Глава 11

      Надо как-то жить.        Как-то.       Как?..       Гермиона проснулась, но глаза не открыла. Лежала на спине, вытянув руки вдоль тела, и прислушивалась к звукам в комнате, выясняя, сколько времени из жизни потратила. Час? Два? Десять?        Свет по глазам не бил. В спальне — тишина. Звуки стихли, как на кладбище.        Значит, вечер.        Может, ночь.        Не имеет значения.        Просто она помнила, что засыпала днём и в подушке прятала глаза от света, пробивающегося через зашторенные окна. Тягу к кровати не побороло даже солнце. Гермиону клонило в сон постоянно. Психика буквально выключала её, чтобы переварить травму, которую она теперь называла вслух.        Ещё утром Гермиона попыталась жить, как прежде, и сделала осторожный шаг к Скорпиусу, а уже вечером опять не видела смысла вставать. Зачем? Для чего? Куда приведут эти шаги?        Всё это бессмысленно.        И даже тянущий от голода живот — временная ошибка.        Хотелось накрыться одеялом с головой, свернуться калачиком и снова заснуть, чтобы отключить поток мыслей и тело. Она так и сделала: слабо пошевелилась, пробуя перевернуться набок и найти удобное положение. Затёкшие от нескончаемого сна мышцы отказались работать — тело набралось неподъёмной тяжестью. Гермиона всерьёз усомнилась, получится ли вообще сдвинуться?        Ей пришлось приложить немало усилий, чтобы кое-как улечься на боку. Утопив лицо в подушке, она скривилась. До того простое действие вызвало отвращение. Лучше бы лежала на спине.        Не размыкая глаз, она начала считать в уме, насильно погружая себя в сон. Но живот болезненно скручивало, и внимание заострялось там. Тогда она поджала ноги под себя, выбрав такую позу, какая бы облегчила усиливающиеся спазмы.       Всё равно не помогало.        От полного бессилия она сорвалась на выдох, с трудом разлепляя глаза. Взгляд упёрся в пустую тумбу у кровати, поглощённую темнотой комнаты. Гладкая, полированная поверхность ничем не была заставлена. Малфой за весь день не принёс ни тарелки с едой, ни, Мерлин, простого стакана с водой.        Специально.        В такие моменты она его ненавидела.        Совершенно искренне.       Гермиона возжелала заснуть ему назло. Прям так, нагло. Она зажмурила глаза и взяла под контроль дыхание, ведь помнила — правильная техника притупляет чувство голода. Обманывать себя было так же бессмысленно, как и бунтовать. Желудок резко сжимался и медленно отпускал, сворачивая пустоту в тугой узел.       Со сдавленным стоном она снова разодрала веки.        Господи, лучше бы не просыпалась…       Взгляд завис на пустой тумбе, буравя одну точку, пока в голове закреплялось неизбежное понимание: за неё никто не поест. Надо, чёрт возьми, встать и поесть, чтобы полегчало.        Надо встать…        Собираясь с этой непосильной мыслью ещё несколько минут, Гермиона лежала и ждала, когда что-нибудь изменится, когда отпустит, когда она избавится, когда небо рухнет на землю и её раздавит.        Но нет…       Надо встать.        Аккуратно оперевшись на локоть, она предельно медленно приподняла себя от подушки, экономя драгоценную энергию. Грузное тело клонило обратно, вынуждая её усомниться в своём решении, однако пустой со вчерашнего дня желудок диктовал свои условия.        Когда она еле как встала на ноги и взглянула на нагретое место, на котором только что разлагалась, кровать показалась ей раем, а скомканное одеяло — безопасным коконом. Примятая постель соблазняла вернуться в убежище, закрыть глаза и больше их не открывать.        Совсем?        Гермиона хлопнула себя по щеке, не давая пугающей — не её — мысли закрепиться.        Надо поесть.        Надо, чёрт его, как-то жить.        Шаг.       Ещё шаг.       Ручка двери.        В столовой никого. Свет везде выключен, но по полу бегали оранжевые тени от панорамного окна, заливая полкомнаты цветным маревом. За стеклом виднелся догорающий огонь на заднем дворе. И Малфой. Он сидел у раскалённого очага, вполоборота к ней, и лица видно не было. В стороне — стол, заставленный тарелками с остатками еды, под открытым, сегодня особенно звёздным небом.       Что-то давно дремлющее в её груди пробудилось и едва заметно откликнулось на вечернее умиротворение и звук потрескивающих дров.         Она направилась туда. Стеклянная дверь плавно отъехала в сторону. Малфой услышал звук и заметил Гермиону, когда она задержалась в проёме между домом и улицей, не решаясь пройти дальше. Прежде чем он успел что-то сказать, она спросила:        — Ты один? — голос раздался негромко, наложившись на шум прибоя.       Странно, но рядом с ним появилась непривычная робость. От того ли разговора, после которого смотреть ему в глаза вдруг стало неловко?       — Один.        Гермиона оглядела всю территорию, потягивая время — не знала, как завязать непринуждённый разговор.        — А Скорпиус?        — Ушёл спать полчаса назад.        Она остановила на нём взгляд, но почти сразу его опустила, лишь бы за что-то зацепиться и избежать неудобного молчания.        — Выпиваешь? — кивнула на полный стакан на подлокотнике.        Последовав за её взглядом, Малфой опустил глаза на напиток. Губы одной стороной искривились в насмешливой ухмылке.       — Если бы тыквенным соком можно было напиться, я бы вливал его в себя литрами, — он наклонил голову вбок, сохраняя усталую улыбку. — А так… Составил Скорпиусу компанию. Он искренне верит, что сок в моём стакане не уменьшается, потому что я подливаю его, когда он отворачивается.        На лице Гермионы пробилась та эмоция, когда губы рефлекторно помнят, как складываться в улыбку, но из-за нехватки сил вяло сжимаются в нитку. Не вышло. Она замолчала, совсем не зная, как побороть эту неловкость, как, чёрт возьми, сделать вид, будто ничего не происходит. Лёгкий порыв воздуха тронул её волосы, донёс слабый аромат специй до её носа, возбуждая рецепторы. Она вдохнула глубже, стремясь стать ближе к этому запаху. Прошептала:       — Вкусно пахнет…        В выражении Малфоя что-то мелькнуло, заостряя его взгляд, но не осталось надолго, рассеялось сразу, как только он поймал себя на этой реакции. Словно ничего не случилось, он поднялся с места и направился к столу.       — Да, мы немного поэкспериментировали, — подойдя, Драко снял металлическую крышку с блюда. — Рыба с фенхелем и цитрусом. Запекли на углях.        Он презентовал свой гастрономический шедевр с видом заправского шеф-повара. Гермиона немного вытянула шею, чтобы рассмотреть, но расстояние было приличным. Издалека детали ускользали, поэтому ей пришлось покинуть проём и застенчиво подойти к столу. На общей круглой тарелке оставался последний кусочек лосося с травами и дольками апельсина. Её порция. Для неё.       — Будешь? — Драко заметил интерес в её глазах, прикованных к тарелке. Заманил, как бабочку в искусно сплетённую паутину, и Гермиона не просто случайно попалась, а сама прилетела в эту ловушку.        Она кивнула, совсем не раздумывая, и Малфой, вняв ей, потянулся к кухонным щипцам на столе.       — Поухаживаю за тобой.        — Не надо, — спешно остановила Гермиона, заставив его замереть с прибором в руке. Сама от себя не ожидала нервозных ноток, подняла глаза и чуть тише добавила: — Я могу сама.        Он вгляделся в неё пристально, по-своему фиксируя произошедший в ней сдвиг. И, не прерывая этого напряжённо долгого зрительного контакта, медленно протянул ей прибор рукояткой вперёд.       — Как скажешь. 

***

      Душно.        Она проснулась вся в поту.        Не от кошмара и не от простуды.        Просто в какой-то момент под одеялом стало невыносимо. Подушка окаменела. Солнечный луч въелся в глаза. Тело ломило, страдало от неподвижности.        Гермиона откинула от себя одеяло и аккуратно приподнялась, опираясь руками о постель. Присев на краю кровати, спустила ноги. Беглым взглядом окинула комнату.       Чёртова комната.        Эти стены. Эта кровать. Это одеяло.        Сжечь бы всё без остатка.        Тумба.       Пустая тумба.       Ни тарелки, ни стакана.       Спасибо ему за это. Вот правда.       Она пойдёт и сама нальёт себе воды. Иначе обезумеет в этой клетке.        С несвойственной ей решимостью Гермиона встала с кровати, но движения по-прежнему лились вяло и заторможенно. В глазах — поволока. Спутанное сознание. Это состояние так выматывало, что кожу раздирало от желания переселиться в другое тело. Она устала, измучилась от самой себя. Дверь предстала зовущим порталом: открой, выйди, вдохни свежий воздух. Задышишь ведь.       Она вышла.       Когда за спиной щёлкнул механизм, в гостиной, за углом, что-то глухо бухнуло, как от прыжка с небольшой высоты.       — Она проснулась? Пап? Проснулась? — затрещал взбудораженный голосок.       Пол сотрясся от торопливых шлепков — они стремительно приближались. Гермиона только успела насторожиться, как вдруг — толчок. Маленькое тельце с разбегу врезалось в неё из-за угла. Руки рванулись вниз, схватившись за худенькие плечи. Она не думала — действовала инстинктивно. И лишь мгновение после, когда взгляд словил лупоглазые, насмерть перепуганные глазёнки, — осознание.        Скорпиус отскочил на два мелких шага, схватившись за свои задрожавшие пальчики. Глядел на неё неотрывно, объятый сковывающим ужасом. Не знал, куда приткнуться.        Гермиона тоже онемела. В ушах ещё гудел отзвук столкновения, колени слегка подрагивали, но не от силы удара, а от плотного соприкосновения, которого она боялась, как собственной кончины.        Он стоял перед ней босой. В льняной рубашке с короткими рукавами и в воздушных шортиках. Всполошенный, виноватый, напуганный, но искренне желающий о чём-то поделиться.        — Я нашёл все ракушки! — он протянул ладошку, показывая ей горстку. — Папа не помогал. Я сам!       А она помогала.        Давно.        В той, прошлой жизни, когда они гостили здесь в первый раз.        Ракушки звякнули друг о друга, когда Скорпиус вытянул руку ещё сильнее, пылая от желания показать их получше. Множество самых разных, но объединял их молочно-белый цвет с розоватыми прожилками. По форме почти одинаковые: закруглённые, гладкие, отполированные водой — все как на подбор. Гермиона не двигалась. Воздух в лёгких превращался в свинец. Вчерашний порыв теперь казался ей собственноручно подписанным приговором: она сама подарила ему крупицу надежды, и он, простодушно ей поверив, ждал её всё утро.        — Папа сделал вот это… — он указал на аккуратно просверленные отверстия. — А я повесил на ниточку.       Скорпиус раскрыл ладони, и каскад ракушек жемчужным потоком устремился вниз, но, вопреки законам тяжести, они не разбежались по полу, а сплелись в длинное ожерелье, приятным звоном исполнив мелодию моря.        Гермиона судорожно вдохнула. Не выдохнула. Её заворожило.       Увидев её застывший взгляд, Скорпиус рассыпался в быстрых, зажжённых объяснениях:        — Их много! Эта — потому, что ты со мной играла.        Он указал на первую ракушку. Затем — на вторую.        — Эта — потому, что ты добрая. — И ещё одна. —  А вот эта, маленькая… Она потому, что ты не ругаешься!        На четвёртой ракушке осознание обухом огрело по голове. Он распинался, перечисляя причины…        — Ты мне вот так нравишься! — ожерелье из десятков ракушек звякнуло в его руках. — Сильно-сильно!       Из десятков…       И каждая — почему она важна.        Причины, тщательно продуманные и нанизанные на длинную нить.       Очень длинную…       Гермиона отшатнулась. Её внезапность, её округлившиеся, по-настоящему потрясённые глаза больно ударили по Скорпиусу. Он захлопнул рот, рванул руки к себе и спрятал ожерелье у груди. Не отступил, но смотрел с такой боязливой настороженностью, что, казалось, подстраивал своё дыхание под её, лишь бы больше ничем не спугнуть. Глаза метались по лицу в поиске причины её маленькой смерти и не находили.        Гермиона шагнула назад.        Скорпиус сжал кулачки.        Шаг.        Ещё шаг.        Путаясь в движениях, она развернулась и, не с первого раза схватив ручку, скрылась за дверью спальни. Трусливо сбежала в безопасную, но гниющую капсулу. Своими же руками туже затянула петлю на шее и позволила этой верёвке опять себя утащить.        А Скорпиус остался — тонкая граница между двумя мирами, которую она не смогла перейти. 

***

      Тик. Так.       Тик.        Так.       Ти…        Она схватилась за голову, придавив виски.        Комната не приняла её обратно. Перемолола на входе.        Ритмичный стук часов разрастался, превращаясь в грохот обвала. Оглушительный рокот стрелок пульсировал в голове. Воздух висел сухой, до удушья перегретый — ещё хуже, чем до выхода. Гермиона стояла у двери и не знала, куда себя деть. Куда, чёрт возьми, спрятаться от самой себя?        Руки упали мёртвым грузом в такт рваному выдоху, который больше походил на всхлип. Из неё вытекла последняя жизнь.        Она смотрела в одну точку. В небольшую зазубрину на поверхности двери.        По ту сторону тихо. Он перестал говорить. Замолчал из-за неё.        Гермиона зажмурилась.       Он же… ждал.        В памяти всплыл мягкий перестук ракушек, его горящие надеждой глаза, заглядывающие ей прямо в душу, его неуверенно протянутые руки, дрожащие под тяжестью этого морского дара, словно он предлагал ей не ракушки, а собственное бьющееся сердце на ладонях.        Тик.       Так.       Тик…        Невыносимо.        Здесь стало мучительнее, чем снаружи.        Гермиона схватилась за ручку двери и дёрнула. Вышла, пока не оказалось слишком поздно. 

***

      Другая дверь и другая зазубрина, а взгляд — один и тот же. Замученный. Из-за всего, что происходило. Из-за самой себя.       Она стояла и не решалась войти. Пальцы держались на металлической ручке, и на третий раз — плотно. Уже не было того метания, минутой назад заставляющего разворачиваться и отступать, а потом снова возвращаться. Она уже знала — всё равно войдёт. Вопрос времени. Надо всего лишь пересилить себя.        Это простое движение — открыть дверь и войти — было сравнимо с первым шагом ребёнка. Всем остальным — естественно и легко, а ей давалось с титаническим трудом.        Нужно шагнуть. Удержаться. Не плюхнуться на колени.         Или…        Лучше не медлить, а сразу неуклюже разогнаться, неваляшкой раскачиваясь из стороны в сторону, просто потому что упасть — страшнее.        Гермиона постучала. Три коротких, несмелых удара легли на дверь. В ту же минуту из-за неё донеслась нежная, как колокольчик, детская трель:        — Войдите.        Она едва расслышала голос, выхватив его из глубины комнаты. Он прозвучал неуверенно тихо и в то же время не по годам серьёзно.       Осторожно толкнув дверь, Гермиона задержала дыхание, как перед надвигающейся волной. Детская утопала в солнечных лучах, таких ярких, что на мгновение ослепило глаза. Свет непроглядно наполнял комнату, лился отовсюду, и в этом свечении — его силуэт. Скорпиус сидел на кровати, свесив ноги, не доставая до пола. На коленях — замок из ладошек. Отдельные непослушные волоски на макушке топырились во все стороны. Одинокий, он тонул в белом свете, как ангел, брошенный небесами.         Когда глаза привыкли к яркости, Гермиона просканировала комнату беглым взглядом, подмечая детали: ожерелье из ракушек лежало рядом со Скорпиусом, на краю кровати, игрушки спрятаны в коробке, а новые, разноцветные карандаши стояли в стаканчике идеально острым грифелем вверх. Нетронутые.       Она поджала губы, медленно выходя из-за двери.        — Можно? — так тихо, что ни одна пылинка в воздухе не всколыхнулась.        Голос подвёл Скорпиуса, и он просто кивнул. Жест получился рваным и скомканным — он споткнулся о собственную неуверенность.         Тем не менее, Гермиона вошла. Шаги не издавали ни звука — настолько были осторожными. Каждый — как по минному полю. Она добралась до кровати и, запнувшись, один за одним промотав сомнения, всё же присела рядом. Постель слегка промялась, и сбоку послышался знакомый перестук, полоснувший по живому…       По привычке отдаляться Скорпиус заёрзал в сторону, давая ей больше места, но Гермиона остановила. Сама не поняла, как это вышло. Она накрыла его ладонь своей ладонью, и это импульсивное касание снова ударило по нему, как хлыст, который он вытерпел. Скорпиус вскинул глаза, но руку не убрал. Убрала Гермиона.         Быстро и стыдливо.        Она собрала руки на своих коленях и увела глаза, скрываясь от его недоумённого, пытливого взгляда, в котором опять вспыхнула тусклая искра надежды. Но Гермиона ничего не могла ему дать и от этого страдала. Она знала, что будет непросто, но всё равно пришла. Всё равно сидела рядом, заставляя себя раскрыть губы. Ибо если нет — она проиграла. Окончательно проиграла в этой страшной войне за саму себя.        — У папы скоро день рождения… — затяжная тишина наконец качнулась от её голоса. — Помнишь?        Новость ужалила. Скорпиус спрыгнул с кровати с вылупленными глазами. Сбоку снова раздалось мелодичное звяканье. Он подступил к ней, позабыв о всех негласных правилах дистанции, потому что посмотреть ей в глаза, которые его избегали, стало жизненно важно.        — Нет… Я не знал… — сбивчиво вымолвил он, и его взгляд взмолил о помощи. — А у меня… у меня нет для него подарка…        На её губах дрогнуло подобие улыбки — что-то болезненно понимающее.       — У меня тоже…        В глубине его глаз всё необратимо распалось.        — У папы не будет подарка?.. — он еле сдерживал дрожащие уголки губ, не давая им рухнуть. — А мне он всегда дарит подарки… Просто так… Не на день рождения…       — Нет, нет... Обязательно будет… Я хотела… — начала она и замолчала. В горло вонзился осколок.       Скорпиус распахнул глаза чуть шире, затаённо ожидая продолжения. Боялся нарушить тишину даже вдохом. Одно неверное движение — и всё посыпется. Он знал. Он много раз из-за неё падал.        Гермиона сжала свои ладони. Мысленно зажмурила глаз, закончила:       — Хотела, чтобы мы вместе что-нибудь придумали.        Тишина.        Долгая.       Скорпиус распахнул рот. Несколько секунд смотрел на неё с неверием.       — Вместе? — протянул шёпотом. Осмыслил. Энтузиазм захлестнул его моментально. — Я его нарисую!        Он сорвался с места, убегая к письменному столу, на котором чистые листы лежали стопочкой. Гермиона проследила за ним — и только за ним,— опасаясь, что если посмотрит чуть правее, увидит это снова. На границе зрения белело то самое, светлое и длинное.       Покружив у карандашей всего ничего, Скорпиус резко остановился, сжимая в ладошах всякие принадлежности. Идеи одна за другой сыпались на него, не давая покоя.       — Или… или подарю свою любимую игрушку! — воскликнул он, бросая карандаши и бумагу.        Скорпиус лепетал, сбиваясь, не переводя дыхания — в два счёта сменил мысль, а Гермиона всё ещё держалась за первую.       Маленький неуправляемый хаос.       Всего секунда — и он уже рылся в ящике, вытаскивая на свободу самодельные игрушки, бумажные фигурки и карточки с животными, подаренные Джеймсом. Перерывал содержимое вверх дном. Искал самое любимое. Самое ценное. Самое…        Снова остановился. Снова резко.       Обернулся к ней, топчась на месте. Глаза затопило таким щемящим разочарованием, что у Гермионы прострельнуло коротким спазмом в груди. В набежавшей тишине, казалось, вот-вот снова тихо звякнет. И этого звука она боялась больше всего.        — Но папа не играет в игрушки… — проронил Скорпиус. — Он уже большой…        Какое красивое слово «папа». И как бесконечно ему подходит.        Крутить бы слово на языке и представлять только его, только его…       Скорпиус уже стоял перед ней, а Гермиона только перевела взгляд со стола, не успевая за его молниеносным передвижением. А потом, всего на мгновение — глаза в сторону, на ожерелье на смятой простыне. Глянула и тут же убрала взгляд. Обожгло.       — Мы можем испечь папе торт, — предложила она, едва вороча пересохшим языком во рту.        — Торт? — он загорелся этой идеей, но запал испарился так же быстро, как и возник. От рывка ввысь до падения в пустоту была всего секунда. — Я не умею делать торт…        И она не умеет. Всё, что осталось от неё прошлой, — небольшая связка воспоминаний, которую она несёт через плечо, как бремя. А в новой жизни — пустота, бескрайнее ничто, в котором ей придётся учить себя заново.        Например, как взбить белок до устойчивых пиков, замешать тесто нужной консистенции и не переборщить с корицей.        Она не знала, получится ли.  И думала вовсе не о торте. 

***

      Она стояла под струёй воды, запрокинув голову.        Тяжёлые капли били по глазам и стекали по щекам, шее, ключицам, как растопленное масло. Это всегда было пыткой: шипящий звук воды, замкнутое пространство и её обнажённое тело в самом честном проявлении. Оно ни разу не попросило у неё прощения за то, что не смогло. Ни разу не изменилось под слоями свитеров и рубашек. Оно осталось неизменным.       Её тело.        Навсегда только её.        Сегодня она чувствовала каждую каплю на своей коже, каждую дорожку, вычерченную водой, то, как менялась температура — от горячей до терпимо тёплой, — и следила. Только телом, не открывая глаз. Вязкие потоки скользили по изгибам, по животу и ногам, настойчиво домогаясь. Струи вонзались во все впадинки и линии, к которым она так долго не прикасалась взглядом. Вода делала своё дело, больше не позволяя ей прятаться. А Гермиона и не сбегала. Хотела понять: каково это — остаться в этом теле навсегда?       Раньше она бы потянулась к мочалке и стала бы скрести до покраснения кожи, счёсывая слой, который не про неё. Первое время она так и делала, доводя кожу до критически сухого состояния. Но это не сработало. Слой никуда не делся и продолжил жить с телом. Как и всё, что она возненавидела в себе, продолжало существовать, независимо от того, хотела она этого или нет.        С глубоким выдохом Гермиона ладонями согнала воду с глаз и медленно опустила взгляд. Её тело. Её испорченное тело. Блестящие в тусклом свете бёдра, похудевшие, но тяжёлые. Мелкие пальцы ног и короткие ногти, обделённые каким-либо лаковым покрытием. Гермиона вытянула руки. Иссохшие пальцы. Тонкие запястья. Вода била по ладоням, и казалось — от малейшего давления они переломятся у основания. Она вела взглядом по костлявым ногам, несуразно выпирающим косточкам на бёдрах, впалому животу и не узнавала. Тело было чужим и в то же время безусловно своим. Она рассматривала и запоминала. Мокрые пряди спадали на лицо, колыхались перед глазами, заграждая обзор, но она не отводила взгляд. И это было подвигом — видеть, осознавать, не сопротивляться.       Одна крупная капля на теле выбилась из общего потока и сорвалась по бедру вниз. Гермиона заметила. Частичка воды неровно катилась по коже, то останавливаясь, то ускоряя движение, приковывая её взгляд к себе.       Что-то в этом было… странно притягательное. Не сама кожа, нет. А то, как по ней двигалась вода.       Капля снова замедлилась, зацепившись за едва заметный изгиб. Гермиона поймала себя на том, что ждёт, куда она двинется дальше. Но крупинка воды застыла чуть выше колена и не убегала. Её бы подтолкнуть и направить, заставить покатиться. Гермиона протянула руку. Ближе. Ещё ближе. Капля скользнула вниз и исчезла, когда кончики пальцев наконец коснулись кожи.         Тёплой.       Скользкой.       Гермиона запнулась. Пальцы легли неловко, не зная, что делать дальше. Медленно, через силу, она провела по тому месту, где только что прошла вода. Ничего не произошло. Кожа не стала неприятнее, не вызвала отвращения сильнее, чем обычно. Осталась гладкой и влажной. Осталась её. И останется такой всегда.        Вода продолжала стекать вниз, но Гермиона впервые за долгое время не чувствовала, что пытается смыть саму себя.

***

      Последняя пометка в дневнике — его почерком.        Ты так тихо дышишь, когда спишь.        После этой строчки пролегли пустые полосы. С тех пор она ничего не записывала. Сперва не хотела перекрывать его заметку, сочтя её до трепета романтичной, потом — отложила блокнот и забыла, втянувшись в круговорот медицинского обследования. Так и осталось: красивая фраза, выцарапанная полусухим пером, — как эхо из прошлой жизни.        «Я снова его открыла. Не знаю, что буду писать. Но пока так».        У неё тоже случался рецидив. Порой, проснувшись утром, — даже не среди ночи, когда, казалось бы, должно накрывать, — она терпела слепящие лучи солнца на лице и не хотела шевелиться. Из открытого окна доносился солоноватый запах моря, тянулся лёгкий аромат цветущих растений и слышались громкие крики чаек, взмывших над землёй. За стеклом сияло такой нестерпимой синью, что всё выглядело какой-то декорацией, особенно после дождливого, бесцветного Лондона. И вроде бы вот оно — вставай, иди, пытайся. Но в душе разила чернота.        «Больно».       Чаще всего она себя принуждала, потому что тело требовало энергии, а прикроватная тумба изо дня в день пустовала.       На Драко она больше не злилась, понимала. И, наверно, делала бы также.        «Встала, поела. В спальню не вернулась. Долго сидела в гостиной».        Драко и Скорпиус всё чаще пропадали на улице. Когда она лежала в спальне, где-то вдалеке периодически слышала свист воздуха и озорные возгласы, доносящиеся через приоткрытое окно. А если выходила за стаканом воды, видела их яркие силуэты, двумя зелёными пятнами проступающими через стекло. У них даже форма одного цвета. Обоим к лицу, но на Драко сидела иначе: с метлой в руке он был похож на себя из Хогвартса. Только взгляд… теплее. Теперь рядом с ним его крошечное отражение. С такой же метлой в руке, но поменьше.        Она буквально залипала на них. С затаённым дыханием следила, как доверительно они общаются. Стекло разделяло их физически, но настоящей пропастью был её страх.       Она его честно признавала, не пытаясь найти себе глупые оправдания.       «Выходила из комнаты. Ужинали вместе. Скорпиус что-то быстро рассказывал. Я слушала, но не всё понимала».        Как необычно создавать традиции. Тем более, если раньше они являлись абсолютно повседневной и естественной частью дня. Ужинать вместе. В культуре общества традиции стараются соблюдать и чтить. Стараются — ключевое слово. Гермиона тоже старалась. Вместо того, чтобы закрыться в спальне после заката, она выходила на задний дворик, где по вечерам стоял аромат костра, переплетающийся с запахами жареного мяса или овощей. Скорпиус носился вокруг Драко, путаясь у него под ногами, мешая и одновременно помогая. Он всё время что-то спрашивал, перебивал сам себя, тянулся к его рукам, к тарелкам, к огню — и Драко терпел, местами спокойно поправлял его с тонкой, понимающей улыбкой. Таким активным в присутствии Гермионы Скорпиус не был давно. А она слушала обрывки их разговоров, не вклиниваясь своим словом, и ловила себя на том, что остаётся. Пускай так — молчаливо и наблюдательно, но остаётся.        «Он подумал, что мне легче. Ночью придвинулся и коснулся плеча. Скорее всего, проверял. Сердце давно так не стучало. Я не отстранилась. Не захотела. Но и разговаривать сил не было. Притворилась, что сплю».        И чуть ниже, мелко: «Прости».        Кровать больше не тянула. Возник обратный эффект: иной раз сон не приходил совсем. Драко тоже спал плохо. Или не показывал, что не спит вообще. Она подолгу лежала на боку с открытыми глазами, прислушиваясь к его поверхностному дыханию за спиной. Мыслей было много, и все они только усугубляли её шаткое состояние. Когда казалось, что рой разъедал изнутри, она находила способ отвлекаться — ещё недавно бездействовала, но теперь чувствовала необходимость вмешаться. Спасательным кругом внезапно выступила книга по астматическому исследованию, которую Гермиона когда-то начала читать здесь же, но отложила. В ней она почерпнула достаточно знаний о том, как поддерживать стабильное состояние, а затем… перенесла их в реальность.        В течение дня она занималась со Скорпиусом в гостиной, следуя рекомендациям врача: дыхательные практики, контроль ритма, техники расслабления. Осторожность в каждом движении стала рефлексом: она не касалась его и не подсаживалась близко, сохраняя комфортную дистанцию. Гермиона цеплялась за эти занятия как за спасение: пока считала чужие вдохи и выдохи, ей не приходилось разбираться с собственными. Скорпиус охотно шёл на контакт, включался в процесс без сопротивления, но тоже сохранял осторожность: его взгляд постоянно возвращался к Гермионе, чтобы проверить настроение. Оба ощущали напряжённость, но сидели друг напротив друга, будто ничего не происходит.        Малфой часто заставал их наедине. Не встревал, кидал мимолётный взгляд и уходил. О чём думал — непонятно, но что-то в нём поменялось.        «Сегодня посмотрела внимательнее. Он выглядит уставшим. Всё время о чём-то думает. Раньше такого не было. Или я только сейчас заметила…».       Огонь негромко потрескивал, роняя живые искры в глубину её зрачков. Она сжимала в ладонях кружку с остывшим чаем, но всё её внимание было приковано к Скорпиусу и Драко. Они, как и всегда, отвечали за ужин.       Скорпиус снова мельтешил под ногами, требуя доверить ему тарелку раза в два больше собственной головы — хотел самостоятельно поставить в центр стола и хвастаться, что он сам всё это приготовил. Драко сдался не сразу. В первую очередь подавил в себе желание сделать выговор о его манерах и только потом позволил взять, но подстраховал ладонями с обеих сторон. С глухим стуком блюдо, накренившись, неуклюже приземлилось на стол. Что-то всё-таки ускользнуло из тарелки. Скорпиус, впрочем, сделал вид, что именно так и было задумано. Такова художественная задумка.        Гермиона сидела у огня и незаметно наблюдала. Не уходила. В густом аромате дыма и пряных специй рождалось ощущение абсолютного дома, и это было самое тоскливое чувство, что ей довелось испытать.        Дом, который она сама у себя отняла.       «Господи, как же хочется жить». 

***

      Поставив точку, Гермиона прикрыла блокнот и подняла глаза.        Тёмная фигура на террасе стояла у перил всё также неподвижно. А вот дым клубился вверх нескончаемо.       Какая по счёту сигарета?        Вторая? Третья?       Сидя на кровати, она подглядывала за ним через открытую дверь. Прямая спина, расслабленные пальцы, еле сжимающие тлеющую сигарету, и неслучайная молчаливость, в которой точно было что-то, чему Гермиона ещё не нашла объяснение. Пока она записывала в дневник, он выкурил, наверно, две сигареты подряд. Даже здесь, в спальне, её настиг этот удушливый запах. И хоть Драко притворялся, что ничего не происходит, а сигарета на террасе в час ночи — это просто тяга, Гермиона всё видела: его задумчивость, количество окурков в пепельнице и зависание в моменте. Он о чём-то рассуждал, и это что-то затягивало его вглубь себя.        Выдохнув вниз, Малфой затушил окурок в пепельнице и направился обратно. Гермиона держала его взглядом, чувствуя, что он совсем не собирается ложиться спать. Как только он появился в спальне, небрежно бросил пачку на тумбу и на этом не остановился, молча пошёл к двери, не взглянув на Гермиону. Она хотела что-то прочитать на его лице, но там — непроницаемая маска.        — Драко, расскажи мне… — слетело с языка ему вслед.       Замедляя шаг, он неохотно задержался посреди комнаты и обернулся.       — Что?       — Я вижу, что что-то тебя беспокоит особенно сильно. Что именно?       Малфой смерил её пристальным взглядом, решая, говорить или нет.        — Всё, — отпустил с усталой усмешкой.        И всё-таки нет, не сказал.        Но и не двинулся. Глаза не отвёл.        Он не просто смотрел. Взгляд внимательно ощупал её лицо, а затем скользнул вниз, куда-то к её запястью, спрятанному под рукавом кофты. Гермиона неловко натянула рукав по самые пальцы, прячась от его глаз. Малфой задержался на её руках ещё мгновение, и на этом, как она подумала, всё закончилось, потому что потом он молча пошёл дальше, не продолжая разговор. Однако его путь был не к двери, а к шкафу. Затаившись в ожидании, Гермиона проследила, как он что-то вынул из кармана пиджака и направился к ней. Стоило ему присесть рядом, её спина приобрела ломкую прямоту, а пальцы непроизвольно сжались на одеяле. Она правда не знала, чего ждать.       — Давно хотел подарить, — в его ладони — чёрная коробочка. — Искал подходящий момент, но сейчас понял — его нет.        Перед ней открылась крышка, и Гермиона замерла на полувдохе. На бархатной подложке поблёскивал тонкий браслет, цепляя тусклые отблески единственной лампы.       Плечи обмякли.       Вот оно что…       Почему-то ей казалось, что Малфой всегда дарит эффектно: заявляет, вручает, поражает стоимостью. Не так — в сонном полумраке, среди сбитой постели, по-домашнему просто и с усталостью, залегшей в самую глубь глаз. Во всей этой простоте неприлично дорогой браслет утратил для неё свою стоимость. В нём появилось нечто важнее цифр и галеонов, то, что не купишь ни за какие деньги, — отражение его желания увидеть её улыбку.         Гермиона робко тронула браслет подушечками пальцев, завороженная не столько блеском и видом, сколько смыслом, который нашла.        — Красиво, — шепнула она и после этого нерешительно подняла глаза. — Наденешь?       Рукав медленно пополз вверх, оголяя её запястье и вместе с тем — какую-то часть неё самой, решившую именно здесь и сейчас ему открыться. Она пригласила, хоть и колебалась. Малфой проследил за её движением до самого конца, до того момента, как манжет плотно надвинулся на предплечье и остановился. Кожа на запястье просвечивала сплетение тонких, голубоватых вен, похожих на прожилки на холодном мраморе.       — Красиво, — согласился он, устремляя взгляд на её глаза, но она сразу же их опустила.        От него зависело всё. Он это понимал. Казалось бы, она просто обнажила перед ним руку, но он оценил этот жест как нечто бесценное. Она без условий подарила ему всё своё доверие, и он поклялся себе эту веру не разрушить.        Браслет невесомо лёг на запястье. Застёжка сомкнулась. Малфой не спешил убирать руку и разрывать лёгкое касание. Он держал её кисть в своей ладони, нежно оглаживая тонкую цепочку большим пальцем. С виду — любовался тем, как украшение подошло её руке, но по правде — нет, ловил момент.         — Спасибо, — чуть слышно проговорила она, но руку тоже… задержала.        Не выпустила, как только всё закончилось, не убрала, не спрятала. Оставила в его руке, наблюдая за тем, как его палец мягко плывёт туда-сюда, туда-сюда, подбирая какой-то особый ключик. Она смотрела вниз, но чувствовала его внимательный взгляд на ресницах и, кажется… гораздо ниже, — на груди. Там, где отслеживалось её дыхание. Вполне себе ровное, спокойное, осторожное.        Она принимала.       Тогда его пальцы рискнули подняться выше. Они аккуратно поплелись от запястья к изгибу её руки, готовые остановиться в любой момент, если ей станет некомфортно. Малфой смотрел не на руку — на неё. На ощупь прокладывал дорожку по её коже. Уловив его касание выше, Гермиона сбилась со вдоха. Напряглась. Он заметил, остановился, но пальцы не убрал. Дал ей время привыкнуть, вспомнить его прикосновения. Он балансировал на тончайшем лезвии, где один неосторожный шаг — и всё сорвётся. Одно настойчивое касание — и он спугнёт её. Его взгляд, не отрывающийся от её лица, считал реакцию: она задышала ртом, чуть быстрее заморгала, глядя вниз, но не отпрянула.        Нет.       Нет…       Пальцы на её обнажённой коже не двигались. Он ждал ответного шага. Даже если маленького, даже если совсем незаметного — он поймёт, впитает, продолжит.        Горло нервно дёрнулось. Гермиона сглотнула, следя за его ленивыми пальцами на себе. Малфой отдал ей полную власть, и лишь от неё зависело, уйдёт он или останется. А её рвало на части. Такое простое, когда-то совершенно естественное прикосновение, которое в обычной жизни и не всегда замечаешь, сейчас — её испытание.       Уйти или остаться?       Уйти?       Остаться?..       Она ответила…       Медленно развернула руку, подставляя внутреннюю сторону. Здесь кожа чувствительнее в несколько раз.       Доля секунды.        Он осознал.       Продолжил.       Линия, выведенная кончиками его пальцев, снова потянулась вверх по открытой коже. Гермиона ловила каждое его выверенное движение, каждую заминку, каждый пройденный дюйм, пока собственная восприимчивость не заставила её внутренне пошатнуться.       Тело отзывалось.       Само.       Это обернулось в откровение.        Она позволила ему вести дальше, чтобы прислушаться к себе и понять, действительно ли это происходит. Ощущения были явными: лёгкое покалывание под кожей. Так странно. То же, что и отойти после долгой анестезии: не чувствуешь, не чувствуешь, не чувствуешь, но потом — раз, и момент блёклого осознания: это что-то ещё живо и просыпается. Без твоего участия. Возвращается на своё место, потому что оно там было всегда.        Малфой достиг края тугого манжета и остановился. Мягко посмотрел на неё исподлобья. Она подняла глаза вслед за ним. Взгляды сплелись.       Время — на паузу.       Тишина растянулась, застывая вязким киселём. Они изучали друг друга. Он — с настороженным вниманием, она — с замиранием сердца, страшась неизвестности.  Он видел, как она боролась, и сам боролся с собой, чтобы по глупости не оплошать. Его взгляд безмолвно спрашивал: «Можно?».       Диалог без слов.        Разговор без единого звука.       В её глазах всплыл ответ. Робкое согласие.        Гермиона не думала. Потому что если думать — сомнения откатят назад. Она почувствовала, как колено укрывает крепкая ладонь. Всё тело на мгновение собралось, но почти сразу отпустило напряжение. Одна часть неё сопротивлялась, другая — стремилась жить. Она заставляла себя поверить, что достойна чувствовать.        Себя и его.        Его.        Она накрыла его ладонь своей рукой, соприкасаясь кожей не плотно, не требуя от себя полной уверенности. Дрожь, которую она так пыталась унять, всё же прорвалась к самым кончикам пальцев. Она сжала руку, обхватывая его ладонь покрепче, ощущая полный, горячий контакт тел.        Гермиона взглянула на него, желая понять: чувствует ли он то же, что и она?       Он встретил её глаза.       Они сидели друг напротив друга, соприкасаясь в руках и теперь уже — во взглядах. Каждый смотрел и видел своё, и в то же время в глазах обоих — одно и тоже: ожидание и внимательность. Они не спешили, не рвались друг к другу, не давили. Смотрели. Секунды тянулись плавно, и время замедлялось, пока не остановилось полностью, тёмным стоп-кадром, в котором только он, она и их глаза. Ничего не происходило — и происходило всё. От немого общения до аккуратной проверки, кто что будет делать дальше.        Но дальше — ничего.        Он держал её взглядом, не давая отвести глаза, но она и сама добровольно тонула в этой глубине. В преломленном свете лампы его черты, выделенные пятнами теней, заострились. Скулы — глубже, подбородок — чётче, глаза — темнее. Красивый. Мерлин, до чего же он красивый…        Она снова с ним знакомилась. Здесь, в новой жизни, в которой выделила ему особое место.        Податься вперёд — было не импульсом, а десять раз обдуманным, вымученным решением. Когда она подсела чуть ближе, неловко заёрзав по постели, он не шелохнулся, и лицо его не изменилось. Взгляд как был на её глазах, так и остался там. Ни дюйма в сторону.        Время замерло, чтобы в следующую секунду столкнуть её в бездну.       Темнота.       Одно ощущение: губы осторожно сомкнулись на его губах.       Гермиона потеряла связь с собой. Она не помнила, как преодолела разделяющее их расстояние, не услышала, как при этом резко вдохнула через рот, не поняла, скрипнула ли кровать. Она осознала сам факт: губы уже на его губах и не двигаются. Все чувства, кроме одного, просто онемели. Это случилось. От потряхивающего понимания она неровно выдохнула через нос, обдавая горячим потоком его неподвижные губы.        Малфой задержался так, в её стеснительном, неумелом поцелуе, напоминающем первый поцелуй в юности, где-то в тёмных закутках коридоров Хогвартса. Драко не рванулся навстречу, не обрушился на её губы в попытке высечь огонь, но он ощутимо сдавил её колено, где всё ещё лежала его ладонь, и тоже выдохнул, плавно, не скрывая своего наслаждения.         Гермиона почти сразу отстранилась. Едва ощутимое слияние губ, секундная задержка — и всё. Это уже огромный шаг. Сердце и так колотилось в гортани. В ладонях проступила холодная испарина. Неровно дыша, она пробежала рассеянным взглядом по прикрытым глазам Малфоя. Он не открыл их сразу, зависнув в ускользающем моменте, когда она была так близко. Но его ладонь, касающаяся манжета, скользнула по её плечу, по мягким, кашемировым складкам, поднимаясь всё выше и выше. Он медленно открыл глаза, выныривая из густой неги, и нежно сомкнул пальцы на подбородке. Наклонился. Краткая пауза на вдохе — проверка на согласие. Ему нужно было убедиться — она тоже хочет. Гермиона ответила без слов: прикрыла веки, и губы, всё ещё помнившие первый поцелуй, дрогнули в безмолвном призыве. Она доверилась.       Он прижался к ней губами чуть крепче, чем она, ловя её верхнюю губу нежным нажимом. Задержался. Дыхания смешались, тёплым шёлком лаская их лица. Она почти забыла его вкус, забыла, как грудь схватывает от сближения. Всё это притупилось в памяти — слишком давно было… После долгой паузы поцелуй по-правде ощущался, как первый, — по губам струились невидимые микротоки, и эта сладость заставляла верить, что до этого мгновения ничего и никогда между ними не было.       Всё должно было быть знакомым, но нет. С неё словно сняли лишний слой кожи. И теперь — острее, чище и, к удивлению, приятнее.       Мерлин…       Целоваться — по-прежнему приятно…       В этом открытии теплилась главная мысль — она снова способна чувствовать. Тело способно.       Его поцелуй коснулся её губ мимолетно, не вынуждая отвечать, и Малфой сразу немного отпрянул, чтобы увидеть её глаза. Гермиона открыла их, потеряв его тепло. Взгляд был неустойчив — бегал, волновался, искал место, куда бы приткнуться. Её схватило замешательство: она не ожидала, что всё так быстро закончится. Воздуха стало мало: грудь вздымалась в рваном ритме. Она нашла его глаза. Малфой оставался близко, несчастные дюймы держались между ними, но он предлагал ей выбор: уйти или остаться. И себе его давал, фиксируя её вздохи, дрожь ресниц, нерв напряжения в лице, возникший от внутренних метаний.        Она думала. Взвешивала. Беспокойно смотрела на него, подхватывая кожей его дыхание.        И всё же прильнула к его губам, вбирая в себя оставшийся между ними воздух.       Он поймал её робкое касание, но они не запечатали поцелуй, как раньше. Гермиона мягко раскрыла губы, и он также мягко их перехватил, подстраиваясь под её темп. Он не вёл, а следовал за её желанием, и каждое новое движение их губ становилось исследованием — они заново учились друг друга постигать. Она чувствовала его и стремилась почувствовать ещё больше, осторожно углубляя поцелуй. Малфой отвечал — плотнее, ближе, медленнее, испытывая потребность не в её теле, а в единении, которого так не хватало. Его пальцы удерживали её бережно, оставаясь на своих местах. Не блуждали по фигуре. Ни в коем случае не блуждали.       Гермиона перестала думать о том, как это выглядит со стороны. Осталось только ощущение его влажных губ, его дыхания, того, как они совпадают и находят одно и то же место. Поцелуй перетёк в медитацию, в которой время стёрлось. Стал состоянием без стремлений. Тягучим растворением друг в друге.        И в какой-то момент это состояние утихло.       Губы ещё касались, но уже без прежнего давления, естественно отпуская.       Гермиона первой неторопливо отдалилась, всплывая на поверхность ясного сознания, и неловко двинулась на кровати, не зная, что делать после такого. Малфой последовал за ней, открывая глаза, но остался в том же положении, слегка наклоняясь к ней. Пальцы тронули край кофты.       В тишину проник его хриплый шёпот:       — Грейнджер, разреши мне…       Гермиона прерывисто выдохнула, глядя ему в глаза. Губы раскрылись и тут же сомкнулись, сбиваясь с движения.       — Разрешить что? — тоже посаженным шёпотом.        Он слегка запустил пальцы под край кофты, и её тело мгновенно пронзило напряжением.        — Снять это, — шёпот укрыл губы. — Я хочу видеть тебя.       Он просил. По-настоящему умолял ему открыться, кончиком носа утыкаясь в её щеку, как ластящийся, прирученный кот. Кожа к коже. Дышал запахом её тела, не перебитым литрами духов, тёрся о её щеку и с нежностью льнул. Он, весь такой своенравный и настойчивый, сейчас падал к её ногам, выпрашивая разрешения.       Гермиона внутри тряслась: не отстранялась, но и не тянулась навстречу. Застыла с закрытыми глазами и чувствовала, как кости каменеют, как руки не хотят его отталкивать, но разум посылает сигналы к бегству.        — Драко… — и в этом жалобно тихом звуке её и да, и нет.        — Не дрожи… — выдохнул он. — Пожалуйста…       Она судорожно вдохнула, пытаясь зачерпнуть побольше воздуха, чтобы унять этот лихорадочный жар и перестать, наконец, рассыпаться на части.        — В тебе нет ни единого изъяна, — шепнул он, ладонями забираясь глубже. Сердце стукнулось о грудную клетку, но Гермиона не остановила. — Ты безупречна. От кончиков пальцев до этого сумасшедшего пульса у тебя на шее, — он околдовано скользил носом по её щеке, не размыкая глаз. — Это какое-то изощрённое проклятие. Я люблю каждый изгиб и дюйм…        Его пальцы под тканью ошпарили неожиданным прикосновением к выпирающим рёбрам. Воздух вышибло из лёгких. Он больше ничего не делал — только ждал, но её привычный мир успел расколоться. Гермиона не отшатнулась, но руки рефлекторно дёрнулись, чтобы его остановить.       И всё же — нет. Не двинулись, опустились на колени.       Она снова начала дышать, но внутри не находилось ни чёткого «да», ни уверенного «нет». Одна растерянность. Но ему оказалось достаточно и того, что она не отдёрнулась.        Его пальцы под тканью скользнули выше, и Гермиона зажмурилась, будто так было проще не передумать. Край кофты плавно устремился вверх, и прохладный воздух лизнул нагретую кожу. Грудь вздымалась сбито, не успевая за дыханием, а грохочущие стуки сердца в ушах перекрывали окружающие звуки: шелест постели, шипение далёких волн, стрекот сверчков.       Малфой не торопил. Он постепенно вёл вверх, оставляя ей возможность его прервать, но что-то в его словах или движении её так усыпило, что Гермиона сама не заметила, как дрожащие руки вдруг послушались его и поднялись, помогая ему снять кофту. Ткань скользнула через голову. Мгновение — и волосы рассыпались по обнажённым плечам.        Пульс застыл.       На кожу обрушился дикий холод. Воздух нахально облепил со всех сторон, нападая, как зверь на ослабевшее животное. Ей отчётливо померещилось, что вместе с кофтой содрали броню и распахнули душу. Первым импульсом было спрятаться. Гермиона прикрылась ладонями, стыдливо пряча видневшуюся в лифе грудь.        Его тепло осталось.       Малфой сидел близко, и жар его тела делился на двоих.       Он снова никуда не спешил, продолжая медитативно изучать её тело. Жмуря глаза, она не увидела, но почувствовала, как костяшка его пальца опустилась на плечо и, минуя выпирающую косточку, поплыла к изгибу шеи.        — Драко… — с придыханием обронила она и не до конца поняла: это просьба остановиться или мольба о помощи.        Потому что сама она не справлялась. Только неожиданно приятные импульсы, посылаемые его рукой, держали её на месте — она прислушивалась к ним, следила, как тело отзывается на его касания, как то, что раньше причиняло внутренний протест, понемногу отпускало. Руки держались на груди неуверенно. Гермиона всё сомневалась, стоит ли их опускать.        Перед глазами кружила темнота. И вдруг оголённое плечо поймало его дыхание.        — Люблю твою хрупкость, — услышала она, и тьма вспыхнула огнями — его губы опустились на плечо.       Она ломано вдохнула через рот. С каждым его выдохом на её кожу внутри что-то менялось, и плотный узел сомнений ослаблялся. В груди теплело от вкрадчивого шёпота, и она очень хотела верить, что даже в этом теле желанна не страстным влечением, а глубоким стремлением быть рядом с ней такой, какая она есть.       Его дыхание обожгло висок, а мгновение спустя он зарылся лицом в её волосы.       И вдох…       Такой глубокий…       Такой одурманено полный…       — Люблю твой запах, — уже не шёпот, а дыхание, сложившееся в слова. — Он сводит меня с ума, как девчонку перед амортенцией. Ты издеваешься… Я не могу надышаться.       — Драко… — вновь, дрожащим голосом.       Напряжение в её руках сменилось вялостью, но она продолжала удерживать их, колеблясь между рывком назад и шагом навстречу. Малфой тоже остановился в этом моменте, не нуждаясь в его развитии: он просто впитывал её запах, не требуя ничего. Ровным, глубоким дыханием в её волосах благодарил за доверие.        Гермиона медленно разомкнула руки, лишаясь последней защиты, и, закусив губу, всё же решилась — несмело потянулась к нему, ныряя пальцами в его волосы.        Его благодарность ей — ещё один простой, но до мурашек чувственный поцелуй в плечо.       — Люблю твою улыбку… — голос вибрировал у самой кожи. — Мне так её не хватает… Особенно по утрам, когда ты сонная и такая моя…       Его голос, сквозящий ленивым обожанием, обволакивал. Зачарованная этой непривычной мягкостью, Гермиона легонько провела ладонью от его затылка к шее. Малфоя укачивало этим ласковым поглаживанием — для него это было гораздо больше, чем просто нежный жест. Его губы держались в одной точке на её плече, и он позволил себе быть укрытым и успокоенным её руками.       — Люблю твой смех, твои влюблённые глаза… — шепнул он снова, чуть отрывая губы, пуская слова между ней и собой. — Люблю… — Мгновение. Его нос в её волосах. У уха хрипотца, пробудившая волну мурашек: — Я люблю тебя, Гермиона.        Он отстранился ровно настолько, чтобы увидеть её глаза. Взглянул сонно, расслабленный вязкой, бесконечной близостью между ними. Но Гермиона не разделяла его покой. Одно признание рассеяло весь шарм. В её глазах застыло чистое, немое недоумение, и она едва заметно качнула головой.        — За что? — вымолвила онемевшими губами.       В её по-настоящему детской растерянности он увидел что-то настолько милое, что лишь усмехнулся. Огладив пальцами её пылающую щёку, тихо спросил:       — Глупый вопрос, не находишь?       — Но я же не…       — Тише, — Малфой мягко приложил палец к её губам, и она смолкла, проглотив возражение.       Гермиона продолжала смотреть на него, пока смысл слов медленно проникал в сознание. Всё сказанное теперь бурлило в ней невыносимой смесью эмоций. В это мгновение она была абсолютно одна, погружённая в попытку осознать то, во что невозможно было поверить.       А Малфой наблюдал. С его лица не сходила довольная, насмешливая улыбка. Она смотрела на его елейные губы и чувствовала, как вся заготовленная отповедь застревает в горле. Быть может, и правда глупый вопрос, и её можно любить не за что-то, а просто так? Такой, какая она есть. Эта истина человеческих чувств всегда была ей очевидна, но найти подтверждение в его словах после всего, что с ней случилось, было чем-то драгоценным.       Её захлестнуло.       Она подалась вперёд и накрыла его губы своими, обрывая все мысли. Просто что-то в один момент потянуло её, и она не стала сопротивляться. Этот поцелуй был отчаянным, нечаянным ответом на всё, что в ней бушевало.       Их затянуло. Не так, как раньше, а глубже и смелее. Его податливые губы показались ей слаще, а запах тела, спутанный со шлейфом некогда едкого табака — роднее. Потому что стал частью его самого.       Они не заметили, как одновременно их поманило на кровать. Гермиона легла на постель, и холод подушки достиг её обнажённой спины. Живот соприкасался с прохладой его футболки — Малфой нависал сверху. Их губы сливались медленно, поэтично точно, будто созданные друг для друга. Они поймали волну, где никто не вёл, а только дополнял, где не было захвата, а присутствовала плавная нежность.        Его губы спустились к подбородку, и Гермиона не испугалась откровенности — вопреки всему с каждым поцелуем кожа отзывалась ярче, чувствительнее, и она не могла это контролировать. Чем медленнее он вёл губы к её шее, тем заметнее углублялось дыхание у обоих. Его поцелуи около уха не выражали страсть: ими он постигал, уходил в неё, плотнее прижимаясь. Нарастающее сплетение стирало границы между ними.       Он не торопился. Губы скользнули ниже, к ключице — это было даже не его желание, а общий поток, их направляющий. Путая пальцы в его волосах, Гермиона неосознанно выгнулась навстречу, подставляя кожу. Чем ниже смещались его губы, тем очевиднее она переставала сжиматься и открывалась не телом, а душой.       И вдруг — перехватило.        Глаза распахнулись в потолок.        Она почувствовала, как его пальцы поддели край лифа и сдвинули в сторону. Он не донёс поцелуй до груди. Остановился.       Ни слова.        Секунда. Одна. Другая.       Гермиона не шевелилась.       Он — тоже.        Давал её волнению перегореть.       Их дыхания, такие разные по ритму, постепенно сошлись в одно глубокое. Оба замерли в паузе, подстраивая даже стуки сердец. У каждого в груди — одинаково гулко.        Глядя друг другу в глаза, они внутренне совпали. Заминка исчезла естественно. Он подался к ней, плавно опускаясь, а она уже ждала. Горячий выдох обдал ложбинку. Следом — плотный поцелуй и язык, скользнувший между грудями. Первая, пока ещё слабая волна теплоты прилила к низу живота. Гермиона стиснула губы, прихватывая его волосы на затылке. После долгого, изнуряющего онемения это забытое ощущение стянуло не сладостью, а болью.        В накрывшем её тумане она не сразу заметила, когда Малфой успел избавиться от футболки.        Она не замечала ничего, кроме жара их тел, когда они вновь тесно соприкоснулись, нераздельного дыхания и губ, уже блуждающих по животу. Обострённая плавность, завязанная на медленной, бездонной мягкости, топила их друг в друге.        Добравшись до низа, Малфой потянул за тонкую резинку её штанов, но Гермиона помешала, схватившись за его ладони.       — Подожди… Постой… — что-то рвано вылетело из неё. Она даже не разомкнула глаз, сжавшись, как пружина. — Я…         Не договорила. Не сложилось.        — Я уберу руки, — Малфой перекрыл её голос своим. — Если ты не хочешь…        — Нет, — с огнём в сердце перебила она, вибрируя от напряжения, но уже от другого… — Нет… Пожалуйста… Всего минуту… Дай мне минуту…        Она сдавила зубы, глубоко вдохнув через нос. Тело одеревенело, скованное одновременно глухой яростью и несокрушимым желанием. Ей отчаянно хотелось почувствовать его полностью, даже если это значило снять всю одежду.        Гермиона отпустила его ладони, сдаваясь самой себе. И мысли, и тело снова настроились на него. Она слегка приподняла бёдра, помогая ему снять низ.        В этой полной нужде друг в друге им всё равно не хватало контакта. Одна мысль на двоих потянула за собой всё остальное. Слепо отбросив одежду куда-то из четырёх сторон, Малфой завалился на спину, а она, двигаясь с ним в одном течении, уже приподнялась от подушки. Он не отрывал от неё помутнённого взгляда.        Сперва одно колено коснулось постели рядом с ним, затем второе. Движения вышли неловкими — она резко перенесла вес, и кровать скрипнула. Он придержал её за бока, и этот простой жест почему-то помог. Она осторожно начала опускаться, плавно принимая его в себя. Распирало. С каждым движением всё плотнее. Сначала у входа, потом глубже, потом ещё глубже. Малфой держал её за талию и смотрел, как меняется её лицо от сосредоточения до расслабления за несколько секунд.       Она опустилась полностью.       И тогда — его выдох. Хриплый, прямо в неё. Она его забрала.        Они нашли положение, в котором стали ближе, в котором соприкосновение тел было настолько полным, что они наконец совпали краями. Малфой перехватил её за бёдра, задавая нужный угол, и качнулся вперёд, полностью смыкая их бёдра. Что-то новое родилось из собственного пепла, и в животе вспыхнуло то, что она давно считала мёртвым. Оба замерли. В прерывистом дыхании и изгибе её приоткрытых губ читалась ослепительная ясность момента. Она взялась за его плечи, сбивчиво шепча:       — Только не спеши…        Он плавно толкнулся бёдрами, сужая их ощущения лишь до одного: до плотного трения, от которого вдоль позвоночника рассыпался мелкий разряд.        — Так?        Она не смогла ответить, замыкая во рту беззвучный стон, но её бёдра подались навстречу, ища ещё больший контакт, который и так был абсолютным. Малфой качнулся к ней, подхватывая, и они синхронно совпали в движении.       — Не сдерживайся, — шепнул он, приблизившись так, что их носы соприкоснулись, а дыхание стало общим. — Я хочу слышать твои стоны.       Она снова не ответила, но потянулась к нему, и их губы слились в томном поцелуе. Никто не вёл и не уступал. Между ними — сонное удовольствие от близости, от созвучных пауз и дыхания. Их движения бёдер оставались густыми и вязкими. Тела сами нашли этот ритм, пока губы были заняты поцелуем. Каждый толчок — медленный, до конца, и она чувствовала, как он замирает внутри неё на долю секунды перед следующим. И вновь по кругу: она скользит по нему вниз, он подаётся вперёд. Они стали одним замкнутым кругом: её жар уходил в него, его ритм — в неё, и обратно, и снова.       Его губы сползли к её шее, заставляя невольно запрокинуть голову. Гермиона навалилась на его грудь, вжимаясь в него бёдрами. Он плавно входил, и она раскрывалась ему навстречу, кусая губы, всё ещё не позволяя себе застонать. Внешние шумы пропали. Он слышал её дыхание на грани себе на ухо, она — его. Он чувствовал её сокращение, она — пульсацию его крови внутри себя.        Его выдох становился её вдохом.       Они одновременно захотели больше.        Ещё больше.       Ещё глубже.        И одновременно нарастили темп, всё более требовательно и откровенно.        Там, где они соединялись, раздавался мокрый, липкий звук. В тишине комнаты — особенно интимно. Гермиона сдерживала голос ещё несколько толчков, или сжимая губы, или пряча лицо у него в шее.       Но потом выдохнула как-то иначе — протяжнее и свободнее.       И этот выдох превратился в тихий стон, который Малфой так ждал. Он не ускорился, но Гермиона почувствовала, как много ему стоило не сорваться. Драко резко выдохнул через сжатые зубы, и его челюсти свело так сильно, что на скулах проступили жёсткие желваки. Ему хотелось забыть о ритме, забыть о нежности и просто сдаться этому импульсу, который требовал большего.       Но он удержал их пойманный, единый темп.        — Ещё… — всего-то выдохнул, продолжая подаваться навстречу её подмахивающим бёдрам.       Тела двигались в унисон.        Гермиона растекалась на его груди, не отпуская его влажную шею. Малфой то сдавливал её ягодицы, то скользил руками к позвонкам — ладони не останавливались на чём-то. Граница кожи перестала быть преградой: казалось, что если сейчас один отстранится, то буквально оторвёт часть другого. Они больше не гнались за разрядкой — от невыносимой жажды мечтали остаться запертыми в этом длинном цикле общих толчков.        Но напряжение росло. Сердце звучало громче. Жар заполнял её всю.        Глубина, с которой Малфой входил в неё и с которой она опускалась на него, в какой-то момент стала запредельной. Внутри всё натянулось, мышцы сжались вокруг него, пытаясь впитать его ещё сильнее, — и реальность померкла.       Накопленное давление пустилось в свободный поток, оборачиваясь ярчайшим взрывом. Тело прошила мощная судорога, за которой последовала блаженная слабость — кости будто превратились в жидкость, кровь — в магму. Она задохнулась в этом ритме, уткнулась в его шею, впиваясь пальцами в его плечи, пока волна удовольствия плавила мышцы. Последние отголоски напряжения вымылись из неё морящей сладостью, и она обмякла.       Он двигался.        Пока она ещё содрогалась в мелких спазмах, Драко крепче сжал объятия, не давая им обоим вынырнуть на поверхность. Его сонные глаза подёрнулись ещё большей дымкой, веки потяжелели, и он сыто улыбался, опьянённый её угасающими стонами. Ритм не стал быстрее, но он стал тяжелее. Её внутренняя пульсация продолжала сжимать его, и это лишь подстёгивало его собственное напряжение. Он чувствовал себя в ловушке влажной тесноты — её тело буквально вытягивало из него остатки контроля.        И в один момент его дыхание практически остановилось. Сомкнув веки, Малфой отдался той силе, что потянула его на дно. Напряжение в теле сменилось сокрушительной мягкостью, и последний толчок был самым медленным — он до предела вдавил себя в неё, стремясь прорасти сквозь кожу, и замер. Горло сдавил низкий, хриплый звук, похожий на надрыв, переходящий в тяжёлое дыхание.       Тишину рассекло его придушенное:        — Охуеть.       Они не знали, сколько времени пролежали в таком положении, не двигаясь. Она — на нём, он — всё ещё в ней. Дыхание никак не успокаивалось. Ловя воздух приоткрытым ртом, Малфой перебирал её волосы, зарываясь до самых корней. Гермиона лежала с закрытыми глазами, с виду такая же запыхавшаяся и уставшая, но внутри — опустошённая. Не так, как всегда. Иначе. Перегруз чувств был настолько мощным, что в душе выбило пробки, оставляя только онемение. Пустоту. Какую-то лёгкую и неосквернённую.        В этом уязвимом состоянии внезапно пришли слёзы.        Они проступили из-под закрытых век и скатились по щеке на грудь Драко. А потом — ещё, и ещё. Гермиона зажмурилась, чтобы хоть как-то их сдержать, но ничего не смогла сделать. Слёзы пробивались против её воли, забирая с собой что-то, отчего она не могла избавиться умом. А тело… Подлое, прекрасное тело очищалось само.       Малфой её почувствовал.        Его пальцы бережно приподняли её лицо, заставляя их взгляды пересечься. Тень недоумения скользнула по его лицу, когда он заметил влажные дорожки на щеках, но она тут же растворилась в приливе мягкости. Её слёзы хоть и были необъяснимыми, но почему-то сейчас показались безобидными. Нежно погладив её по взмокшим волосам, он не сдержал растроганной улыбки.         — Ну ты чего?        Слёзы навернулись с новой силой и застлали глаза плёнкой. Сама не понимая, что с ней, Гермиона помотала головой и прошептала то, что чувствовала ясно:       — Я так тебя люблю…       Её голос, дрожащий не от боли, её правдивый свет в лице и искренность пробудили в нём умиление. Малфой чувствовал, что сказано не всё, но не стал допытываться. Сменив нежную улыбку на ещё более тёплую, он запечатлел мягкий поцелуй на её переносице, даря ей покой вместо лишних расспросов.       — До слёз, я вижу. 

***

      В уличной темноте над простой, магловской зажигалкой вспыхнул огонёк, высветлив тонкие губы. Конец сигареты зашипел, тлея алым красным. Малфой зажал сигарету большим и указательным пальцами, свесил руку с кресла и выдохнул в небо, устремив подбородок вверх. Облако дыма завихрилось в воздухе. После такой переломной ночи не совестно ещё раз покурить. Проблемы ещё не ушли, но хотя бы ненадолго замолчали, дав возможность не сойти с ума.        Расслабленно развалившись в кресле, Малфой перекатил голову на изголовье вбок и взглянул на Гермиону.       Поджав ноги под себя, она сидела рядом в его мятой футболке — первое, что попалось ей под руку, когда он предложил выйти на террасу. Кофта и штаны валялись где-то на кровати, как атрибуты прошлой жизни, к которым она не захотела прикасаться. Сейчас на ней только не по размеру длинная футболка. Рукава спускались до локтя, а нижний край скрывал бёдра — комфортно, чтобы чувствовать себя одетой, но не комфортно для той, которую он помнил сегодня утром. И тем не менее, она не зажималась. Во всяком случае, перед ним.       Прохладный воздух окутывал её лёгким бризом, а она, не замечая бьющихся у лица прядей, задумчиво рассматривала браслет, покручивая его на запястье. Малфой всё это время молчаливо за ней наблюдал.        — Ты, наверно, ждала от меня кольцо?        Гермиона взметнула глаза, растерянная его прямотой. Она собиралась сказать, что вообще ничего не ждала, но он даже не дал раскрыть рта.       — Я уже выбрал. Как насчёт чёрного бриллианта? Нравится?       Его безмятежный вид изумил её ещё сильнее.        — Ты серьёзно?        В её замешательстве радостью не пахло.         — Нет? Тогда танзанит или сапфир, — перекатив голову обратно, он поднёс сигарету к губам, но не зажал. Добавил: — Цветастые не особо жалую, но главное, чтоб тебе нравилось.        Гермиона смотрела на него, не в силах вымолвить ни слова. Его тон был настолько будничным, а спокойствие — сюрреалистичным, словно они обсуждали сорт чая на завтрак, а не ювелирное воплощение обязательств, которые связывают людей на всю жизнь.       Она выдохнула.        — Драко, — обратилась серьёзнее, твёрже. — Ты понял, о чём я.       — Бесспорно, — ответил он легко и затянулся сигаретой. — И?        — И я не понимаю, почему ты говоришь об этом так просто. Как будто весь мир не ополчился против нас. — Она качнула головой, отгораживаясь от своих тяжёлых мыслей, и спросила чуть тише: — Ты правда веришь, что у нас получится?        Малфой наблюдал за вьющимися узорами дыма, некоторое время выдерживая молчание. Потом поднял голову от изголовья и посмотрел на Гермиону уже серьёзно.        — При чём здесь весь мир, когда речь только о нас? Тебе бы больше понравилось, если бы я пудрил мозги и держал в неопределённости?        Взгляд Гермионы оставался твёрдым, но в его серьёзности проступила трещина. Задумчивый блеск в глазах выдавал её: там, за внешней уверенностью, прятался целый лабиринт невысказанных опасений.       — Естественно, нет, но ты никогда не говорил об этом открыто. Я не приставала. Мне казалось, что после неудачного брака ты всё ещё не готов к серьёзному шагу.        Малфой перевёл беспечный взгляд на непроглядную черноту перед собой и приложился к сигарете.        — Да, пожалуй, это мой главный минус. Я никуда не спешил и много сомневался. Первый брак меня помотал, — он сделал паузу, шумно выдыхая остатки дыма, задержавшиеся в лёгких. — Я не сохранил семью, и уже неважно, была ли эта семья настоящей или фикцией. Факт остаётся фактом: пострадали все. Больше всего я опасался повторить ошибки в будущем и быть плохим отцом дважды. — Он взглянул ей в глаза, прежде чем произнести: — Верю, что у нас всё будет по-другому. А ты?        Гермиона промолчала, оставляя вопрос без прямого ответа. Ей хотелось бы крикнуть «да», но слишком много призраков прошлого и нерешённых проблем стояли между ними. Она внимательно посмотрела на него, пытаясь заглянуть за эту новую, непривычную честность, и внутри напомнил о себе вопрос, который мучил её уже давно.       В глаза спросить не смогла — отвела взгляд в сторону.       — Скажи честно… Ты правда хотел бы дочь? Или ты сказал это тогда, потому что знал, что мне нужно это услышать?       — Я редко говорю то, что от меня хотят услышать, ты же знаешь, — он ответил, но следил за тем, какие чувства вызывают в ней его слова. — Даже когда я колебался, справлюсь ли в роли отца, в глубине души всегда хотел. Любовь дочери особенная.       Слова проникли под кожу, шатая почву под ногами. Гермиона закрыла глаза, но это не помогло — веки обожгла горячая боль. Она вдавила ноготок в кожу ладони, перекрывая одно ощущение другим и… улыбнулась. По-доброму печально. Прощаясь. С чем-то светлым и несбыточным. Эта улыбка заключила в себе такую внутреннюю силу, о существовании в себе которой Гермиона не подозревала до этого момента.       — Ты был бы замечательным папой двоих малышей, — с трудом озвучила то, что всегда мечтала сказать ему при других обстоятельствах.        Наступила тишина, как в минуте скорбного молчания. Малфой застыл взглядом, глядя куда-то сквозь пространство. В его пальцах медленно умирала забытая сигарета, тратясь просто так. Огонёк съедал табак, подбираясь к самому фильтру. Гермиона смотрела на облака, наплывающие на луну. Смотрела, но не видела. Тяжесть фразы испытал каждый.        Первой не выдержала она. Слабо качнув головой, Гермиона словно физически сбросила с себя оцепенение и суетливо смахнула влагу, застывшую в уголках глаз.       — Ладно, хватит…        Малфой не сразу выплыл из задумчивости. Он довёл какую-то мысль до конца, и только потом его взгляд прояснился, отрываясь от одной точки в пространстве.       — Наверно, да. Ты всегда мне это говорила, — он всё-таки ответил на её слова, туша окурок в пепельнице. — Не понимаю, почему ты так считаешь. Всё, что я делаю, — это бегу от того, каким был мой отец. Хреновое достижение. Не дай, Салазар, Скорпиус хоть раз почувствует то, что пришлось испытать мне — я сам от себя откажусь.        Долгое время эта тема оставалась для неё заминированной территорией, на которую она не смела ступать из уважения к его боли. Сегодняшняя вспышка искренности Малфоя стала для неё редкой возможностью заглянуть за край его вечного молчания и узнать чуть больше правды.       Она решилась аккуратно спросить:        — А каким он был?        Вытянув руки вдоль подлокотников, Малфой снова уложил голову на изголовье и задумался над её вопросом. Он молчал не от скудости мыслей, а от их избытка.       — Слепым, — нашлось подходящее слово. — Наше общение испортилось после моего развода. Я перестал услуживать и не оправдал его ожидания.       Его слабая усмешка — больше выдох, чем эмоция.       — Классика. С этим можно было бы жить, — с лёгкостью подытожил он и побарабанил пальцами по дереву. Гермиона увидела, что в его лице что-то помрачнело, когда он продолжил: — Если бы не его гордость. Глупый человек, на самом деле. Или это равнодушие. Я до последнего пытался сохранить отношения: приезжал, терпел, пёкся о его здоровье и хотел вернуть его уважение.       — А он воспользовался этим? — предположила  Гермиона, вспомнив недавние события, и поймала на себе его взгляд, когда Малфой повернул голову.        — Я бы сказал — провернул беспроигрышный план, — ещё один короткий, сухой смешок. — Взял мою привязанность, добавил своё плохое здоровье и несколько доз лекарства выше нормы, но так, чтобы не убиться. И вот оно — я примчался в поместье, испортил нам отдых, оставил тебя и в принципе готов был сделать многое, чтобы его спасти. Получается, он сыграл на моих чувствах. И вот теперь скажи: глупость это или равнодушие?        Малфой качнул головой, расплываясь в улыбке, далеко не радостной. Пренебрежение — только к себе и своей слабости.        — А я, пока по лестнице взбирался, не думал о разногласиях и обидах, — он замолчал, и в ночной тишине раздался обречённый вздох. И голос — ровный, равнодушный: — Я, блять, думал, что отца теряю.        Гермиона боялась даже дыхнуть, глядя, как полутьма обрисовывает его острые скулы. Не решалась перебить. Подняв голову, Малфой наконец поставил точку:       — После этого не осталось ничего: ни злости, ни желания что-то доказывать. Я всю жизнь пытался заслужить его уважение, а недавно понял, что хотел совсем не этого. Мне просто нужен был отец. Вот такая сказочка, Грейнджер. С хуёвым концом.        Гермиона порывалась сказать, что ещё не всё потеряно, что действительно плохой конец — это крышка гроба и груз того, что так и не было произнесено вовремя. Но промолчала. На ум пришло другое. Именно здесь, сейчас, после его откровений, она почувствовала готовность ответить на давно заданный вопрос.        — Ты спросил, верю ли я, что у нас получится, — тихо и неуверенно. — Не знаю… Очень хочу, но боюсь всего, что происходит вокруг. Твой отец, пресса, Астория… — она осеклась. — И Скорпиус… С ним не будет, как раньше, Драко. Я не смогу… И не нужно… Так будет правильнее.       Малфой не заполнил тишину после неё. Задумался. И Гермионе до сих пор не давало покоя, что именно он ей не договаривает.