Часть 11: Кровь не молчит

      Тело Рори по-прежнему лежит здесь. Теперь, когда влияние Стрейда рассеялось, ты видишь всё без прикрас: склизкая мозговая масса и тёмная кровь, подсыхающая вокруг него, выглядят как безумная абстракция; запах уже въедается, этот приторно-гнилостный смрад вздувшейся плоти, кишечных газов, фекалий и железа. Он повсюду, тяжёлый на языке и липкий в ноздрях. Желудок скручивается спазмами.       До сегодняшнего дня ты особо не задумывалась о том, что становится с телами после. Слишком захвачена непосредственной жестокостью, чтобы заботиться о последствиях. Для Стрейда это вполне рабочий вариант — просто оставить его валяться на полу и подняться наверх. Но теперь ты заперта здесь, в подвале, с ним наедине, и невозможно избавиться от ощущения, будто находишься в могиле. Погребённая заживо, и единственная компания — разлагающийся труп, к появлению которого ты приложила руку.       Голова — вернее то, что от неё осталось, напоминает фарш или собачий корм, а может, компост: красно-буро-розовое месиво, застывающее в холоде подвала. Четверть челюсти с парой раскрошенных зубов всё ещё болтается на нижней части этой каши, удерживаемая одной-единственной лиловой жилкой — упругой, похожей на червя. Ни с того ни с сего проходит мысль, что если дёрнуть за неё, раздастся дурацкое мультяшное «боинг», и ты смеёшься. Сначала тихо хихикаешь. Потом громче, всё сильнее. Смех перерастает в хриплую, беззвучную истерику с широко разинутым ртом: живот сводит, а из глаз текут слёзы.       Ты пытаешься вытереть их плечом, всё ещё давясь смешками, но лишь размазываешь влагу по лицу. Щека и ладонь липкие, они ведь побывали в той массе спинномозговой жидкости и мозговой ткани, которая когда-то была лицом. Под ногтями застряли засохшие кусочки. Слёзы размачивают остатки на щеке. Рот наполняется слюной. Ты едва успеваешь отвернуть голову к полу, как тебя начинает рвать, но ничего не выходит.       Всё должно было быть иначе. Ты хотела мучить Стрейда, и только его.       Но разве ты не этого просила? Хотела, чтобы он помог тебе. Чтобы сделал больно. Ты пресмыкалась, на коленях вымаливая его жестокость, умоляла изнасиловать тебя и сделать подельницей его зверств, как конченая, никчёмная садомазохистка. Он пообещал и выполнил, и что теперь, вдруг сомнения? Нет. Назад дороги нет.       И потом, секс лучше, когда не знаешь, хочешь его или нет. Так было всегда, сколько ты себя помнишь. Логично предположить, что с насилием всё работает так же. Ты дрочила на мысли о том, как тебя зажимают в тёмной подворотне, или насилует грабитель, или пинают ногами и держат в клетке, как собаку, — всю жизнь. Даже заточение в подвале было частью прежних фантазий, и именно они в итоге привели тебя к стриму Стрейда в даркнете.       В то же время тебя возбуждает сама мысль забить какую-то шкуру до полусмерти, пихая осколки пивной бутылки в её сухую дырку. Конечно, ничто не заводит твою жалкую пизду больше, чем когда Стрейд превращает твои руки в продолжение своих. Приятно, когда тебе насильно дают то, чего ты хочешь. Это снимает вину за удовольствие — ну, или должно снимать. Но ненависть к себе никуда не девается, застряв в твоём нутре, как нож.       Теперь фантазия стала реальностью. Здесь холодно и сыро, и ты сидишь на бетоне в одном нижнем белье. Вокруг тихо, слышно лишь приглушённое гудение техники где-то в доме. Больше, чем возбуждение, в тебе поднимается страх. Чувство незнакомое, но и не отталкивающее. Два магнита тянутся друг к другу противоположными полюсами: этот новый страх притягивает тебя так же, как и потребность выпустить пар через насилие. Оба состояния приносят ясность, и оба были совершенно тебе чужды, пока не появился Стрейд.       Где-то между отвращением и самоуничижением снова прокрадывается усталость, и ты проваливаешься в сон. Просыпаешься от грохота захлопнувшейся двери подвала — Стрейд вернулся. Его шаги гулко отдаются по лестнице.       — Доброе утро! А я думал, ты ещё спишь — видно, не терпится начать! — он расплывается в ухмылке. — Отлично. Мне тоже. Но сначала…       Он опускается на колени, чтобы тебя покормить, протягивая развернутый протеиновый батончик. Так и хочется укусить его за руку.       — Проголодалась, небось? Хочешь перекусить, пока мы не начали?       Ты с недоверием косишься на батончик. Это может быть ловушка — напичкал бог знает чем. А может, просто еда. Ядом он тебя не убьет, ты это знаешь каким-то звериным чутьём. Слишком неинтимно. Желудок урчит. После двух приступов рвоты за последние дни ты просто умираешь с голоду, и он это знает.       Стрейд терпеливо ждёт, наблюдая за твоими сомнениями с равнодушной улыбкой, батончик так и застыл в воздухе. В конце концов желудок побеждает: перспектива быть снова накачанной наркотиками кажется не такой страшной, как голод. Ты чуть ли не выхватываешь батончик зубами у него из пальцев. Он смеётся, пока ты жадно глотаешь.       — Молодец, что ешь. Тебе ещё понадобятся силы, — говорит он.       Ты проглатываешь последний сухой кусок. Вот и всё, слишком быстро закончился.       — Знаю, — отвечаешь ты, слизывая крошки с губ. Горло дерёт от жажды. — Воды?       Стрейд на секунду застывает в удивлении, а потом смеётся.       — Какая деловая! Давай так: получишь столько воды, сколько захочешь, как только мы закончим. Идёт?       Ты хмуришься, но выбирать не приходится.       — Идёт.       Он встаёт, явно довольный твоим ответом, и с размаху пинает тебя в грудь.       Стальной носок ботинка влетает со всей дури. В глазах вспыхивают искры. Ты сворачиваешься пополам. Хрипишь. Каждый вдох простреливает грудину болью. Съеденный батончик норовит вылезти обратно непереваренными кусками, но ты проглатываешь его обратно, судорожно хватая воздух. Слёзы застилают взгляд. Стрейд наблюдает с восторженным вниманием, его собственная грудь вздымается и опадает частыми, поверхностными вдохами. Он снова приседает перед тобой, его глаза пылают. Он так близко, что дыхание касается твоего лица. В руке блеснул нож — когда он успел его взять?       Ты не успеваешь ни дёрнуться, ни возразить, как он тебя освобождает, перерезая путы одним быстрым движением. И тут же бьёт снова, на этот раз в рёбра. Удар сшибает тебя на пол, и ты кашляешь, скрутившись в комок. Он перешагивает через тебя, чтобы достать что-то из ящика. Ты сверлишь его взглядом, а он только усмехается. Снизу, в жёстком свете люминесцентных ламп, его выражение кажется ещё более безумным. Жаль, нет ножа — вспороть бы ему ахиллово сухожилие. Интересно, можно ли прокусить?       Ты с трудом выпрямляешься, тяжело дыша от напряжения. Стрейд захлопывает ящик и оценивающе тебя оглядывает.       — Знаешь, с тех пор, как я привёз тебя домой, ты стала удивительно послушной. Совсем не то, что раньше. Может, я был слишком мягок, — задумчиво тянет он. — Или ты… ах, как там говорится? Лаешь, да не кусаешь?       Ты кидаешься на него. Конечно же, он этого ожидал и перехватывает твоё запястье, заламывая руку. Он впечатывает тебя в верстак, металлическая ручка ящика врезается в живот. Стрейд наваливается сзади. Ткань его рубашки липнет к вчерашним порезам, и ты шипишь от боли. Его ногти впиваются так сильно, что кожа белеет.       — Хорошая попытка, — говорит он и разворачивает тебя, втискиваясь между ног. Ты чувствуешь, как его тёплый, волосатый живот выскальзывает из-под рубашки и касается чувствительной кожи твоего таза. Тело пробирает дрожью похоти. Он берёт твоё лицо в широкую ладонь, и на долю секунды ты отмечаешь, какие мягкие у него руки, несмотря на мозоли.       Удар прилетает так быстро, что не успеваешь даже моргнуть. Ты вскрикиваешь, голову резко отбрасывает в сторону, а боль простреливает до самого позвоночника. Из носа хлещет кровь, глаза наполняются слезами. Стрейд смотрит прямо в них, тяжело дыша. Его зрачки огромные, бездонные, так и манят утонуть в этой вязкой смоле. Ты плюёшь ему в лицо, а он только улыбается. Свободной рукой он шарит в ближайшем ящике и надевает самопальный латунный кастет. Сердце проваливается в пятки.       — Не смей меня трогать!       Ты пытаешься укусить руку, сжимающую твоё лицо, но без толку. Стрейд прижимается вплотную, почти наваливаясь, и усиливает хватку на подбородке. На этот раз он замахивается медленнее — настоящий шоумен, даёт тебе время увидеть, как кулак набирает силу. И бьёт снова. Левый глаз. Верхняя губа. Скула. Голова уже гудит. Хруст. Нос. Ты бьёшься и кричишь, высвобождая руку, чтобы ударить, царапнуть, вцепиться во что угодно. Удаётся задеть ногтём тонкую кожу его века — ровно настолько, чтобы он поморщился.       — Хах, наконец-то показала зубы!       Стрейд удерживает тебя на месте бёдрами и одной рукой сжимает брыкающиеся конечности. У него уже встаёт, полутвёрдый бугор под ширинкой упирается в тебя. Другой рукой он стирает плевок с лица, собирает его пальцами и прижимает к твоим зубам. Чёрные ямы его глаз прожигают тебя насквозь. Кровь из носа стекает вниз по подбородку, смешиваясь со слюной. Ты размыкаешь губы. Его пальцы шершавые, солёные на вкус. Ты просовываешь язык между ними — слюна и кровь размазываются по коже. Это унизительно. Он зажимает язык между большим и указательным пальцами, поигрывая с идеей вырвать его. Слюна переполняет рот и течёт по подбородку. Мышца болезненно растягивается, вот-вот порвётся. Он отпускает в последний момент. Внизу живота всё ноет от желания.       Непристойные звуки твоего рта и его тяжёлого дыхания заполняют подвал. Стоит ему вытащить пальцы, как он резко вдавливает их в переносицу, и ты орёшь. Он крутит её туда-сюда, словно проверяя, как сильно её можно деформировать. Боль ослепляет белой вспышкой. Дыхание Стрейда становится ещё более поверхностным. Он слизывает кровь с пальцев, пока ты изо всех сил пытаешься не расплакаться. Слёзы давят изнутри, лишь усиливая агонию. Наигравшись, он отпускает твой сломанный нос и на миг задумывается, прежде чем снова достать свой боуи. На лбу выступает холодный пот.       — Хмм…       Он срезает остатки твоей одежды ножом. Кожа покрывается мурашками.       Распластав ладонь у тебя на груди, Стрейд ощупывает место, где уже проступает частичный отпечаток ботинка. Чувствительная кожа саднит, синяк наверняка будет безобразным, но это не та обжигающая агония, что терзает другие участки тела. Довольный увиденным, он переключается к старым, многомесячным порезам на твоих бёдрах — следам его собственной работы. Проводит по ним рукой, не выпуская ножа. Касание неожиданно мягкое, даже бережное. Мозоли на его ладонях немного щекочут, скользя по почти затянувшимся рубцам.       — Вчера было столько всего интересного, что я и не заметил. Кто-то другой тебя подлатал?       — Они бы неправильно зажили, если бы я их так оставила.       Трудно говорить. Ты замолкаешь, глотая ртом воздух, пытаясь удержать внимание на чём угодно, только не на адской боли в центре лица.       — Я сама не умею, — почему-то это признание кажется стыдным, и ты краснеешь.       Стрейд хмыкает:       — Ты сделала то, что должна была. Интересно, на что ещё ты пойдёшь, чтобы выжить?       Ты не знаешь, что на это ответить, поэтому просто молчишь. Его рука дёргается.       — И всё же, лучше нам их освежить.       Он вонзает нож в бедро. Ты кряхтишь; он выдёргивает лезвие. И тут же вгоняет обратно. Снова. И снова. И снова. Кровь брызжет вам на лица. Он скалится, глаза дикие и безумные. Металл выскальзывает из плоти с мерзким хлюпающим звуком. Ты не выдерживаешь и срываешься на крик — жгучая боль пульсирует в каждой ране, усиливаясь с каждым новым ударом. Он ни на секунду не отрывает взгляд от твоего лица, заглядывает в саму душу, пока орудует ножом; его глаза слезятся, когда ты начинаешь плакать. На последнем ударе он проворачивает лезвие, и боль становится невыносимой — ты визжишь не своим голосом. Перед глазами всё плывёт, застилает чёрными пятнами. Стрейд наклоняется вперёд, прижимается лбом к твоему лбу и закрывает глаза, тяжело дыша.       — Ха… — он делает глубокий вдох, зарываясь носом в твои волосы. — Больно…       Твоё лицо вспыхивает, даже сквозь боль. Больно, ещё как больно. Он поглаживает твою руку, затем открывает глаза.       — Я не должен, — говорит Стрейд.       — Что?       — Знаю, знаю, но… ах… ты выдержишь ещё. Я знаю, ты сможешь.       Он проводит рукой вверх по твоей груди, гладит изгиб шеи. Сердце сбивается с ритма, начинает колотиться; ты хлопаешь глазами, пытаясь осмыслить и боль, и смысл его слов. Он хватает тебя за горло. Жёстко. Сперва левой рукой — ты тянешься, чтобы её разжать, но правая отшвыривает твою ладонь и присоединяется к первой. Его руки такие крупные, что пальцы смыкаются на затылке.       — Стрейд… гхлк…       Никчёмное хрипение. Давление, оказывающееся по обе стороны твоего горла. Слабые, угасающие попытки оторвать его руки. Рассудок то возвращается, то снова гаснет. В этом есть что-то почти эйфорическое, что-то опьяняющее и туманное. Сознание — как радиовышка, а ты в машине, уезжаешь из города, сигнал трещит и пропадает. Забавно, как быстро нехватка кислорода превращает мозг в кашу. Стрейд сжимает крепче, передавливает трахею. Мир проваливается во тьму. Ни вдохнуть, ни взмолиться, ни…       Радиосигнал возвращается, что-то тёплое и влажное накрывает твой рот, ритмичные удары по груди такие сильные, что звёзды сыплются из глаз, воздух насильно вкачивается в лёгкие. Ты промаргиваешься, разгоняя чёрные пятна, и резко садишься, заходясь кашлем, будто давишься собственным языком.       — …осторожнее… могло плохо кончиться…!       Сначала ты ощущаешь его вес, и лишь потом видишь, что он нависает над тобой, сидя на тебе верхом. Каким-то образом ты оказалась на полу. Слюна блестит вокруг его рта. Лицо Стрейда всё ещё в считанных сантиметрах от твоего, пока ты жадно втягиваешь воздух, цепляясь за горло в полной прострации. Он удерживает тебя за плечи.       — Давай, дыши глубже, — говорит он, театрально вздымая и опуская грудь. — Вдох… выдох. Вдох… выдох.       Ты пытаешься повторить за ним, но не выходит. Между приступами кашля удаётся сделать пару слабых, хриплых вдохов. Стрейд ждёт, пока ты придёшь в себя, следя за каждым твоим движением, каждым вздохом. Мало-помалу ты откашливаешься и возвращаешься к жизни. Он заметно расслабляется.       — Чуть тебя не потерял! Я немного увлёкся… но ты бы не бросила меня так рано, я знал, что не бросишь. Я знаю, как сильно ты этого хочешь, — говорит он.       — Ты убьёшь меня, — сипишь ты. Может, это и не так, но сама мысль пережить ещё хоть что-то заставляет колени подкоситься. Трахея, рёбра и нос — всё режет болью с каждым вздохом.       — Конечно, — отвечает он. — Но не сегодня, — он убирает прядь волос с твоего лица. — Это было идеально. Я знал, что ты не разочаруешь.       Он вглядывается в твоё лицо.       — Тебя это злит? То, как хорошо ты переносишь боль?       — Раздавать я умею даже лучше, — выдавливаешь ты, борясь с фантомной хваткой на горле. — Хочешь, проверим?       Стрейд смеётся — громко, от души. Тот самый искренний, раскатистый смех, которым он одаривал тебя через стойку бара тихими вечерами. Те версии вас обоих остались где-то далеко отсюда, в иной реальности.       — Я уже и забыл, какая ты забавная! Я так рад, что ты здесь. Жду не дождусь, когда мы продолжим.       Он чуть отстраняется и жестом велит тебе забраться на верстак. Его руки зависают у твоих плеч, будто готовясь подхватить тебя, если оступишься, хотя высота смехотворная. Ты залезаешь. Удар о столешницу прошибает тело болью, и ты стискиваешь зубы, сдерживая стон.       — Так, давай приведём тебя в порядок. Не хватало ещё, чтобы пошло заражение, — говорит Стрейд. Он открывает шкафчик над тобой и достаёт изношенное полотенце. — Хорошо, что я раздел тебя заранее. Ты бы всё испачкала, когда потеряла сознание, — замечает он, вытирая тебя ниже пояса.       До тебя только сейчас доходит, слишком была занята борьбой за воздух. Но он прав: ты обмочилась, когда он тебя душил. Щёки горят от стыда, и прежде чем успеваешь прикусить язык, ты бормочешь извинение — детский рефлекс, оставшийся со времён, когда ты мочилась в постель.       — Прости…       Стрейд смотрит удивлённо.       — Какая вежливая! Всё в порядке. Понимаю, немного неловко. Не волнуйся. Ты привыкнешь, — говорит он. — К тому же, для меня это не в новинку.       Он вытирает тебя досуха и складывает полотенце, прежде чем убрать его в сторону. Абсурдность того, как бережно он складывает тряпку, провонявшую мочой, почти заставляет тебя рассмеяться.       Стрейд вытаскивает аптечку из ближайшего ящика. Первым делом идёт изопропил, небрежно вылитый на твои бёдра. Ты еле сдерживаешься, чтобы не заорать — только шипишь сквозь зубы. Жидкость холодная и ужасно жжёт, но ты упрямо заставляешь себя держать лицо: хочется сохранить хоть каплю достоинства после того, как обоссалась, как ребёнок. Стрейд, похоже, не оценил твою выдержку, и тратит половину бутылки, пытаясь выжать из тебя побольше звуков. Убедившись, что ты уже достаточно продезинфицирована, просто швыряет бутылку в сторону. Та опрокидывается, и остатки с бульканьем выливаются на бетонный пол. Запах спирта ударяет в нос, и тебя мутит.       Дальше — швы. К твоему удивлению, он распаковывает атравматический шовный материал. Изгиб и блеск иглы чем-то напоминают кость. Пинцет он обрабатывает спиртовой салфеткой. Его уверенные, быстрые движения иглой и нитью разительно отличаются от всего остального в его поведении: всё слишком аккуратно, профессионально, почти стерильно. Каждый прокол, конечно, щиплет, но ты так заворожена умелыми стежками, что эта боль тонет на фоне остальных ощущений.       — Что у тебя на уме? — спрашивает Стрейд.       — Мм?       — Ты где-то витаешь.       Каждый стежок выходит хирургически безупречным, даже когда он разговаривает.       — Я заметила, что ты в этом хорош, — отвечаешь ты. Нет смысла врать.       — Ты мне льстишь. У меня было много практики, — усмехается он.       — Сколько? Практики, в смысле. Сколько раз ты это делал?       Стрейд цокает языком.       — На первом свидании сразу про опыт? Как бестактно!       — Ты меня накачал и похитил, — бросаешь ты сухо.       Он смеётся:       — Если мне не изменяет память, ты первая начала. Здесь, внизу, притворяться незачем. Хотя… может, ты в чём-то права. То, что нам предстоит разделить, да и то, что мы уже разделили — это куда глубже, чем просто посидеть за пивом, тебе не кажется?       Здесь он прерывает работу, чтобы посмотреть тебе прямо в глаза, так внезапно, что ты теряешься и становишься честной.       — Это… ни с чем не сравнить, — говоришь ты. — Рори… он… это было… — невозможно подобрать слова.       — Я знаю, — отвечает Стрейд. И правда знает: ты видишь это в его глазах яснее, чем в зеркале, — полное понимание. Оно накрывает с головой. Как если бы последняя в мире певчая птица вдруг услышала ответный зов, доносящийся в идеальной тональности. Слёзы наворачиваются сами собой. Стрейд удивлённо распахивает глаза.       — Ох, — выдыхает он. Его глаза блестят от слёз. — Пробирает, правда?       Он шмыгает носом и утирает слезу окровавленным рукавом рубашки. Момент проходит.       — Не хочу пачкать швы. Возьми себя в руки.       Это не просьба — его строгий тон тебя отрезвляет, лицо теплеет от неловкости за собственную искренность. Его настроение вновь быстро меняется: он начинает тихо напевать себе под нос, доделывая последние стежки. Стрейд бросает испачканные инструменты в ближайшее ведро, аккуратно упаковывает аптечку и убирает обратно в ящик. Его штаны покрыты пятнами крови и размазанными отпечатками ладоней. Твои швы безупречны, прямо как по учебнику.       — На место, — говорит Стрейд, и ты осторожно сползаешь с верстака. Он подводит тебя к столбу и заново приматывает. Потянув за скотч, убеждается, что всё держится как надо. Всё это время он молчит, просто прихватывает грязное полотенце и перекидывает его через руку, направляясь к выходу.       — Подожди, — окликаешь ты.       Стрейд оборачивается.       — Да?       — А тело?       — Продержится ещё день-два. Ну, наверху, по крайней мере. А для тебя — не гарантирую. Я бы сказал, что к запаху привыкаешь, но это было бы враньё. Советую дышать ртом, — говорит он. — У меня дела. Веди себя хорошо. — он посмеивается про себя, будто у тебя есть выбор.       Только когда дверь наверху лестницы захлопывается, ты вспоминаешь про обещанную воду. Остаётся выбирать: дышать открытым ртом, высушивая и без того пересохший язык, или через сломанный нос, впуская в себя запах смерти. Выбираешь первое — и всё равно вонь оседает во рту. Бесполезно.