Глава 10

      Шумное заведение Косого переулка жило своей повседневной жизнью, утопая в бесчисленных разговорах посетителей. Но сквозь разноголосый галдёж, откуда ни возьмись, прорвалось звонкое возмущение:        — Эй! Это мой дракон!        Общая атмосфера всколыхнулась.       Разговоры стихли.        Волшебники, сидящие поблизости, обернулись на шум, кинув оценивающий взгляд. Кто-то не донёс чашку к губам, кто-то неоднозначно повёл бровями. Не каждый день здесь увидишь детей за отдельным столом, сплошь усыпанным волшебными карточками животных.        — Нет! — Скорпиус без смущения дал отпор, охраняя картонного дракона на своём плече. — Он сам ко мне прилетел! Он мой!        В подтверждение его слов из пасти детёныша вырвался клубок огня. Существо перемялось с лапы на лапу, полностью довольное своим положением. Джеймс посчитал это личной издёвкой от зачарованной карточки и грозно нахмурил брови, утратив всякие убедительные аргументы.       — Это нечестно! Ты играешь неправильно!        Скорпиус сначала растерялся, а потом тоже нахмурил брови. Впервые в жизни увидел всегда терпеливого Джеймса таким недовольным. В попытке защититься он отклонился вбок так сильно, что детёныш на его плече едва не сорвался вниз. Внезапное столкновение рисковало набрать серьёзные обороты, но в спор вмешался Поттер, наклонившись через проход между их столами.        — Джеймс, что за капризы? В правилах не написано, что животным нельзя перемещаться. Дракон сам выбрал Скорпиуса. Прими поражение достойно и возьми следующую карточку.        Удержавшись, чтобы не показать Джеймсу язык, Скорпиус горделиво вздёрнул носик.        — Надо же, — лениво ухмыльнулся Малфой, наблюдавший за ними. — Поттер встал на сторону Малфоев. Клянусь, у нас прецедент.        Впитав изящный подкол, Поттер по-достоинству его оценил и дёрнул краем губ.       — Всё по справедливости, — развёл он руками, лежащими на столе. — Можно без слов благодарности. Для лучшей интеграции пожелай Джеймсу везения в следующем раунде, и сочтёмся.       Драко повёл краем губ, переводя взгляд на Джеймса. Внутри, к его тихому ужасу, ничто не воспротивилось подыграть Поттеру.        — Не переживай, дружище, фамилия у тебя звучная. Когда-нибудь она всё равно сработает, как у твоего отца. Ему вечно доставались все лавры.        И прогремел второй прецедент за последние две минуты, но теперь со стороны Малфоя. Он по собственной доброй воле поддержал семейку Поттеров и даже не скривился…        Скорпиус недоумённо нахмурился, потрясённый изменой папы. Джеймс с коварной улыбкой расправил плечи, воспрянув духом. А Поттер сделал глоток остывшего, но, ей-богу, самого вкусного кофе в своей жизни, наслаждаясь услышанным. И все они — даже лаконичный в поведении Малфой, — несмотря на шероховатости в общении, всё равно находили свою компанию хоть и непривычной, но вполне себе приятной.        После первой встречи в Мунго Драко понадобилось два месяца, чтобы научиться существовать в новой реальности и смириться с неизбежным — с Поттером в его жизни. И теперь, если не считать редких язвительных реплик, прорывающихся сквозь серьёзный разговор, никто бы и не заподозрил, что ещё совсем недавно эти двое с трудом терпели друг друга.       И всё же сегодняшняя встреча состоялась не на пустом месте.       Когда за соседним столом вновь зашуршали карточки, а Джеймс и Скорпиус, позабыв о разногласиях, включились в игру с прежним азартом, Малфой возобновил диалог.        — Допустим, из фамильной реликварии. Что тогда?        — Тогда снитч по умолчанию будет реагировать на родовую магию, — пояснил Поттер. — Вашу, соответственно.        — Снитч? — Скорпиус вскинул голову, краем уха услышав разговор о горячо любимом сокровище. — У меня тоже был снитч! Я поймал его и подарил Гермионе!        Помрачнев, Малфой не посмотрел в его сторону, зато точно знал, что посмотрит Поттер. Впрочем, так и вышло: он не оставил эту фразу без внимания, вскинул взгляд на Скорпиуса и, судя по пытливому выражению лица, уже складывал картину из обронённых деталей. Малфой не скрывал, что снитч важен, но не собирался углубляться в подробности и защищал их с Грейнджер личное. В том, что произошло после исчезновения её талисмана, было много необъяснимого, и он сам, к собственному раздражению, стал не меньше неё суеверным. Каким-то образом всё-таки совпало, что именно с пропажи снитча на них посыпались проблемы. А обсуждать их с Поттером — себя не уважать, считал он.        Понизив громкость голоса, чтобы дети за соседним столом его не расслышали, Поттер аккуратно поинтересовался:        — Это его подарок? Почему сразу не сказал?       Малфой отреагировал холодно.        — Это знание тебя внезапно озарило или что глобального это меняет?        Поттер демонстративно вздохнул, поставив точку в этом направлении разговора, не поленившись всем видом показать, как тот своей язвительной непреклонностью утомляет.       — Я не лезу к тебе в душу, Малфой. Мне надо понимать основание. Мы недавно министерскую операцию провернули с меньшим размахом, чем сейчас предлагаешь ты. Естественно, у меня есть вопросы, почему ради обычного снитча я должен разворачивать полноценную поисковую операцию.       — Началось, — с усталым вздохом Малфой отвёл взгляд. — Выключи свой аврорский сленг, Поттер, не нервируй меня. Ты и я — не полноценная поисковая операция, и никто никому не должен. Потому что если ради спокойствия Грейнджер мне придётся перерыть всю магическую Британию, я это сделаю и без твоего участия.        — Не сделаешь, — прозвучало спокойное возражение, и между ними повисло скрипучее молчание.        Малфой медленно перевёл взгляд обратно, проверяя, не послышалось ли. Поттер выдержал достаточную паузу и лишь потом, насладившись его убийственной искрой в глазах, сбавил градус напряжения:       — Она мне как сестра. Я сразу сказал, что помогу, даже если придётся пропихнуть тебя на секретный полигон. А мне придётся. То, что застряло в пространстве, всегда будет стремиться вернуться к своей энергии. Здесь как раз и пригодится ваша родовая магия. Предлагаю аппарировать по маршруту до тех пор, пока ты не почувствуешь снитч.       Малфой увидел этот способ рабочим, но всё равно невозмутимо отметил:       — Если верхушка узнает, что ты пропихнул меня на секретный полигон, по головке не погладят.       — Какой головке? — не к месту насмехнулся Поттер, и Малфой с абсолютно серьёзным выражением выгнул бровь, мол, ты идиот? Тот следом посерьёзнел, будто ничего и не было: — А какой у нас выбор? В Мунго тоже придётся наведаться, и не раз. Тоже, знаешь, подозрительно.        Малфой задумался над всем, что услышал. Пальцы медленно покручивали серебряный портсигар, покалывая от желания наконец нажать на защёлку и взять ароматную сигарету, вдоволь набитую крепким табаком. Одна глубокая затяжка — и его мир мог бы стать чуть тише. Он давно не курил и хвалился, что снова почти бросил, но уже который день тяжёлая голова нуждалась в невесомости. Хотя бы кратковременном — когда на сладкие, одурманенные секунды кажется, что всё в этом мире понятно и просто.        Он не мог себе позволить даже выпить. Даже полстакана огневиски за ужином. Пустить в себя чистый алкоголь и на один вечер отключиться — теперь непозволительная роскошь. Малфой знал, что без него и его контроля, жизнь в квартире замирала сразу для двоих. Он не имел права лишать дом единственного, уцелевшего фундамента.         Он размышлял об этом, и его задумчивый взгляд без интереса полз по стеклу за плечом Поттера. За окном виднелся главный вход в «Дырявый котёл». Разгорячённые, подпитые волшебники с сигаретами между пальцами гоготали у двери, зазывая прохожих угоститься хмельным или чем покрепче. Вот куда бы Малфой завалился вместе с дюжиной поддатых мужиков, чтобы среди обречённого отродья заставить себя поверить, что его жизнь ещё не потеряна.        Теперь даже вылазка с Поттером казалась, прости Салазар, сеансом психотерапии. Потому что дома становилось невыносимо: он смотрел на угасающую Грейнджер и не знал, что делать. За несколько недель, что он бился с её состоянием, ему ни разу не удалось вывести её на улицу. А когда он сообщил, что собирается встретиться с Поттером — что само по себе событие, — она отказалась идти за компанию. Лишь осторожно уточнила: «Ты вернёшься?», будто только это во всём мире волновало её по-настоящему.        Не то, что происходит с ней. И не то, что будет дальше.       А до максимального упрощения он.        Просто он.       Плавая в своих мыслях, Малфой наблюдал за людским течением по Косому переулку и вдруг заметил человека с колдокамерой, осматривающего вывески каждого заведения. Волшебник, в котором легко узнавался репортёр какой-нибудь плешивой газетёнки, совершенно точно искал их кофейню. Малфой напрягся, выслеживая незнакомца, но через мгновение лицо репортёра загородил чужой средний палец. Практически у его носа.        Драко опомнился, съехав взглядом на Поттера.       — Я тебе в задницу его засуну, — произнёс он не более, чем усталое замечание, поднимаясь с места. С дурака спроса ноль.        — О, очнулся, — усмехнулся Поттер. —  В каких облаках летаешь?       Малфой скользнул по нему коротким взглядом, будто вопроса вовсе не прозвучало, и повернулся к Скорпиусу, который уже обложился не только драконом, но и целым зверинцем причудливых существ.       — Скорпиус, собирайся, пора домой.        Объёмные зверята в одночасье лопнули, как мыльные пузыри, и вернулись на свои карточки. Оказавшись за опустевшим столом, Скорпиус выпятил губы и ополчился.         — Я хочу играть с Джеймсом!       Но Малфоя заботил неумолимо приближающийся репортёр, идущий по их следу, и он сам не понял, в какой миг в голосе прорезалась холодная, унаследованная от отца властность:        — Прекрати пререкаться, вставай.        Осознание догнало мгновением позже: этот тон он ненавидел, но было уже поздно. За спиной раздался вопрос:       — Малфой, так что? Мы договорились?        Он посмотрел через плечо. Поттер безмятежно допивал остатки кофе, ожидая ответа, не вдаваясь в подробности, почему они так скоро засобирались домой.       Помогая обиженному Скорпиусу надеть верхнюю одежду, Малфой бросил:       — К моему ужасу, да, я без тебя не справлюсь.       Сзади прозвучала довольная усмешка.       — Не так громко, люди услышат. Ладно, напишу, как получу доступ к полигону. Гермионе от меня привет.        Последняя фраза отозвалась в нём глухим ударом, но Малфой не позволил себе ни единой подозрительной эмоции, продолжая спокойно застёгивать молнию куртки. Помолчав всего мгновение, он добавил себе под нос:       — Едва ли она тебя вспомнит. 

***

      Щёлкнув пальцами, Малфой распахнул входную дверь невербальным заклинанием, прокладывая Скорпиусу путь в квартиру. С высоты его роста чудилось, что под огромным плюшевым драконом вовсе никого нет и игрушка двигается сама. Малфой невольно усмехнулся: как в этом хрупком теле умещается столько упрямой мощи?       Когда продавец вынес самого большого и редкого представителя этих величественных существ, Драко предположил, что понесёт покупку сам. Однако по уши осчастливленный Скорпиус вцепился в игрушку медвежьими объятиями и до самого дома её не отпускал. Малфой с превеликим удовольствием не стал ему мешать. Ему достаточно было знать, что вина за неуместную строгость сполна искуплена, хоть и довольно немудрёно.         Скорпиус двигался практически вслепую: внушительное чешуйчатое брюхо заслоняло ему весь обзор. Неудивительно, что в дверной проём он не вписался: игрушка глухо стукнулась о косяк, и его отпружинило назад. Он неловко плюхнулся на пол, а дракон обрушился сверху, приглушив его набирающий силу смех.       Он не принял протянутую руку Малфоя, поднялся самостоятельно, снова взвалил на себя мягкое чудовище, тяжело вздохнув от усилия, и со второй попытки всё-таки протиснулся в проём. Галеоны не решат всех проблем, говорили они. Как же. На одну уже стало меньше — последний час Скорпиус только и делал, что улыбался, позабыв о покинутом Джеймсе в кофейне.       Для Грейнджер у Малфоя тоже был подарок, спрятанный в коробочке из чёрного дерева во внутреннем кармане пиджака. Заметив, как в витрине вспыхнул холодный блеск изящного браслета, Малфой сразу решил, что лишь её запястье достойно такой платины. Его взгляд упал и на кольцо. Он знал, что вернётся за ним. Просто не сегодня.       Заперев дверь не только на замок, но и активировав аппарационный блок, он направился в гостиную, но Грейнджер там не оказалось. Сперва он отнёсся к этому спокойно и двинулся в спальню, уверенный, что найдёт её там, но комната встретила его неподвижным молчанием. Мысли начали сгущаться слишком быстро. Он оборвал их резко, зло, запрещая себе доходить до крайностей. Грейнджер не настолько безрассудна. Она не станет…       Он проверил детскую. Там хлопотал только Скорпиус, увлечённый своим драконом.       И вот тогда в груди сомкнулось. Лёгкое напряжение стремительно переросло в тяжёлую, давящую судорогу. Мысли больше не поддавались строю, метаясь, цепляясь одна за другую.       Кухня.       Он не помнил, как оказался перед дверью. Распахнув её напряжённой ладонью, Малфой ворвался внутрь, и всё его тело моментально отключилось, точно кто-то нажал кнопку сброса. От увиденного он врос в землю на пороге.       Она сидела за столом.        Сидела ровно так, как перед его уходом.       Недоеденный обед не уменьшился ни на грамм. Малфой запомнил количество еды на тарелке, когда прощался. Её время без него застыло. Даже воздух законсервировался в первозданном виде, сохранив на кухне те тонкие ноты его парфюма, которые на нём самом уже давно выветрились.        На один короткий выдох Малфой обессилено прикрыл глаза. За мгновение взял себя в руки и надел на лицо маску неестественного спокойствия. Он выглядел уравновешенно, но брешь в этой безупречной выдержке всё же нашлась — глаза. Внимательные, пытливые глаза с изощрённой бдительностью изучали её всю, как место преступления. Не заметить, что в его взгляде накалённая до пика тревога, означало быть слепым. Или быть Грейнджер.        — Что ты делала? — вопрос прозвучал буднично, однако это линия огня. Малфой понимал: если она подтвердит его опасения, то сорвёт в нём предохранители.        — Ждала, — ответила просто. — Тебя.        Он сглотнул.        — Два часа?        — Два? — удивилась она и сразу же замолкла, взволнованная его правдой, которая опять не сошлась с её.       Малфой не спускал с неё глаз, не приближаясь. Отмеренная им дистанция была необходимой. Всё, что раньше казалось ему подконтрольным, с каждым её словом принимало пугающую, самоубийственную форму.       — Грейнджер, зачем? Разве я мог не вернуться?        Она смотрела на него прямо, запоминая черты.        — Нет, но это страшно, — ответила она наконец. — Я долго думала, что может случиться без тебя.        В его молчании была та пауза, что предшествует спуску курка.       — Что?       Она выдохнула.        — Ничего, — произнесла без тяжести, как простое сведение. — Ты — единственное, что у меня получилось. Если я тебя потеряю, меня не станет. Совсем.        Тишина.        Удар пробил его насквозь.        Внутри поднялся мучительный рёв подбитого зверя.        Он всем сердцем захотел её оттолкнуть.       Потому что она произнесла это легко и просто. Подала, как очевидность. Свела к пресной, невыразительной нормальности.       И его это убило.        — Гермиона, — голос до неузнаваемости потяжелел, — послушай меня очень внимательно.        Малфой осторожно подошёл и присел напротив. На разговор один на один. На разговор лицом к лицу. Его глаза больше не скрывали волнения. Он понадеялся, что получится достучаться до её спящего здравого разума, и собирался обнажить всё, что долгое время сам же тщательно прятал во благо неё.        — Посмотри на меня, — попросил он, не видя её глаз. — Смотри и не отводи взгляд.        Тихая мольба, которая никогда раньше не звучала в его голосе, сподвигла Гермиону послушаться. Она посмотрела. И больше не отводила взгляд.        Малфой собрал мысли. Собрал себя.        — То, что ты говоришь — ненормально, — он накрыл её ладонь своей рукой, и она не отдалилась. — Я знаю, как тебе тяжело. Но я также слишком хорошо вижу, что происходит, и больше не имею права молчать, — он крепче сжал её пальцы, не разрывая взгляда. — Ты ждёшь меня, смотришь на меня, слышишь только меня. Твоя жизнь начинается и заканчивается мной. И знаешь, что по-настоящему страшно? — он не оставил паузы, сам же ответил: — Ты не хочешь обратно.       Грейнджер слушала. Малфой не понимал — насколько вдумчиво, но продолжал раскрывать ей глаза грязной правдой. Он искал в её лице хоть вспышку сопротивления, но видел сплошную неподвижность. Казалось, она давно приняла эту зависимость и чувствовала себя в ней спокойнее, чем за её пределами.        Малфой обречённо покачал головой.       — Я пиздец как облажался… Заменил собой всё и думал, что помогаю. Может, тогда тебе и становилось легче, но сейчас… — он ещё раз всмотрелся в её глаза и с больным стуком сердца не нашёл в них прежней Гермионы. — Сейчас — это предел. Если я позволю этому продолжаться и притворюсь, что так и должно быть, — я не спасу тебя. Я просто медленно, собственными руками, помогу тебе исчезнуть.       В её взгляде заметилось еле видное изменение, словно не умом, а телом она почувствовала, к чему он ведёт, кожей ощутила, как он отдаляется. Но Малфой не остановился. Страшная правда медленно вырезала и его сердце тоже, но молчание сейчас куда опаснее жестокой честности, а одно трудное, но правильное решение весомее всех дней, когда он поддерживал её, ничего не меняя.        — Гермиона, — он перешёл на полушёпот, поглаживая её руку большим пальцем. — Пойми… Я не могу жить за тебя. Я не хочу и с этой минуты больше не буду это делать.        И тогда в ней окончательно что-то сдвинулось.        Глаза опустели до дна. Его условие она не просто осмыслила, а натянула поверх кожи и срастила с телом. Отрешённый взгляд, долго державшийся на нём, рухнул на поверхность стола, точно так же, как повалились её иллюзии.        Малфой обнажил её естество.  И он готов был разодрать до самой сути, если это поможет ей себя понять и вернуть, если убережёт от саморазрушения.         Она высвободила руку из его ладони и спрятала её на коленях, после всего посчитав прикосновение неуместным.       — Это больно, я понимаю, — он заговорил ещё тише, громче бы не осилил. — Возвращаться в реальность, от которой бежишь, всегда невыносимо. Но иначе будет только хуже. Я не позволю тебе разбираться с этим одной. Буду рядом, буду вытаскивать из этого дерьма столько, сколько потребуется. Но делать вид, что ничего не происходит, больше не собираюсь. С этим нужно что-то делать. Не завтра, не когда станет ещё хуже, а сейчас, — Малфой выдохнул, на короткую паузу отводя взгляд в сторону. — Я найду специалистов, которые умеют работать с таким состоянием. Потому что не позволю этому тебя забрать.       Малфой наконец замолчал, оставляя ей место для ответа. Но тишина росла. Время тянулось, воздух наполнялся ожиданием, а она всё смотрела в одну точку на столе, отступив внутрь себя и оставив здесь лишь оболочку.       Он выдержал ещё несколько секунд, надеясь, что она заговорит сама.       Не заговорила.       — Грейнджер… — мягко позвал он. — Скажи что-нибудь, не молчи. Я хочу услышать тебя.        Она подняла глаза, и он ужаснулся. Гермиона больше не смотрела пусто, она смотрела на него, как на предателя. Тем откровенным взглядом, когда с языка срывается: «Зачем ты так со мной?».        Она встала со стула.       Взгляд Малфоя махнул за её лицом.        — Куда ты?        — В спальню, — ответила она ровно. — Не иди за мной. Хочу побыть одна.        И всё. Ничего больше. 

***

      Она шла одна, но всю дорогу до спальни её не оставляло ощущение, что она скрывается от погони; что за её спиной весь чёртов мир, и он норовит догнать и раздавить её.        А она убегает.        Прячется в спальне.       Закрывает дверь на замок.        Но… не помогает.        Весь адский мир теперь не за спиной — он везде. Давит со всех сторон, прогрызает кожу, забирается в голову, как паразит.        Комната уменьшилась. Стены будто медленно двинулись к ней.       Нечем дышать.       Негде спрятаться.       Тело не выдержало нахлынувшего потока. Гермиона привалилась спиной к двери и сползла на пол.        В голове, в которой раньше не звучало ничего, пробились мысли. Они множились до ощущения чужеродности: тусклые собирались в неразборчивую массу, а особо острые простреливали яркой вспышкой, отдавая болью в затылок.        Правда, которую Малфой только что вытащил наружу, не осталась просто словами. Она била по вискам.        И куда бы Гермиона ни отвернулась, эта правда всё равно была с ней.       В ней.       Она подтянула колени и обхватила их руками, пытаясь унять дрожь. Сердце гулко колотилось. Горло перехватило невидимой заслонкой, не давая вдохнуть полной грудью.        Разум пытался отогнать мысли, вытолкнуть их прочь, но они возвращались.       Снова.       И снова.       Каждый раз яснее.       Каждый раз жёстче.       Секунда — прострел: он был всем…        Дыхание от удара замерло.        Когда Драко был рядом, она цеплялась за него, не в силах выдержать реальность в одиночку. Цеплялась, потому что только в нём и с ним видела единственное будущее, которое у неё осталось. Он был надеждой, мечтой, спасением и человеком, с которым она хотела построить семью. Но это не спасало. Наоборот. Её психика привязалась к нему настолько, что лишила собственной автономии. И когда Драко вернул ей ответственность за её жизнь, когда решительно отрезал путь к себе, она осталась перед собой совершенно обнажённой.       Секунда — удар: опоры больше нет.       Ни внешней, ни внутренней.       Она осталась одна внутри себя, и к ней резко и болезненно вернулся вес собственного существования.        Гермиона беспомощно провела виском по колену, не зная, куда приткнуть голову, чтобы наконец отпустило.        Она стала очень тихой, а её мысли — невыносимо громкими. Раньше она их не слышала. В голове долгое время стояла пустота. Разум берёг её, заглушая внутренний голос. Она не думала, не анализировала, просто проживала день за днём. Но теперь, наедине с собой, когда не за что больше цепляться, вся правда о себе её душила.       В этом оголённом состоянии она ясно увидела себя прошлую: ту, что теряла счёт времени, не слышала звуков и медленно уходила в пустоту. Она вспомнила те тревожные перемены в собственном сознании. Она замечала их раньше, но не остановила, потому что тогда так было легче.        И когда к ней медленно подступила мысль, что другой себя у неё нет, воздух обжёг горло. Откинув голову к двери, Гермиона схватилась за шею, умоляя тело не подводить. Хотя бы здесь. Хотя бы раз.        Секунда — удар: теперь так будет всегда.        Другой версии её не существует.        Никакого возврата.        Ничего из того, во что она верила.        Перед глазами всплыл документ, поставивший точку в её медицинском пути. Мысль, которую она так долго боялась произнести даже про себя, обожгла грудь реальной, физической болью. Правда поднималась всё выше, и игнорировать её становилось невозможно. Гермиона больше не сопротивлялась. Она позволила истине вскрыться: да, она никогда не увидит в другом человеке свои глаза. Не поцелует крохотные пальчики. Не наклонится к сопящему дыханию. Не услышит плач.        Она не станет кому-то самой близкой, не услышит первое «мама», ничто от неё не будет жить дальше.        Она никогда не увидит, как осторожно Драко держит на руках их маленькое продолжение. У них не будет этих мелких, невозможных радостей: делить ответственность, бессонницу и страх. Она не узнает, как это — любить его ещё сильнее и совсем по-другому, через кого-то третьего.       Она не заметит знакомую складку между бровей и не подумает с теплом, что вот это — точно от него. Не станет спорить, чья это привычка, чей характер, чей упрямый взгляд, потому что спорить будет не о чем.       Она никому не станет мамой, и так будет всегда.        Удар. Удар. Удар.        Гермиона не закричала.        Она даже не заплакала.        Сидела, задыхаясь, позволяя боли разливаться внутри. Не выталкивала её, не заглушала, ни на кого не перекладывала. Боль была настоящей, в теле, значит, настоящей была и она сама.       Гермиона опустила руку с шеи, и дыхание вернулось рывками. Мир после её правды остался — покорёженный, нестерпимый, какой есть. И с этим миром нужно было что-то делать.       Последнее прозрение не оставило в ней ничего целого: либо она живёт такой, либо не живёт вообще. 

***

      Тишина, поселившаяся в квартире, стала не просто фоном, а неотъемлемой частью дома, ещё одним жителем, которого никто не видит, но ощущает его в каждом углу. Разговоры невольно становились тише, шаги — осторожнее, и даже привычное гудение ингаляционного аппарата теперь звучало слишком громко для этой гостиной.       Поэтому, когда из коридора раздался глухой хлопок, которого там в принципе быть не должно, Малфой с мрачной настороженностью перевёл туда взгляд.       — Не отвлекайся.       Оставив Скорпиуса заканчивать процедуру самостоятельно, он поднялся с дивана и направился во входную зону. Посторонний шум в квартире, окружённой системой охранных чар, равен провалу. Или Малфой где-то просчитался, или защита дала сбой. Иного объяснения стопке неизвестных бумажек, рассыпанных у двери, не нашлось.       Ещё на полпути он различил очертания: свежий выпуск «Пророка» и очередной конверт. Малфой готовился с чувством сжечь их дотла, даже не читая, но всего несколько значительных деталей вынудили его помедлить.        Первое — тиснёный герб Министерства на лицевой стороне конверта и красная полоса по краю, указывающая на срочность.        Второе — фамилия бывшей жены на главной странице «Пророка».        — Блять, — выругался он ещё до того, как узнал, что происходит.        Ничего хорошего это не сулило.        Он поднял почту и бегло изучил содержание.         Статья короткая, но провокационная. Кто-то намеренно сравнил Грейнджер и Гринграсс, поднимая рейтинги и охваты, чтобы массы ждали продолжения, как остросюжетного сериала. Таблоид не побрезговал напечатать откровенный сюр: «Гермиона Грейнджер: лишняя в семье Малфоев?».       Малфой не осилил строки, оторвался от статьи, собираясь выяснить, как этот бред при полной защите прорвался в его дом, но не успел — за спиной схлопнулся воздух.        Держась на ничтожном остатке самообладания, он угрожающе медленно повернул голову вбок и краем глаза выхватил низкорослый силуэт с торчащими ушами.        — Хозяин! — пискнул голосок раньше, чем Малфой успел процедить, какого чёрта? — Тинки счастлива видеть хозяина!        Он застыл.       Предел его терпения стремительно приближался.       Газета. Министерство. Аппарация в защищённом доме.       Крайне много для одного дня.        И сразу следом по полу застучали детские пяточки.        — Тинки!        Скорпиус возник из ниоткуда и с разбегу обрушился на неё с объятиями. Тинки едва не потеряла равновесие: её мордашка сплющилась, а уши задрожали, как два встревоженных флажка.       — Тинки… Тинки тоже скучала по юному хозяину! — пропыхтела она, задыхаясь.       — Ты как, чёрт возьми, сюда попала? — недовольный голос Малфоя нарушил всю идиллию. — Вокруг барьеры от аппарации.       Она жадно вдохнула, когда Скорпиус наконец разжал руки, и её ушки тут же встрепенулись, чутко прислушиваясь к магии, витавшей в квартире.       — Чары ослабли, сэр. Тинки это почувствовала. Тинки надеется, что хозяин не станет сердиться.       Она бегло подступила к Малфою и с благоговением поклонилась в ноги, за малость не ткнувшись лбом в пол. Разогнувшись наполовину, высунула из складок своего одеяния чёрный конверт. Протянула.        — Тинки поклялась вручить письмо в руки хозяину! Тинки очень просит принять!       Не шелохнувшись, Малфой осмотрел конверт в дрожащих пальчиках. Она держала его, как подношение, и ждала, когда божество из её маленького мира соизволит его принять.        — От матери?        Тинки испуганно прижала ушки, опасаясь неверно ответить и разозлить.        — Да, сэр! Хозяйка переживала, что письма не доходят до хозяина. Хозяин так долго не отвечает… Каждый день письма улетали из поместья, сэр! Тинки их считала! Не гневайтесь на Тинки…       Она задрожала от долгого ожидания. А Малфой смотрел на конверт. Ничего нового он в нём не узнает: мать снова попросит благоразумия, убеждая, что надо уметь прощать. Но не её старания были нужны. Не её почерка он ждал. И чем больше уходило времени, тем прочнее закреплялось убеждение: отец меняться не желал, он желал, чтобы менялся Драко — под него. Чтобы приполз обратно в поместье, услаждая новостью, что и Гринграсс вернул, и трость прикупил, и спрятал сопливые чувства под ковёр. И вообще: свобода — это дурь, кровь — это основа, постель — это расчёт, а сам он — не человек, а продолжение фамилии.       А иногда хотелось простого отцовского наставления. Чтобы принял его таким, какой он есть.        Но отец так и не увидел, как он старался сблизиться, в нём нуждаясь.        А теперь Малфой и стараться не намерен.       Во всей семейной трагедии только мать жалко. Она ни в чём не виновата. Но совсем не понимает, что простить он мог многое, только не предательство собственных чувств.        Драко всё-таки протянул руку и забрал письмо.        — Возвращайся. Передай матери — пусть не переживает.       Когда он прошёл мимо, внезапно прервав разговор, Тинки засеменила за ним мелкими шуршащими шагами, с робкой надеждой спрашивая:       — Хозяин вернётся домой?        Сам того не желая, Малфой остановился. Его взгляд невольно упал на Скорпиуса, который всё это время незаметно подслушивал разговор, ловя те детали, от которых его обычно ограждали. И именно тогда клацнула ручка двери.       Из спальни вышла Грейнджер.       Она выплыла из глубины комнаты, как морская сирена: пугающе пустая и странно притягательная своей тишиной, заставляющая всех замолчать. Её появление изменило давление воздуха: разговоры оборвались, мысли сбились, и взгляды сами собой потянулись к ней. Грейнджер их не заметила. Бесшумно пересекла гостиную и скрылась в соседней комнате, оставив после себя леденящий шлейф тревоги.       Она спала почти без перерыва. Настолько много, что квартира привыкла к её отсутствию в течение дня. Раньше такого не было. Дверь спальни подолгу оставалась закрытой, она практически не выходила.        И держалась на расстоянии.       Между ними незаметно образовалась тонкая, но упрямая граница.        Она не избегала его полностью. Иногда отвечала на вопросы, иногда смотрела в его сторону, но взгляд задерживался на секунду, после чего скользил мимо.       И всё же ее поведение не было холодным. Скорее осторожным.       Будто она заново училась существовать рядом с ним, но уже на других условиях.       Малфой перевёл взгляд на Тинки. Прижимая уши к самой голове, та растерянно смотрела на закрытую дверь, за которой скрылась Грейнджер. В её округлившихся глазах читалось недоумение и крушение ожиданий. Будто само появление Гермионы здесь рушило её надежду на примирение, на возвращение, на то, что всё ещё можно вернуть назад. Очевидно, она думала не своими мыслями.        А Скорпиус, напротив, поник по другому. Изо всех сил стараясь не выдать своего огорчения, он закусывал губу и ждал, что дверь откроется снова. В этом затянувшемся ожидании было много детской тоски и мало понимания того, что происходит.       Не выдержав, Малфой метнул взгляд на Тинки и процедил:       — Возвращайся, я сказал.       Он ушёл сразу же, и воздух за его спиной без промедления хлопнул. Третий раз повторять не пришлось. Пятки больше не топали, но Драко слышал, как Скорпиус тоже вернулся на диван после ухода Тинки.        На кухне, у самой столешницы, он остановился, не донеся выпуск «Пророка» до мусорного ведра. Под газетой о себе напомнило письмо из Министерства. Он не задумался о правильности своего выбора, когда без колебаний отклеил печать. Кто, если не он, в состоянии изучить письмо и предпринять меры?       Он просто сделал, что должно.       Распечатал. Развернул.        Не зная, чего ждать, прошёлся взглядом по строкам:       «Мисс Грейнджер,       Министерство магии считает необходимым обратить Ваше внимание на то, что в последнее время Ваше имя всё чаще фигурирует в контексте, не связанном с профессиональной деятельностью.       В связи с повышенным вниманием прессы к Вашей персоне просим Вас воздержаться от демонстрации личных отношений, способных повлиять на общественное восприятие работы Аврората.       Особенно учитывая, что обсуждения в прессе напрямую связывают Ваше имя с лицом, чья репутация на протяжении многих лет сопровождается общественными спорами и сомнениями. Министерство считает подобные ассоциации недопустимыми для действующего сотрудника Аврората.       Мы уверены, что Вы понимаете, насколько важно для Вас сохранять соответствующий публичный образ, исключающий любые поводы для спекуляций.       С уважением, Департамент магического регулирования. Министерство магии».       Он медленно опустил письмо. И неожиданно для самого себя понял, что больше всего сейчас хочет её обнять.

***

      Решение, принятое немедленно, как бы не хотелось, но пришлось обсудить с Гринграсс в тот же день. Малфой старался учиться на прошлых ошибках и по возможности их не допускать — они ему обходились дорого, и не о сейфе в Гринготтсе он переживал.         Ответ пришёл быстро. По объёму написанного он сразу догадался, что Гринграсс с его планами не согласна и переписка предстоит напряжённой. И что-то ему подсказывало, что у неё была заготовленная речь, для которой она просто нашла подходящий повод.        Он сел за стол и принялся читать, заранее предполагая, что ничего хорошего там не будет.       «Драко, здравствуй.       Я несколько раз начинала это письмо и каждый раз откладывала перо. Иногда молчание кажется более благородным выходом, но, как выяснилось, не всегда честным.       Ты спрашиваешь меня о поездке и пугаешь неопределённостью сроков. Как долго я не увижу Скорпиуса? Зачем эта необходимость сейчас, когда его состояние более чем удовлетворительное? Или это совместный отдых с ней?        На твой вопрос я отвечу прямо, насколько это возможно.       Мне тяжело. Гораздо тяжелее, чем я когда-либо признавалась тебе или даже себе самой. Я долго убеждала себя, что смогу справиться с происходящим, если сохраню внешнее спокойствие и не позволю чувствам брать верх. Я действительно пыталась быть разумной. На протяжении многих месяцев старалась не вмешиваться и не разрушать то, что уже сложилось между вами.       Но не справилась.       Моё моральное состояние усугублено нападками прессы. Я не ожидала, что моя личная история и моя боль будут использованы против меня в таком унизительном виде. Как горько, что наша жизнь стала потехой для общественности.        Но главное: я вижу, как Скорпиус к ней привязался. Замечаю, как естественно для него становится присутствие её рядом. И я понимаю, что в этом нет злого умысла ни с твоей стороны, ни с её. Так вышло. Но понимание не делает боль менее острой. Наоборот, оно делает её более изнуряющей, потому что мне не на кого злиться, кроме себя самой, за то, что я чувствую.       Я больше не могу видеть её рядом с нашим сыном. Пишу это не из неприязни или ревности в том примитивном смысле, которым обычно оправдывают подобные слова. Мне невыносимо принять, что она будет частью его детства и его ощущения дома. Она хочет, но никогда не станет ему ближе меня. Они чужие друг другу люди, и ты не можешь это отрицать.        Но я не могу запретить вам уезжать.        Скорпиус — твой сын тоже. У меня нет ни морального, ни человеческого права лишать его тебя, радости и новых впечатлений. Я отпускаю его с тобой, поскольку надеюсь на ответный шаг.        Когда вы вернётесь, нам придётся серьёзно поговорить. Так больше не может продолжаться. Я слишком устала быть сильной молча и слишком боюсь однажды проснуться и понять, что моего места в жизни собственного сына больше не существует.       Я не ставлю условий сегодня и не прошу делать выбор немедленно. Но этот выбор неизбежен, и ты понимаешь это не хуже меня. Если ты решишь жить с ней, я не буду вам мешать, но тогда Скорпиус останется со мной. Другой реальности я не выдержу. Если же хочешь, чтобы он жил с тобой, тогда рядом с ним не должно быть её.       Мы поговорим, когда вы вернётесь. Надеюсь, ты поймёшь меня раньше, чем мне придётся защищать то, что у меня осталось.       Астория».       Малфой дочитал до конца и какое-то время не двигался. Смотрел на последние строки, будто ожидая, что смысл изменится, если перечитать их ещё раз. Письмо не содержало ни истерики, ни обвинений. Оно пропиталось усталостью, аккуратно разложенной по буквам. И это делало его куда тяжелее, чем если бы она истерила, обвиняла или угрожала.       Его взгляд потемнел. Где-то на самом дне этой тьмы мелькнуло то, что он обычно прятал — настоящий страх. За будущее. За Скорпиуса. За ту хрупкую возможность наконец построить жизнь, в которой есть спокойствие и личное счастье.       Астория умела бить точно.       И в этот раз не промахнулась.       Внезапно ручка двери дёрнулась. Со второй попытки поддалась, и на кухню просочился Скорпиус, выпятив нижнюю губу.        — Папа… Чай плохой! Я дул на него, дул, а он… он обжёг меня!       При виде него Малфоя накрыло облегчением. Где-то в глубине он успел допустить, что Скорпиуса может не оказаться дома, и сам же испугался этой мысли. Тот плёлся к нему, обиженно собрав руки на груди, и на фоне письма, в котором решалась судьба его детства, эта маленькая обида выглядела странно неправдоподобной.       — Посмотри! — дошлёпав до Драко, Скорпиус потянул к нему лицо.        Ничего не сказав, Малфой подхватил его и усадил себе на колени.       — Где?       — Вот тут! — он уже пальцами оттянул нижнюю губу, чтобы показать.        Драко наклонился и посмотрел, но поймал себя на том, что мыслями вовсе не здесь.       — Я хотел печенье с чаем! А чай…        Слова не задерживались в сознании. Скорпиус продолжал эмоционально жаловаться, а Малфой видел лишь, как беззвучно двигались его губы.        Он смотрел на него… Смотрел…       И вдруг, обрывая на полуслове, притянул к себе, крепко стиснув в объятиях. Зажатый в его сильных руках, Скорпиус сразу занервничал и попытался выбраться, уперевшись ладонями в его грудь.        — Ну пап…        Но силёнок не хватало. Малфой держал его надёжно, и в этих порывистых объятиях Скорпиус не сумел даже пошевелить руками, защемлённый полностью.        — Пап… — прохрипел он, вытягивая шею и капризно выкарабкиваясь. — Ты меня задушишь…        Малфой ослабил хватку, но не выпустил. Он коснулся губами его макушки и задержался, вдыхая запах его волос. С этим тихим ощущением реальности внутри него медленно утихало всё, что только что бушевало.       — Я разберусь с твоим чаем, — всего-то шепнул он. — Не переживай. 

***

      Малфой открыл дверь спальни, уже готовый заговорить. Но не смог. Он сделал шаг и замер перед тем, что увидел.         Взгляд скользнул по обнажённой коже.        Всего мгновение.       Поскольку в следующее — Грейнджер услышала звуки за спиной и, схватив край одеяла, судорожно прикрылась. Она обернулась резко, как на угрозу. В глазах запылала паника. Пальцы, помимо плотного комка, сжимали какую-то открытую баночку. Похоже, с кремом. Край одеяла сполз неровно, и в этом просвете поблёскивала кожа её бёдер, перехваченная тонкими линиями нижнего белья. Без какого-либо плотского умысла Малфой провёл взглядом по её телу, выясняя, что тут происходило, но Грейнджер, как загнанная жертва в клетке, пыталась скрыться от его глаз. Но некуда.        — Не смотри, — шепнула она сломанным голосом.        Не слыша её просьбу, Малфой остался стоять, сам не ожидая от себя неспособности отвести взгляд. Его сразил сам факт, что она, видимо… ухаживает за сухой кожей, увлажняет тело, которое долгое время не принимала, и не пытается соскрести с себя диагноз, как раньше.        — Отвернись…        Её обречённая мольба вывела его из ступора. Взгляд Малфоя стал осознаннее, глаза поднялись к её глазам, и только спустя несколько мгновений он понял, что она серьёзна и что его внимание к её телу приносит ей реальный дискомфорт.       Он заставил себя отвернуться, и это нелогичное, но вынужденное движение полоснуло по его сердцу. Смириться он не смог, слегка повернул голову вбок и краем глаза уловил её размытый силуэт.        — Я знаю каждый дюйм твоего тела, — тихо напомнил он, но в ответ — стойкое молчание. — Жаль, не видишь моими глазами, насколько ты…        — Хватит, пожалуйста, — взмолилась она, обрывая на полуслове. — Ничего не говори.        Малфой выдохнул, возвращая голову прямо. Он видел перед собой дверной косяк и молчал, собирая волю в кулак, чтобы не сорваться на тот факт, что ему не позволено смотреть на то, что он не раз целовал. За спиной шуршало одеяло: Грейнджер, судя по звуку, суетилась и прятала баночку, скрывая какие-то детали. Это знание вырезало сильнее, чем если бы он всё ещё видел её.        Спустя паузу Малфой заговорил:       — Я пришёл не за этим.        Внутри всё тянуло обернуться, сказать что-то ещё, правильное, сломать дистанцию, которая с каждым разом росла и рушила то, что они так упорно берегли. Но её дыхание за его спиной было по-прежнему неровным и быстрым, и Малфой понимал: сейчас не то что слова будут лишними — лишним будет даже его присутствие. Тогда он вздохнул, окончательно отпуская ситуацию, и бесстрастным тоном сообщил:       — Собирайся. Мы сегодня аппарируем.        Он не стал ждать её ответа, нажал на ручку двери и вышел. 

***

      Воздушный водоворот облизнул её прохладным потоком и рассеялся в ногах, растянувшись по полу. Слегка покачнувшись, Гермиона устояла, не открывая глаз, чтобы избежать головокружения. Аппарация прошла успешно, и на том спасибо.        Яркий свет ударил по её закрытым векам, как предвестник, что сейчас будет больно.        Очень больно.        Она медленно открыла глаза, и перед ней возникло знакомое пространство, залитое солнечными лучами: стол, стулья, ракушки и голубой вид из окна. Мозг сам дорисовал образы: вот тут, на этой просторной столешнице, она готовила им завтрак, воображая, насколько прекрасно будет радовать их по утрам, когда они действительно съедутся; вот там, на заднем дворе у горящего очага, она держала голову у него на плече и мечтала о полноценной семье. И верила… По-настоящему верила, что всё у них сложится, как надо.        Где-то там, в небольшой и уютной детской, своим невинным вопросом Скорпиус распечатал её сокровенное, и она впервые, хоть и боязливо, но допустила мысль, что в будущем у неё с Драко появится малыш.        Отсюда всё началось.       Здесь её душа цвела поистине наивно, предвкушая всё самое лучшее. Здесь Гермиона прожила одни из самых счастливых дней. А теперь она осматривает это место и не трогает прошлое — оно больше не про неё. Она смотрит и с неутихающей болью признаёт: раньше было так, сейчас — иначе. Раньше можно было верить — сейчас необходимо поверить во что-то новое. Она снова здесь, но другая, и как-то надо с этим жить.        От очередного удара правды к горлу подкатило что-то тугое, плотно забившись там комом. Физическая, ноющая боль в груди уже превратилась в устойчивый фон, с которым Гермиона смирилась, продолжая каждый день открывать глаза в надежде, что когда-нибудь отпустит. Не сейчас — так через год, пять лет, десять.        Она кралась взглядом по периметру гостиной и думала лишь о том, как бы не прокусить внутреннюю сторону губы до крови. Как странно после нескольких недель забвения чувствовать остроту передних зубов, слышать шум волн, слышать… посторонние разговоры.        Драко и Скорпиус тихо переговаривались между собой, не обращая на неё внимание. Совсем недавно она этого даже не замечала, но теперь всё чаще стала прислушиваться. Голоса сами проникали в её уши.       — Ты же собирал вещи, вспоминай, — сидя на коленях, Малфой рылся в маленьком чемоданчике, что-то ища. — Я их не трогал.        Уголки губ Скорпиуса побежали вниз.        — А вдруг я забыл дома?..       Малфой перестал копаться и поднял на него взгляд.        — Купим новые.        От радости Скорпиус резко вдохнул.        — Разноцветные?        — Какие захочешь, — Драко сомкнул чемодан обратно. — Иди, разбери вещи в спальне. Я позже подойду.        Кивнув, Скорпиус принял задание. Он поставил чемодан на колёсики, чуть подтолкнул его вперёд и уже собрался уходить, но осторожный взгляд сам собой потянулся к Гермионе. Она встретила его также робко. Это касание взглядов было таким коротким, что его можно было бы принять за случайность, если бы не тень огорчения, мелькнувшая в его лице.        Гермиона первой отвела глаза, обрывая безмолвный диалог, и тогда он двинулся в детскую, стараясь не шуметь колёсиками.        Скорпиус был для неё болью. Рядом с ним становилось слишком ясно, чего у неё никогда не будет. Рядом с ним она остро чувствовала пустоту, которую носила в себе.        Её обозримое будущее завязалось только на Драко. Он являлся тем, с кем она могла построить свою жизнь, не занимая ничьё место и не конфликтуя с обстоятельствами. Скорпиус в эту картину не вписался, потому что изначально не был её. После диагноза всё обострилось и получило чёткие границы: нельзя сближаться, нельзя мечтать, нельзя даже мысленно занимать место, на которое она не имеет права.        Порой ей казалось, что она наконец докопалась до разгадки, и тот мучительный вопрос о том, может ли она когда-нибудь стать для него такой же близкой, как папа и мама, получил свой логичный ответ.       Поэтому она выбрала дистанцию, как единственный способ никого не ранить сильнее, чем уже ранила себя.       Её взгляд сопроводил Скорпиуса до самой двери, а потом, не найдя, на чём зафиксироваться, коснулся Драко. После разговора на кухне между ними тоже пролегло расстояние, но оно вернуло Гермионе слабую форму контроля над собой. Малфой больше не решал за неё, что ей съесть, а спрашивал предпочтения; не звал спать, если она засиживалась в гостиной, а оставлял за ней выбор; не касался, чтобы вытянуть из провала, а ждал, когда она сама поймёт, что углубилась в себя. Он перестал опережать её движения и страховать каждую мелочь. Теперь в однотипных буднях ей приходилось что-то решать самой.        Жестоко, как ей казалось, — вырвать себя из неё и бросить выживать.        Поднявшись с колен, Малфой откатил чемодан с незримым расширением в спальню, прикрыл за собой дверь и вернулся в столовую. Под её внимательным взглядом он спокойно налил в чайник воду и поставил его на плиту. Занимался привычными делами в привычной обстановке, не заостряя внимания ни на чём. Даже на Гермионе, замершей посреди комнаты и не понимающей, с чего начать новую жизнь в прошлом месте.        — Зачем мы здесь?        Тихий, неожиданный вопрос, наполненный реальным интересом к происходящему, притормозил Малфоя. Он медленно закрутил банку с чаем и облокотился на кухонный островок, не спеша отвечать. Хитрый, оценивающий взгляд пробежал по периметру.        — Я выкупил этот дом, — сообщил он буднично и остановил глаза на ней. — Тебе же понравилось здесь в прошлый раз?        Её лицо озадачилось.        — Да, но…       Чайник слабо засвистел, вторгаясь в разговор. Малфой выпрямился и снял его с плиты. Бурля, кипяток полился в чашку, разряжая тишину.        — Но? — спросил он, глянув исподлобья.        — Зачем? — выпало из неё.        — Дом принадлежал одной влиятельной семье виноделов, — Малфой отставил чайник и опёрся одной рукой о столешницу, лениво помешивая чай. — Люди не публичные, но таким как раз и принадлежит добрая половина побережья. Винодельни в Кампании, пара отелей в Позитано, частный причал в Майори. Этот дом они держали для себя, когда хотелось тишины.        Его задумчивый взгляд ушёл за большое окно, на гладь бирюзовой воды. Гермиона слушала, не перебивая, и Малфой не растрачивал возможность пообщаться с ней, как раньше, понапрасну.        — Они не планировали его продавать. Это была не финансовая необходимость, а вопрос интереса. Я предложил цену, которая показалась им выгодной, и заверил, что оставлю дом без изменений. Никакой вычурности. Лишь усилил защитные чары.       — Выгодная — это как половина от лондонской квартиры?        Услышав давно забытый оттенок иронии в её голосе, Малфой перевёл на неё внимательный взгляд. Он не ответил сразу, несколько секунд молча рассматривал её, пытаясь найти в её поведении что-то новое.       — Это Амальфи, Грейнджер, — наконец отпарировал он. — Бери выше. Здесь даже скромный дом стоит дороже лондонского пентхауса. Но я хотел, чтобы у нас было место с полной приватностью.       Всё это, безусловно, звучало красиво, но его рассказ о покупке напомнил ей о внешнем мире, которого долгое время для неё не существовало. Кое-что сошлось.        — Пресса давит?        Малфой опять промолчал, но взгляд не отвёл. В такие моменты ей мерещилось — он отслеживает её мысли.       Затем он опустил глаза и спокойно вынул ложку из чашки, словно потерял интерес к разговору.        — В том числе. Но это уже моя забота. 

***

      Мягкий шорох шлифовальной бумаги по дереву переплетался с приглушённым шумом волн. Сидя на ступенях заднего двора, Малфой неторопливо проходился шкуркой по метле, сглаживая неровности. Время от времени его взгляд уходил к далёкому пляжу, где на песке темнел одинокий силуэт. По его подсчётам она сидела на берегу уже пару часов. Просто сидела. Кажется, даже не двигалась. А он снова и снова водил шероховатой бумагой по древку, мысленно убеждая себя, что это лучшее, что он может делать в данной ситуации.        — Папа, — позвал Скорпиус. — А теперь можно?        Он стоял сбоку, у самого носа своей маленькой метлы, наготове держа кисточку, пропитанную маслом. Весь изнывал от нетерпения помочь.        — Ещё рано. Видишь же, не везде отполировал.        Скорпиус фыркнул, получив третий отказ за минуту. Затем демонстративно вздохнул, дёрнув кончиком носа, и опустил кисточку обратно в стаканчик с защитным составом. Не прошло и минуты, как он переключился на другое: поставив ёмкость на деревянную кладку, потянулся к шкурке.        — А можно я?        Зная, что четвёртый отказ станет фатальным, Малфой отдал ему бумагу.       — Смотри, пальцы себе не сотри.        Воодушевлённо схватив наждачку, Скорпиус подступил к метле и попытался воспроизвести незамысловатые движения вверх-вниз. Но шкурка, как оказалось, поддавалась не каждой руке. Проскользнув всего ничего, она смялась, предательски сложившись гармошкой. Скорпиус на неё обиделся.        — Не дуй губы, — прервал Малфой. — Я тоже не сразу научился. Дед меня за это ещё и отчитывал. Пробуй ещё, и получится.        Для Скорпиуса это прозвучало невероятно. Он перевёл на него взгляд, позабыв о том, что нужно сердиться. Его лицо разгладилось, уступив место невинному удивлению.       — Деда тебя ругал?        — Иногда бывало, — спокойно поделился Драко. — Это тебя он балует, а со мной отец обходился строже.        Скорпиус ненадолго притих и задумался, машинально водя шкуркой туда-сюда. Мысль явно крутилась у него в голове. Спустя время явились его большие, любопытные глаза.       — А почему ты меня не ругаешь?        Малфой снисходительно усмехнулся.        — Не хочу, чтобы ты рассказывал своим детям, какой у них вредный дед, — он потрепал его по макушке, смахивая груз внезапной темы. — Давай, крепче бери бумагу, я покажу, как правильно полировать.       Когда речь зашла о помощи, Скорпиус тут же включился. Уметь делать то, что и папа, — всё ещё его приоритет. Малфой накрыл его руку своей ладонью и наглядно показал технику, повторяя одно движение несколько раз. Скорпиус хмурился, когда бумага соскальзывала или опять сминалась, но упёрто делал одно и тоже, будто теперь сделать верно — дело его личной чести.        Поглощённый кропотливым обучением, Малфой не сразу заметил, что тёмный силуэт на пляже наконец-то сдвинулся с места. Грейнджер медленно возвращалась обратно, погружённая в свои мысли. Ветер колыхал длинные рукава лёгкой блузы — привычка закрываться не покидала её даже здесь, на юге. Однако тёплые порывы всё равно прижимали ткань к телу, обнажая силуэт и ненавистные ей формы. Малфой опустил глаза, чтобы не смущать её, чтобы не смотреть на то, что она так старательно прячет от него и себя самой.       — Всё, Скорп, справился, — остановил он, когда поверхность древка стала достаточно гладкой. — Теперь наноси защиту.        — Ура! — выронив шкурку, Скорпиус помчался к стаканчику на ступеньках.        Малфой был уверен, что Грейнджер пройдёт мимо и спрячется в доме, но тень от её фигуры набежала на метлу и остановилась.        Он медленно поднял глаза.        — Что делаете? — бесцветный по своей интонации, но кошмарно обычный вопрос застал его врасплох.        Секунда.       Вторая.       Третья…       Он ответил:        — Обслуживаем метлу. Учу Скорпиуса ответственности.       Её взгляд остановился на метле, лежащей у него на коленях. Она рассматривала её осознанно, правда интересуясь. До её появления Скорпиус шумел и болтал без умолку, но теперь притих, настороженно наблюдая за происходящим. Рядом с ней он давно научился быть незаметным, чтобы не расстраиваться, если его опять проигнорируют.       Грейнджер долго смотрела на метлу, выжидая ещё секунду. Что-то в ней сопротивлялось. Тишина укоренялась. И всё же она заставила себя поднять глаза на Скорпиуса.       Секунда.       Вторая.       Третья…       С трудом её губы разомкнулись.        — В прошлый раз ты хотел, чтобы я увидела, как ты летаешь, — напомнила она. В короткой паузе горло дрогнуло. — Покажешь?