Глава 10. Перед бурей

      Восемь. Восемь гребаных дней без каких-либо вестей.       Гануш стоял у окна кабинета, глядя на кипение жизни за его пределами: ровным, размеренным. Как положено. Кроме, разве что, одной детали.       Одной сумасбродной, взбалмошной детали!       — Несносный мальчишка, где тебя носит?       С севера надвигались тучи, скрывая город от полуденной жары.       Воспоминания того злополучного вечера утратили четкость, но кое-что память держала крепко: древесная щепа по полу, гневно-алые пятна на щеках племянника, его глаза — круглые, как у перепуганной лани, и это беззащитное «прости».       И почему он не заметил раньше?       Гануш презрительно скривился. Кулаки за спиной сжались. Чушь. Все он заметил, просто продолжал врать всем вокруг и себе заодно. Врать, как врал Ян: что это просто болезнь, что все пройдет. Что, может, Коняш прав — это нервы. Или сраная меланхолия, будь она неладна! Что угодно…!       Доврался.       Тень накрыла улочки. Ветер крепчал.       Следом за одним образом пришел другой. Ян: шумный, беспечный… безжизненный. Его рука, безвольно свисающая с самодельных волокуш, на которых его притащили перепуганные до смерти крестьяне. Почему-то именно эта деталь запомнилась сильнее всего. Не лицо, не скользкое месиво раны — рука. Тонкие белые пальцы и струйка крови, ползущая из-под рукава.       Весь оставшийся день Гануш оставался сердит и немногословен. Сторонний наблюдатель мог бы даже назвать его черствым. И действительно: приказы — сухие, раздраженные, исключительно по делу. Все потому что сопливые сантименты еще никого не вытаскивали с того света. Любое лишнее слово — минус песчинка в отмеренных Яну минутах. Непозволительная роскошь. Равно как на поле брани. А ведь возможно, не дожми Гануш тогда — не пришлось бы никого искать. Не прикрикни на трясущихся при виде каленого прута слуг — лежал бы Ян, укрытый гранитной плитой, с вытесанным на ней вечно безмятежным ликом, да горя не знал. Как и любых земных страстей в принципе…       Помнится еще, бабье все причитало: помилуй Боже, пане, шрам-то какой останется… Глупые курицы — тут бы шанс на жизнь парню у Господа выторговать, а они о ерунде какой-то.       Вонь паленого мяса еще долго по коридорам блуждала.       Потом потянулось. Мучительно, без гарантий. Первую ночь Ян мало чем отличался от трупа: такой же серый, будто воском покрытый, и дышал еле-еле. Даже касаться его было боязно, точно тронь — рассыплется. Спать никто не смел. Ждали. Даже псина эта — как бишь там, Кубышка? — до первых петухов выла, хоть и сама полудохлая приползла.       Ко второй ночи стало хуже — лихоманка нагрянула. Ян орал и бился, аки молодой кабанчик в силках. Весь Пиркштайн на уши поставил. Трое мужиков понадобилось, чтобы не дать этому буйноголовому едва запаянную дырку на плече разбередить. А потом еще с пол-литра бургундского, чтобы нервы в порядок привести — после таких концертов-то.       Разобрать хоть что-то из бессвязных молодецких бредней было сложно, но, судя по воплям, перед затуманенным взором больного весь адский легион собрался, не меньше. После такого в байку про «волка», кою сильно позже Ян пытался скормить всем в качестве объяснений, верилось слабо. Это что ж за волк такой должен быть, чтоб человека до безумия довести, а кость — в труху раздробить?       И все же Гануш продолжал делать вид, что верит. Потому что бешеный волк — это удобная, безопасная версия. От нее церковники не хватаются за крест, а простой люд — за вилы. Последнее, в чем нуждались горожане в их неспокойный век, это в панике. Особливо после вестей из Праги.       Сигизмунд, сучий потрох… Чего ему в Венгрии своей не сиделось?!       Мужичье под окнами громко костерило чью-то мать. Торопились до дождя тюки под навес перетаскать. Гануш закатил глаза и снова глянул на сгущающиеся тучи. Зарокотал далекий гром.       И пары дней минуть не успело, как Яна раненого в замок привезли — сразу письма от родни посыпались. Дальней и не очень. С крайне недвусмысленным содержимым. Стервятники поганые. Ян дух испустить не успел, а они слетелись! Ведь если хоть на секунду допустить, что единственный наследник умрет… Да тут такая грызня начнется — живые мертвым позавидуют!       Не нужно быть семи пядей во лбу, чтобы понять: при таком раскладе самому Ганушу в борьбе за наследство участвовать не позволят. Его попросту «тактично» подвинут. Ведь что значит слово опекуна, который за собственным подопечным недоглядел? Верно — ни-че-го! Еще брехать станут: не сам ли опекун руку приложил?       Яна же… Новоявленные хозяева поминали б бывшего владельца добрым словом, сидя за этим самым столом да лакая вино из его же погребов. Покойся с миром, славный дурень, спасибо, что так вовремя помер!       Гануш покрепче сжал челюсти, чтобы не сплюнуть и не угваздать свой же кабинет. Будь проклято его богатое воображение!       Ну нет, ничегошеньки стервецы не получат. Пускай сперва через труп самого Гануша переступят! Ян хоть и болван, каких поискать, но черт возьми! Сколько б скептики ни брюзжали, мозги у него имелись. Беда в том, что он неохотно ими пользовался, но это, как скромно уповали лояльные вассалы, вполне могло пройти с годами. Говорили, Ежек, упокой Господь его душу, по юности тоже не подарок был — и ничего! Если Ян хоть вполовину в него пошел — тоже остепенится. Со временем. А если и нет, ну… свой недотепа все равно лучше. При своевременных наставлениях у него были все шансы сохранить и приумножить наследие для будущих потомков. А что те Лихтенбургские крысы учудят — вопрос.       Именно поэтому, когда Ян, глотая пищу, перестал выблевывать ее обратно, а щеки его заалели здоровым, а не лихорадочным румянцем — Гануш искренне выдохнул. Какой же усладой было диктовать зарвавшимся лизоблюдам ответные письма. Гануш врачевал свои истерзанные нервы, представляя их разочарованные рожи и осторожно планировал, как вытащит Яна на осенний сеймик. Или даже спровадит в какую-нибудь компанию. Во имя короля, честь и славу зарабатывать. Не военную, конечно. Может, дипломатическую? А что, звучало недурно. Лишь бы поправился скорее.       Пожалуй, свои желания стоило сформулировать точнее.       Ян-то поправился. Беда в том, что поправился он слишком скоро. Коняш, который в приватных беседах пророчил Яну инвалидность, позже с нескрываемым беспокойством сообщал о неестественном выздоровлении. Да что уж, сам Гануш, а также каждый вхожий в покои наследника слуга, все они видели — дело нечисто. Уж сколько раненых повидал Гануш за свою жизнь, ни один так быстро не вскакивал на ноги.       Но ладно бы на скором выздоровлении странности остановились, так нет же! Становилось только хуже! Вроде мелочи. Случайности. Только складывались они в неумолимую закономерность. Балбес то от звука громкого вздрогнет, то бокал раздавит, то замрет по-звериному посреди разговора. Вот как это назвать, а?       Сеймики? Компании? Все планы рассыпались в прах. Выводить в свет такого наследника — только позорить.       Сам Ян отбрехивался: нос ни с того ни с сего зажал — тошнит его, не обращайте внимание; вздрогнул — так зябко, от малокровия, должно быть; жрал как не в себя — о, ну так организм восстанавливается, для выздоровления силы нужны! На все-то у паршивца был ответ! Да что толку от его выдумок, коли ничего общего с реальностью они не имели. Или племянник вообразил, что опекун совсем слепой?       Разумеется, Гануш пытался помочь. Искал рациональные объяснения. Вроде как сильные потрясения могут душу ранить. Так может, они попросту корень хвори не там искали? В моменте эта мысль казалась спасительной. Лучше прочих. Гануш за нее точно утопающий уцепился. Самого Яна старательно отваживал от политики — на всякий случай. Аптекаря каждый Божий день тиранил: вот тебе книги, гроши — только ответ найди. Коняш разводил руками, поставлял в замок все новые и новые снадобья... да так много, что те уже должны были по жилам племянника заместо крови бежать. Но увы! Работали аптекарские отравы недолго. А ответы — не находились.       Тем временем, молва о том, что не все ладно с выздоровлением Яна, уже расползалась, аки паучата из кокона. Едва улаженные прения вокруг наследства вновь набрали силу. Новая волна писем от особо упертых зубоскалила намеками, мол: наследничек-то не в себе. А сможет ли он землями править, как срок подойдет? Уж не происки ли нечистого? Не пора ли архиепископу доложить? Вздор и грязная провокация! Но это могло сработать… Страшное слово, рядом с коим мерк любой иной земной диагноз, вертелось на языке. Меланхолия, помешательство — равно ничтожные диагнозы рядом с ней.       С одержимостью.       Гануш тяжело вздохнул. Как ни крути, а существовали силы, перед которыми он был бессилен. Вопреки устоявшемуся мнению, настоящим врагом были вовсе не бесы. Церковь, заступница душ человеческих — вот истинная угроза. Лишь при подозрении она превращалась в бич похлеще ветхозаветного. Обвинение в одержимости — смертный приговор всему роду. Даже если б Яна каким-то чудом не убили изуверские ритуалы, его бы все равно насильно постригли и заперли в каком-нибудь закрытом монастыре на краю мира. Женитьба, рождение детей — при пострижении ни о чем из этого и речи идти более не могло. Для светского общества Ян Птачек перестал бы существовать. Уделом же Гануша, как и в случае физической смерти подопечного, стали бы разборки с последствиями: скандалы, суды, репутационные издержки. Как же! Попустил, недосмотрел, довел до греха… Тьфу!       Нет, таких обвинений необходимо было избежать. Любой ценой.       К счастью аль к худу, догадки что это на самом деле все же имелись. Не то чтобы это было лучше одержимости, но…       Гануш заставил себя оторваться от окна. Сделал несколько грузных шагов к столу, где стоял кувшин с вином. Последние дни веса на плечах точно прибавилось, так что все давалось с трудом. Рацек, старый пройдоха, сказал бы, что мирная жизнь в Ратае боевого товарища разбаловала и пора бы перестать налегать на рябчиков. Господь свидетель, лучше б дело правда было в рябчиках, так ведь нет — кусок в горло лишний не лез. Из-за этих переживаний он точно похудел! Уже и пояс приходилось туже затягивать!       Рядом с кувшином лежал сверток. Так и не убрали. Выбросить бы эту рухлядь, да рука не поднималась. Гануш прекрасно помнил, что там, но все равно откинул край холстины. Меч и лук. Те самые, что принес Бернард после тренировки с Яном. Пришлось с силой потереть бровь, чтоб согнать стреляющую боль. Вот ведь. Поверил же, будто племянник сам поправится. Переболеет, перерастет… это все. Организм-то молодой, сильный. И предпосылки, казалось, были: Ян с писарем о починке моста накануне толковал. В дела вливался.       Ну, не перерос. А вот оно — выросло. Если не сказать — вызрело.       Расщепленное древко лука с укоризной щерилось со стола. Меч — обычный, с таким стражники на ристалище занимаются — зиял канавкой выбоины. Ян изувечил добротное оружие, которое пережило не одно поколение Бернардовских дуболомов, всего за один спарринг. Гануш фыркнул. Уж что-что, а силой Ян никогда не отличался. Он был стройным, ладным, но все ж тюфяком, который «нижним мечом» фехтовал куда охотней, нежели стальным. Единственное, в чем Ян был хорош, это в стрельбе, но святые угодники, покажите хоть одного лучника, способного разломать лук простым натяжением! Или выбить меч из рук бывалого воина вдвое больше себя?       Затем срыв, хлопки дверями, побег в купальни… А переполнили чашу Ганушева терпения те гнусные разговорчики, что, мол: совсем берега потерял наследничек. Нализался, аки поросенок в вине моченый, дядины запреты ни в грош не ставит…! И это когда вокруг его имени такие страсти бурлят!       Гануш отрешенно провел пальцами по лезвию.       Стоило признать, хотя бы теперь — в тот вечер он перегнул. Надо было наступить на горло гордости и дослушать. Хоть раз. Мальчик тем вечером правда сам не свой был — и вовсе не из-за вина. Но… Ладная мысль всегда опосля приходит, не так ли? Тогда же взор словно пеленой заволокло. Злость и страх затмили доводы разума. И это типично Яново: «ты не понимаешь». Три слова, их личное яблоко раздора... Ян всегда, всегда это повторял, но никогда не объяснял, чего же опекун не понимает. Сыпал обвинениями, как из рога изобилия, а потом, распушив хвост, чесал в ближайшую корчму, лелеять уязвленное самолюбие. Ганушу оставалось лишь додумывать. Что это: несносный характер, недостаток воспитания, упрямство?       Вот и вышло: стоило Яну пискнуть привычное — Гануш вспылил. Итог: мальчишка бежал. И вот уже больше недели от него нет вестей. Даже тела — и того нет. Неизвестность пугала сильнее любой дурной вести. А давление извне только нарастало.       Взгляд зацепился за картину на стене. Повесили ее сюда недавно и, признаться, смотрелась она до безобразия неуместно. Еще и сюжет дурацкий: девица в полупрозрачной тунике и какой-то холеный пацан с арфой — Яну бы пришлось по душе. Увы, она одна подошла по размерам. Уж сколько рабочие ни старались, а выровнять ту вмятину так и не сумели. Слуги спрятали компрометирующую дыру как могли и чем могли.       Позже надо непременно заказать портрет и заменить эту пахабщину. А то... Не солидно как-то.       Руки потянулись к кубку — залить очередное воспоминание. Грохот размозженной мебели, а за ним и громовое «ХВАТИТ!»       Христовы раны! Никогда Гануш не слыхал такого. Не то что от Яна — ни от кого. Точно звонкий юнец в одночасье превратился в демона. Впрочем… Правильнее было б сказать: в «демона» он обращался последние пару месяцев. Тихо, медленно. Неотвратимо. Пока уродливая личина наружу не высунулась. Ощетинилась, корча жуткую гримасу, и тут же юркнула обратно, подталкивая к страшному: к надежде. Надежде, что Ян еще не потерян для Бога и мира.       Примерным христианином Гануш себе не считал никогда. Да, он исправно ходил на проповеди, исповедался каждое воскресенье. Но, чего греха таить, богобоязненностью никогда не отличался. Он сквернословил, чревоугодил, а по юности еще и прелюбодействовал так, что Рацек с этой его бабой — как ее? — скромно попивал пивко в сторонке. Про убийства и говорить не стоит — война, как-никак. Но видит Небо, когда первый шок схлынул, когда стихло эхо крика; когда Бернард с отрядом ломанулся в догонку…! Гануш молился. Молился так горячо, что у святых угодников уже пятки должны были пылать, прости Господи за такое сравнение. Молился, чтобы этот дурной мальчишка выиграл в битве, которую никто не мог узреть.       «Прости».       Гануш качнул головой. Он бы, может, и простил, коли б этот дуралей не рванул за порог, как в гузно ужаленный. Хотя кто ж его знает, что там в голове у парня тогда творилось. Все ж хворь-то — если это она — неизученная.       Помнится, год назад, когда Рацек только заикнулся об этом во время короткого визита в Ратае, Гануш спросил, не падал ли друг с лошади. А после угрюмого осуждающего взгляда и вовсе посоветовал сходить в церковь. Ну, или к лекарю — голову проверить. Не потому что не доверял, а потому что поверить в саму вероятность подобного казалось немыслимым.        Ну, что ж. Пришло время изменить мнение. Не зря ведь люд за стенами жаловался: как наследника из лесу принесли, так какая-то тварина повадилась двери курятников с корнем выламывать да собак в ночи пугать. Да и Бернард после вылазки о неких странных следах недалеко от замка упоминал. Слишком крупных для обычного волчары.       Совпадения? Сомнительно.       Подумать только, эта зараза так близко к стенам города подобралась, а они не заметили даже. С другой стороны — что замечать-то? Рацек, вон, тоже не знал, с чем дело имеет, пока не е…       С улицы раздалось басистое «еба-а», глухой грохот, топот копыт и грубое Бернардово: «А ну посторонись, челядь!» Как раз вовремя.       Гануш позволил себе сесть. Что-что, а колени уже не те. Поболтал вино в кубке, глотнул.       Чеканная поступь сотника уже гремела по коридору, так что снисходительное «входи» прозвучало одновременно со стуком в дверь.       Предчувствие не обмануло. Выглядел сотник так, словно самого Сатану повстречал, встряхнул и тот лично ему отчитался.       — Ну? — вместо предисловий буркнул Гануш.       — Мы нашли тело.       У Гануша кровь от лица отлила. Бернард, курва... Будь проклята его прямолинейность! Всего три слова громыхнули, как выстрел бомбарды. Голоса мужичья в разверзшийся тишине звучали нелепо. Гануш даже привстал. Подлокотники скрипнули под мигом вспотевшими ладонями.       Бернард, осознав ошибку, поспешил добавить, пока пан, не приведи Господи, сам не преставился.       — Это не пан Птачек. Неопознанный мужчина.       — Господи Иисусе!       Гануш с трудом разжал пальцы и рухнул обратно, мешком сползая по спинке. Нервно провел рукой по лицу.       — Умеешь ты вести преподносить! Если это не Ян, на кой черт ты мне о том докладываешь? Я велел найти наследника или хотя бы его следы, а не собирать все трупы с округи!       — Я о том помню, пан Гануш, — надо отдать сотнику должное, ни один мускул на его лице не дрогнул, хотя он, как и все, тоже был на взводе. — И, думается мне, найденное тело имеет к исчезновению пана Птачека самое прямое отношение.       Гануш недоверчиво фыркнул:       — Прямое отношение? Это как же?       — Лучше вам взглянуть самому, пан.

***

      Горожане учтиво расступались, расшаркиваясь в поклонах и неумелых реверансах. Бернард гремел по правую руку, аки боевой конь на параде, отчего головная боль только усиливалась. Ветер хлопал полами одежды, нервируя. Тучи вовсю готовились извергнуть ярость небес на их грешные головы. Стоило поспешить. Тела от влаги быстрее разлагались, а судя по кратким репликам сотника, с их «неопознанным» дела и так обстояли худо. Эх, знал бы Гануш заранее насколько, на расстояние арбалетного выстрела к мертвецкой не подошел. Первые звоночки, вернее — нотки заиграли уже подле церкви, ну а уж когда Бернард толкнул двери церковного подвала…       — Христовы раны! — Гануш мгновенно зажал ладонью нос, но поздно. Да и, если честно — бесполезно. Бернард сочувственно скосил взгляд, но промолчал. При такой вонищи в принципе не хотелось открывать рот лишний раз. Сногсшибательная приторно-гнилостная мешанина. Гануш, прошедший не одну бойню и видавший трупы разной степени свежести, все равно с трудом сдерживался.       Спускаться ниже не хотелось. Подвальный холод явно не справлялся с трупным зловонием. Однако… Гануш перекрестился, достал надушенный платок, покрепче прижал к лицу и двинулся в темное зево.       Внизу их встретили скудный, дрожащий свет лампад, рой гнуса и тощий как палка послушник.       — П-панове, — с заиканием проблеял он в мудреный кожаный намордник и поклонился. Гануш едва удостоил парня вниманием и кивнул на прикрытое полотнищем тело. В районе лица и живота ткань уже напиталась чем-то коричневым.       — Это он?       — Д-да, пан, — послушник торопливо засеменил к столу и откинул полотнище. Гануш подошел ближе, Бернард тенью за ним.       Гануш не сдержал гримасу отвращения. Что хуже — запах али все же вид — сказать было сложно. Глаза у покойника запали. В глазницах все еще вяло дергались опарыши, которых не успели вычистить. Черты лица оплыли и лоснились от сала. Распухший язык мешал рту закрыться. Запекшаяся кровь окаймляла натянутые в посмертном оскале губы — тоже кем-то понадкусанные. Пакля скальпа держалась на затылке чисто на честном слове. Ушные раковины почти отсутствовали, а пальцы желтели обглоданными фалангами — падальщики постарались, не иначе. На предплечьях еще угадывались старые шрамы от укусов.       Проводить опознание смысла не имело, такого «красавца» даже мать родная не признает. Ни личных вещей, ни одежды, кроме обкромсанной по подолу рубахи, у покойного при себе тоже не имелось, так что о роде его занятий оставалось только гадать. Утверждать можно было лишь одно: судя по цвету кожи — буро-зеленому, с проступившей сетью сизых вен — этот бедолага провалялся в лесу минимум с неделю.       С неделю.       Тревожное совпадение. Гануш нахмурился и заставил себя чуть наклониться, чтобы разглядеть раны на горле. Тело было усеяно ими — идентичными рваными полосами, однако эти — самые глубокие. Края вспухли, вывернувшись наружу, но в целом картинка вырисовывалась ясная. Нечто, предположительно хищное, разворотило мужику глотку по самую трахею, после чего тот умер от потери крови.       Ох, и не нравилось Ганушу это все.       Бернард комментировал, что такие следы явно оставили когти. Будто без его слов это не очевидно. Но что за зверь обладает таким богатством? На ум ничего не приходило. Медведь, разве что.       К слову, рваные раны на боку Яна выглядели очень похоже… Да и следы от укусов — явно зажившие — тоже на Янов шрам походили.       Что же выходит? В их лесах бродит волк размером с медведя, который сначала нападает, сводит человека с ума, а потом убивает? Бред какой-то. Зачем бешеному зверю жертву преследовать и добивать? Уж правда, не демон ли это? Да нет, тоже глупости. Демоны бестелесны, они человека к греху склоняют, чтобы душу в ад затянуть, а не тело на части рвут. Ну, как правило. Хотя кто их, нечистых, знает…       Внезапно обоняния коснулась новая нота. Совершенно неожиданная и неуместная здесь. Гануш недоуменно принюхался.       — Что это… смола?       — Так точно, пан. Тело было накрыто лапником. Поэтому крупные падальщики его не тронули, но вот мелочь, вроде мышей…       — Не продолжай. А штаны он где посеял?       — Лежал без них.       — Все лучше и лучше…       Яснее картина не стала. Как не стала яснее связь этого жмура с Яном. Ну помер он примерно в одно время с побегом племянника, и? На вопрос, где блудный мальчишка пропадает, усопший вряд ли ответит. Если, конечно, Бернард не откопает где-то ведьму, которая труп заговорить заставит.       Впрочем, коли подумать… Деталь с лапником звучала, как зацепка. Зачем прикрывать тело? Чтобы спрятать, либо… чтобы проявить христианское уважение. Но какой вариант верен в данном случае? И кто это сделал?       Гануш задумчиво поскреб бороду. Что-то они явно упускали.       Уверенно зеленеющий послушник, очевидно, просидевший с почившим гораздо дольше, издал что-то среднее между икотой и отрыжкой, за что удостоился испепеляющего господского взгляда:       — Где его нашли?       Послушник вытянулся по струнке:       — Л-любош с Гжегожем в лесу на него наткнулись. Н-недалече отсюда.       — Что же они там делали? — гаркнул Гануш, так что послушник едва со стеной не слился.       Великолепно! Два идиота поперлись в лес, когда он строго-настрого запретил туда соваться. Высечь бы обоих. Будто жертв недостаточно! Но да какая нынче разница, не до двух дураков пока. Тем более, они хоть что-то нашли. В отличие от Бернардовых носоковырятелей.       — А, бес с ними! Так что там?       — Н-ну…       — Его нашли в роще, к северо-востоку отсюда, — Бернард перехватил инициативу. — Судя по всему, кто-то разбивал там лагерь. Мы обнаружили кострище, следы борьбы, а еще…       Небольшая пауза. Бернард подошел к соседнему столу и поднял то, на что Гануш поначалу не обратил внимание. Обрывок ткани. Такой же, как отряд нашел на полпути к старой вырубке. Грязный, но не узнать эту расшитую золотыми нитями парчу было невозможно. В день побега Ян был одет в свой любимый петушиный наряд.       Ненадолго, всего на мгновение Гануш смежил веки. Проклятье. Мальчишка там был.       Но где он сейчас? Сбежал? Его сожрали с костями? Что?       — Больше ничего?       Находиться в этом смраде и дальше не было ни сил, ни желания, так что Гануш махнул рукой, давая понять, что тут они закончили. Сам же направился к выходу. Бернард не отставал:       — Следы, пан. Все те же. И сломанное дерево.       — Что? — Гануш едва не споткнулся на ступеньке. Бросил на Бернарда вопросительный взгляд. Думал — ослышался. Но нет.       — Дерево, — повторил Бернард все с тем же непроницаемым выражением. — Кто-то переломил ствол.       Гануш в неверии покачал головой и толкнул дверь наружу.       — Господи.       Что ж там произошло-то? Мертвый мужик со следами насильственной смерти, явно от лап той же твари, что на Яна напала, лагерь, обрывок Яновой одежды…       Свежий навозный дух по сравнению с вонью мертвецкой показался слаще аромата роз. Гануш вдохнул поглубже, гоня из легких гнилостную вонь. Не хватало еще через миазмы дрянью какой заразиться.       Лица коснулась первая капля. Гануш поспешил убраться с церковного двора.       — Слышно что от твоего отряда?       — Увы, пан, — пожал плечами сотник, пока капли нелепо бряцали по металлу кирасы. — Но люди говорят…       Тц! «Говорят» они!       — Меня не волнуют их бредни! — для пущей убедительности Гануш развернулся и с силой ткнул Бернарда в нагрудник. Тот чуть было не запнулся. — Ян болен! И его нужно вернуть домой, прежде чем поползут слухи!       Последнее было сказано столь громко, что останься на улице хоть один сторонний слушатель, вопросов у челяди точно прибавилось бы.       — Боюсь, они уже ползут, пан.       — Тогда нужно их пресечь! — отрезал Гануш, но сам же себя осадил. Пресечь, как же! Будто это так просто. Он снова потер бровь, добавляя глуше: — Найди Яна. Что хочешь делай, только найди.       Дождь расходился, пришлось ускориться.       — Мои люди делают, что могут, пан, — Бернард разумно разорвал дистанцию до полутора шагов. — Однако не так-то просто найти человека, когда… Когда тот сам не хочет, чтобы его нашли.       Гануш поперхнулся. Как это так — не хочет?       — Что ты имеешь в виду?       И правда, это уже выходило за рамки, Ян — дурак, но явно не настолько. Хотя…       — Прошу простить за дерзость, но… — Бернард снова поравнялся с Ганушем: — Не кажется ли вам, что пан Птачек скрывается намеренно?       Мысль опасная. Почти крамольная. Но имеющая право на жизнь.       — С чего ты это взял? — осторожно спросил Гануш.       — Я имел возможность поговорить с паном Птачеком в тот самый вечер. Должен сказать, панич не выглядел безумным. Скорее… подавленным. Точно что-то его беспокоило. Все, кого мы опросили, тоже не заметили странностей: мыльщицы, подавальщики, корчмарь. Кроме того, мои люди — лучшие, и я говорю это без хвастовства. Если бы пан Птачек погиб, они бы уже нашли тело. Ежели бродил в беспамятстве — привели обратно. Но следы обрываются, словно их путали нарочно, притом крайне умело. Коли не случайность, мы бы и о лагере том не узнали.       Гануш качнул головой. Даже если Бернард прав…       — Это ничего не меняет. Даже если Ян сейчас в себе, что будет, если это повторится? Я даже не могу соврать, что он на Карловы источники лечиться поехал! Или по поручению моему отправился! Что народу до наших домыслов, коли они наследника в горячке да на коне лично видели? На моем, курва, Шемике! И как Шемик без седока и со скособоченным седлом вернулся, тоже видели!       Ответа не последовало. То-то же.       Дальнейший путь прошел в молчании. Только монотонный стук холодных капель заполнял тревожное безмолвие.       Лишь на подходе к замковым воротам Бернард снова заговорил:       — Вы все еще думаете, что это… оно? То, о чем пан Кобыла говорил?       Гануш скосил взгляд на собеседника и почти пожалел, что в свое время поделился домыслами. С другой стороны, кому еще он мог довериться в столь деликатном вопросе? Нервы и так ни к черту, а уж в одиночку это переть, так вовсе рехнуться можно.       — А что еще это может быть?! — вспылил Гануш, впрочем, так же быстро потухая. Они остановились под аркой ворот. Стражник рядом мог услышать, однако шум стихии заглушал слова. — Ты сам все видел. Симптомы сходятся.       С северной стороны заурчал гром. Бернард несогласно поджал губы.       — Мне кажется, мы все еще слишком мало знаем об этом… Заразном Безумии, — он бросил взгляд в сторону горизонта.       Мелькнула зорница. Гануш глянул туда же.       — Вот именно. Так что пусть уж Ян сидит дома. Под присмотром и без риска свернуть шею в каком-нибудь засратом овраге. Или наворотить дел.       С минуту они смотрели на серое буйство, пока ветер, закосив кусачие капли под арку, не погнал их внутрь, под защиту каменных стен.       Бернард, откланявшись, отправился в сторону людской. Гануш же поймал по пути коменданта и велел растопить огонь в главном зале да принести снеди, сухой кафтан и воды. Трупная вонь, казалось, все еще свербила в ноздрях, так что умыться ему не помешает.       Пока комендант раздавал распоряжения, Гануш упал на свободный стул. Есть не особо хотелось, но ежели не отвлечься, он, подобно Яну, рассудка лишится и без всякого… Заразного Безумия.       Название-то какое, пф!       Слуги принесли сменную одежду и воду. Пока они суетливо хлопотали вокруг, помогая переодеться, Гануш позволил себе окунуться в вспоминая. Как почти год назад Рацек сидел с ним в этой же зале: хмурый, задумчивый…       Рассказ друга походил на мрачную сказку, которой матери пугают непослушных детей. Началось все с того, что весной минувшего года в одной из Рацековых деревень — Ровне — пропали двое. Местные первое время списывали на волков. Но потом пропал егерь: здоровый, крепкий, вооруженный мужик, со зверьем обращаться обученный. И обе псины его в придачу. «Исполинские волкодавы, самому таких иметь не стыдно», — с восхищением в голосе делился Рацек. Однако, согласно его же словам, нечто разорвало тех волкодавов на части, словно котят, а самого егеря и след простыл. Все, что сыскали потом односельчане — перекушенный надвое лук, обрывки куртки да почерневшая лужа крови на сухой земле. Рацек лично место бойни осматривать выехал, так что не поскупился на тошнотворные подробности. И это за обедом!       Примерно на месяц все стихло. А потом… потом некая тварь нагрянула в Скалицу. Наделала шуму, покусала кого-то и… сбежала, когда какой-то храбрец ей по башке камнем настучал. Вот тут-то рассказ и свернул в дебри совсем уж невероятные. Со слов очевидцев там не то зверь, не то человек одичавший был. Весь в шерсти — в своей ли? Налепленной? Черт разберет. Двигался странно, морда — бесовская. Глаза огнем горели. Уж выслеживали его, выслеживали… И нашли. След кровавый, на удивление, к тому самому егерю привел. Тот прятался в каком-то овраге: отощавший, голый, с рубцами, похожими на укусы и с отчетливой вмятиной на башке. Он то плакал, то смеялся, то подвывал какую-то ахинею. Рацек покончил со страданиями безумца на месте.       А позже начались странности с одним из пострадавших…       Гануш сморгнул, возвращаясь в настоящее. В зал как раз шмыгнул служка с едой. Оставил тарелку с холодной бужениной и бутыль с вином, да ретировался вместе с остальными. Только служанка, что на карачках раздувала огонь в камине, осталась.       — Достаточно. Иди, — махнул рукой Гануш.       Девица откланялась и мышью нырнула за дверь. Точно от огня бежала. Тц, чудна девка…       Гануш шумно вздохнул и ткнул вилкой в нарезку. Жевал без интереса и по-солдатски быстро. Вопреки надеждам, перекус не отвлекал от дурных мыслей. Слишком много странностей и несостыковок вокруг этого дела. Да и мужик из мертвецкой не давал покоя. Кем же он был при жизни? Шрамы на сизых предплечьях, совсем как у Яна… В рассказе Рацека у егеря тоже следы укусов были. Значит, Заразное Безумие и впрямь через прямой контакт передается? От зверя к человеку, прямо как бешенство, разве что симптомы отличались. Выходит, Рацек был прав в своих предположениях? Они имели дело с цепочкой? А Ян? Как на счет него? Если он правда болен, можно ли его вылечить? Или парень обречен сойти с ума рано или поздно?       Проклятье, они и правда слишком мало знают!       Гануш отодвинул тарелку и поднялся, чтобы подойти к окну. «Что же это делается? Мир катится в бездну: Сигизмунд пытается усадить свою жопу на два трона разом, Вацлав в плену, война под боком зреет, люди звереют! И в довершение всего этот дурень по лесу шастает Бог весть в каком состоянии!»       Дождь, превратившийся в ливень, омывал дрожащие стекла. И где-то там, за пологом природного буйства — Ян. Понимал ли он, что с ним происходит? Ежели да, версия Бернарда, будто парень намеренно прячется, уже не казалась такой бессмысленной. А раз так…       Эх, зря Гануш тогда рассказ друга прервал. Тот ведь порывался об итогах осмотра тела поведать. И про парнишку того покусанного… Вот чего ему стоило дослушать, а? Из раза в раз — одно и то же! Прав был Рацек, не учится Гануш на своих ошибках.       Похоже, пришло время просить прощения. И как бы стыдно ни было признавать — помощи.       — Эй, там! — гаркнул Гануш.       В дверную щель сунулась голова стражника.       — Чего изволите, пан?       — Приведи ко мне писаря! — Гануш поджал губы и для пущей убедительности рявкнул: — Живей!       Стражника как ветром сдуло. Гануш же вернул внимание пейзажу за окном. Потоки воды продолжали размывать обзор. Серое небо слилось цветом с замковыми стенами.       Руки, сложенные за спиной, сжались в кулаки.       — Не смей там сдохнуть, негодник. Слышишь? Не смей.