малфой явно услышал, кто в этом дворе настоящий хозяин.        Обмен скрытыми колкостями — уже норма, которую Малфой не желал принимать. Быть с отцом в хороших отношениях — это, пожалуй, его тайная мечта. Но всё у них как-то испорчено, по-другому, не по-людски. Взаимные попытки понять друг друга заканчивались интеллигентным спором из-за различий взглядов на эту жизнь. И даже когда они затыкали в себе голоса жизненных позиций, находилось нечто такое, что мешало им поговорить по душам. Невыносимая английская чёрствость.       А Малфой бы хотел. В какой-нибудь другой жизни хотел бы быть с отцом в хороших отношениях.

***

      Гермиона истуканом стояла у входной двери больницы и не решалась нажать на ручку.        Сегодня день планового осмотра.        Внутри — и Драко, и Скорпиус.        Тысяча мыслей и сотня эмоций медленно сводили её с ума. Как отреагирует Скорпиус? Что скажет Малфой?        Она не знала. Просто чувствовала — надо прийти, увидеть их, поговорить. Нарушить молчание. Попробовать ещё раз, как недвусмысленно посоветовал Гарри. И будь что будет.       После разговора в зале Гермиона не спала ночь. Уже без чайника на выключенной плите, дорогущей маски на лице и в мусорном ведре и открытого окна. Она попросту не сомкнула глаз и пролежала в раздумьях. Вертелась с одного бока на другой, принимая для себя важное решение — попытаться. Сомнения ещё разъедали изнутри, но теперь она обзавелась противоядием и принимала его всякий раз, когда отголоски прошлых страхов тормозили её и командовали сдаться.        Остатки больного опыта ещё заставляли её размышлять о том, что Малфой, вероятнее всего, по-прежнему зол, не понимает её решения и считает, что она ушла из-за слабости и не желает бороться за совместное будущее. Гермиона понимала его чувства — она бы тоже ощутила себя оставленной. Простила бы? Возможно. Если бы разобралась в ситуации.        Но вот Малфой…        В этот день она рисковала встретиться с его гордостью, и на этом разговор бы был окончен.        Не менее сильно волновала реакция Скорпиуса. В этом вопросе отсутствовали какие-либо предположения. Мир ребёнка неизведан — в этой мгле терялся любой взрослый.        У неё колотилось сердце, всё тело противилось этому решению, но сердце — больше нет. Жгучий мороз, обдувавший её лицо, совсем не чувствовался на коже. Руки дрожали не от холода, а от лихорадочного волнения.        Она не знала, к чему готовиться, но готовилась ко всему.        Почувствовала, что готова побороться с обстоятельствами, преградами, страхами и сомнениями. Женское счастье, о котором она мечтает, не приносят на подносе, как заказанное блюдо в ресторане. Нужно научиться готовить его самостоятельно.       С этими мыслями она нажала на ручку двери и вошла. Запах больницы — смесь антисептиков и дезинфицирующих средств — показался ей навязанным. Она так отвыкла бывать здесь. Даже мыслям запрещала посещать это место, в котором всё начиналось. За стойкой регистрации сидела незнакомая ей женщина — предыдущая девушка, видимо, сменила место работы.        За время её отсутствия будто бы поменялась обстановка, но главное осталось неизменным — какая-то часть Гермионы зашита тут надолго.        Расстояние до кабинета врача сокращалось, и вместе с тем обострялись чувства. Из-за поворота раздался мальчишеский голосок, мгновенно врезавшийся в её чуткий слух. Потом — ещё один, басовитый, выразительный, охвативший её теплотой, потому что до невозможности желанный. Гермиона резко остановилась. Прислушалась. Сердце затарабанило в груди. Она вдохнула побольше воздуха, собираясь показаться в конце коридора, но внезапно услышала женское хихиканье. Конечности обледенели, а сердце больше не тарабанило — оно выпрыгнуло, оставив на своём месте пустую дыру.       Гермиона выглянула из-за угла и увидела Скорпиуса, Драко и Асторию в другом конце коридора. Улыбчивая, Гринграсс о чём-то в шутку спорила с сыном, а Малфой, слушая эту словесную баталию, держал ладони в карманах брюк и сохранял на губах лукавую ухмылку. Гермиона знала эту эмоцию — он по-доброму ехидничал, подначивая лёгкому разговору. Они выглядели гармонично. Чёрт бы побрал эту без конца повторяющуюся мысль — как семья. Если не знать, что происходило внутри этого союза, можно было бы утверждать, что они счастливы.        Гермиона закусила внутреннюю сторону губы и скрылась за поворотом, чтобы её не заприметили.       Не время для разговора.       Нужно немного подождать.        А заодно принять противоядие от сомнений, чтобы не накручивать себя, что визит был зря.        Лучше всего ей дышалось на улице, и она ушла прочь из коридора, особо неспешно направляясь на выход, будто после увиденного не только голова забилась мусором, но и движения затруднились. В этом ненадёжном состоянии любая мелочь выбивала из равновесия, и Гермиона начинала колебаться в выборах. Покинув больницу, она осторожно спустилась по ступенькам, укрытым полурастаявшим, грязным снегом.        Впереди стояла заснеженная скамья. На ней давно никто не сидел, и она выглядела забыто и брошено, будто из всех пациентов и клиентов больницы только Малфой и Гермиона рассмотрели в ней уютное место для отдыха и ожидания.        Гермиона двинулась к излюбленному месту, как к безопасному оазису.       — Грейнджер, — но голос, прилетевший в спину, вонзился в неё неожиданно, и она оторопела. Обернулась. — Привычкам не изменяешь? Опять подслушивала?        Малфой возвышался на ступеньках, придерживая входную дверь открытой. Его непроницаемое выражение лица оттенял холодный, чуть насмешливый взгляд, намекая на скрытую иронию. Он поглумился над ней в своих мыслях и продемонстрировал это еле видной усмешкой уголком губ, вогнав её в жуткую растерянность. Точно знал, как застать врасплох. Гермиона могла поклясться, что забыла, как слова складываются в предложения, но очень хотела что-то ответить, не могла молчать и глупо хлопать глазами. Она собиралась было разомкнуть губы, как вдруг услышала:       — Гермиона!        Из глубины холла внезапно выбежал Скорпиус, пролетая под вытянутой рукой Малфоя. Он стремглав бросился вниз по ступенькам, путаясь в собственных ногах и рискуя упасть, разбить себе носик.       — Гермиона! Пожалуйста, не уходи!        Он мчался за ускользающей возможностью, чувствовал в себе силу всё исправить. Абсолютно озадаченная его реакцией, Гермиона машинально села на корточки, как делала всегда, когда он бежал ей навстречу. Если до этого она не знала, что сказать, то теперь просто не могла — губы не слушались, а ушам она не верила. Скорпиус подбежал к ней, схватил её за руку, будто намеревался останавливать её силой, если потребуется, и сорвался на жалостный, сбивчивый шёпот:       — Пожалуйста, — причитал он, как в бреду. — Не уходи от меня… Не надо… Я не хочу…       Её сердце лопнуло, как шарик от иголки. Она была не готова к этим словам. Глаза напротив заблестели от подступающих слёз, и Гермиона не понимала, что ей сделать, чтобы остановить охватившую Скорпиуса тревогу. Взгляд хаотично забегал по его лицу, ни одна эмоция не осталась незамеченной.        — Малыш, я не уйду… Обещаю тебе, не уйду, слышишь? — повторяла она, накрыв его ладошку своей ладонью. Путалась в своих и его эмоциях. — Прошу тебя, не переживай. Всё хорошо, я рядом.        Скорпиус резко выдернул руку из её хватки и прижал ладони к глазам, злостно топнув ножкой. Гермиона впервые увидела его таким — борцом с самим собой. Не укладывалось в голове, что он чувствовал. Невозможно ведь. Как в нём умещается так много чувств?        Взгляд по инерции бросился за его плечо. Гермиона по привычке искала глазами Малфоя, нуждаясь в его незримой поддержке. С нечитаемым лицом он стоял недалеко от них, всё также не вмешивался, позволяя им разобраться в чувствах самостоятельно. Безучастный зритель. Хороший актёр, который только делал вид, что внутри у него штиль.        Ещё чуть дальше, около закрытой двери, застыла Астория, сражённая неожиданным явлением — единственная, кто действительно не понимал, что происходит.        Оба, не смея пошевелиться, наблюдали за тем, как в тех бушует вихрь противоречивых эмоций и ломаются прошлые убеждения.        Гермиона осторожно попыталась отнять руки Скорпиуса от его лица.        — Расскажи мне, что происходит? — голос дрожал от переизбытка эмоций. Её глаза тоже поблёскивали от влаги, но она держалась. — Почему ты злишься?       — Ты очень хорошая, а я тебя обидел. Я сказал тебе уходить, потому что не хотел, чтобы ты видела, как я… как я плачу, — он зажевал то главное признание и опустил голову. — Прости меня, пожалуйста.       Гермиона кинула беглый взгляд на Малфоя в желании увидеть его реакцию. Она не хотела, чтобы он знал, что случилось в тот день, но Драко крепко сжал челюсти, и на скулах заиграли резкие тени, что выдало его неконтролируемое напряжение. Видимо, это признание стало для него неожиданностью.       Не отпуская рук Скорпиуса, Гермиона наклонила голову в попытке перехватить его взгляд.       — Ты ни в чём не виноват, я понимаю, что тебе было нелегко…       В ответ он бегло помотал головой, оборвав её на полуслове.       — Нет, ты ничего не понимаешь. Я тоже ничего не понимал! Я ошибался, но потом папа мне всё рассказал, — поделился он тихо-тихо, именно с ней, не поднимая блёклых глаз, укутанных мокрыми, склеившимися ресницами. — Он тоже потом тебе расскажет.       Гермиона ослабила хватку и отпустила его руки, растерянно переваривая услышанное. Взгляд вновь невольно устремился к Малфою. Он молчал, но не выглядел удивлённым — точно знал, о чём так упорно твердил Скорпиус. Их глаза на миг встретились, и в этом безмолвном обмене пронеслось столько неозвученных слов, что стало тяжело сохранять этот зрительный контакт. Почти сразу Гермиона перевела взор на Асторию. Скромная, притихшая, словно бы лишняя в этом драматичном акте. Почему-то её стало искренне жаль.        — Но почему ты заплакал? Я тебя чем-то обидела? — спросила Гермиона, по-прежнему не сумев разгадать загадку до конца.        — Ты сказала, что я — твоя маленькая мечта. Я не знал, что ты мечтала обо мне, — не дождавшись её ответа, Скорпиус полез в карман своей пуховой куртки. — У меня тоже была мечта. Я хочу подарить её тебе, чтобы у тебя было две мечты.       Он разжал пальцы, и в руке показался ярко-жёлтый снитч, идеально вмещающийся в махонькую ладошку. Прозрачные крылышки взмахнули, зажужжав, но шарик остался неподвижным.        Ритм сердца сбился, словно Скорпиус только что подарил ей весь мир и преподнёс его на ладони. Сглотнув плотный ком в горле, Гермиона сомкнула его пальчики обратно.       — Я не могу его принять. Это же твоё первое достижение.        — Я обещал сделать тебе подарок, — он раскрыл ладонь и вновь сунул шарик ей. — Папа сказал, что его снитч лежит в нашей сокровищнице, а свой я хочу подарить тебе. Я знаю, ты будешь хранить его долго-долго.        Гермиона посмотрела на Малфоя. Уже столько раз она безмолвно отправляла ему вопросы, на которые не могла ответить сама, но все они растворялись в его нарочном молчании. Ей казалось — он даёт им время, и даже если кто-то попытается им помешать, он подорвёт землю вокруг них, чтобы никто не смог вмешаться.        — Примешь? — Скорпиус притянул её взгляд к себе. Около милой родинки на щеке выделялась царапинка. — У меня уже замёрзли пальчики.        В этой до невозможности накалённой обстановке её тихий смешок показался неуместным, но Скорпиус тоже улыбнулся, разрядив их разговор. Наконец они лишились напряжения. Гермиона укрыла его руки своими ладонями, словно мягким, заботливым покровом.       — Это самый дорогой подарок, который мне делали. Спасибо, — прошептала она, задержав ладонь на его плече, так и не решившись его обнять, будто он норовил испариться от её внезапной жажды близости.        — Скорпиус, пора, мама ждёт тебя.        Гермиона замерла, услышав его низкое звучание. Голос был подобен грому в ясную погоду — такой же неожиданный предвестник перемен. Малфой сам стал тем, кто вмешался в их разговор, но сделал это в подходящий для хорошего финала момент. Он больше не мог растягивать время и наблюдать брошенную всеми Асторию, тихо ждущую у входных дверей. Она ничего не говорила, но за неё изъяснялся язык тела. Заведённые за спину руки выражали смирение перед ситуацией и полное принятие глубоких отношений Скорпиуса и Гермионы, к которым она не была готова. Плотно сомкнутые губы указывали на её готовность молчать, даже если хочется втиснуться в разговор. А проницательные глаза лишь подтверждали, что ей небезразлично то, что происходит, и она внимательно следит за их поведением и делает определённые выводы, о которых, скорее всего, никто не узнает.        Скорпиус был не намерен ослушаться папу и заставлять маму долго ждать. Он ещё раз сокрушённо взглянул на Гермиону, будто приняв участь, что этот мир — далеко не безмятежный, как в сказках, и он мог видеть её в последний раз. Поэтому очень попросил, неуверенно шагнув к ней:       — Пообещай мне, что мы ещё увидимся.       А вот Гермиона уже давно знала, что — да, этот мир не только суровый, но ещё и непредсказуемый, и не всё зависело от неё.        — Обещаю, вы скоро встретитесь, — сказал Малфой за неё, и его фраза застряла между ними троими, как кость в глотке.        — Да, обязательно увидимся, — подтвердила Гермиона с натянутой улыбкой. В ней боролись противоречия, и почти все они теперь касались неразгаданного Малфоя.        Скорпиус первый окончательно сломал преграду между ними: поверив их словам, в порыве радости он прильнул к Гермионе и обнял её, как когда-то раньше, отнимая у неё возможность засомневаться в правильности их поступка. Ей до сих пор хотелось узнать чуть больше из того, что он ей рассказал, но на секунды полного спокойствия в его объятиях она забыла, о чём тревожилась. Гермиона сомкнула вокруг него руки, крепче прижимая Скорпиуса к себе. Его волосы всё также пахли карамелькой и всё также шлейфом чужого парфюма напоминали ей о другом.        Разомкнув объятия, Гермиона вернулась в действительность. Ей бы хотелось остаться там, в сладком мире конфет и мармеладок, но Малфой и Гринграсс подошли ближе и ей пришлось подняться на ноги.       — Извините нас за сентиментальность, — заговорила она, попеременно глядя то на Драко, то на Асторию. — Я не хотела вам помешать.        — Неоднозначные у тебя формулировки, Грейнджер, — с ноткой презрения к словам ответил ей Малфой. — Астория пришла за Скорпиусом, он останется у неё до завтра.        — Да, я тоже не хотела подслушивать ваш разговор. Если вы всё решили, мы пойдём, — в словах Гринграсс звучала неловкость, будто она совершенно не желала видеть и слышать то, что произошло, но по случайным обстоятельствам у неё не было выбора.        Малфой еле видно кивнул, подсказывая ей, что им пора. Гринграсс взяла сына за руку и с натужной улыбкой попрощалась, догадавшись, что между теми двумя тоже происходит что-то, что требует разговора наедине. Скорпиус со всей душой им помахал, но напоследок взглянул на Малфоя так, точно без слов напоминал ему о чём-то и просил помощи. Драко сомкнул глаза в ответ на его умоляющий взгляд, и Скорпиус расслабился, увидев в этом жесте его согласие.        Они ушли.       Воцарилась напряжённая тишина, которая, как показалось, совсем не трогала Малфоя, пока он внимательно наблюдал, как Астория и Скорпиус уходят вдоль забора больницы и их силуэты исчезают из виду. Только Гермиона стояла, не зная, чего ждать, и терпела чувство сковывающей тревожности.        — Привет, — робко выдавила она. Так нелепо, неправильно, будто не с этого должно всё начаться.       Малфой медленно перевёл взгляд и оглядел её от макушки до пояса и обратно.       — Привет, — ответил он с ленцой и замолчал. Ждал, какие слова она подберёт следующими.