Глава 7: Белый шум

Её исчезновение было оглушительным. Не физическим — на третий день Макс вернулась в студию к другому проекту, мрачно кивнула Лиаму в коридоре и закрылась в своей диспетчерской. Но для Майка она превратилась в призрака. Он видел свет под её дверью, слышал, как она ругается с каким-то рэпером, чей голос резал уши автотюном. Но между ними теперь лежала непроницаемая стена профессиональной вежливости и гулкого молчания. Группа «Белое пятно» (именно так они теперь назывались) готовилась к встрече с лейблом. Лиам был на взводе, Дэйв — сосредоточен. Майк функционировал на автопилоте. Он играл, пел, кивал на идеи Лиама о «более радиоформатном звучании», но внутри был лишь белый шум — ровный, монотонный, заглушающий всё. Встреча с лейблом состоялась в стеклянном офисе «Серой ленты». Сидели два типа в дорогих футболках и с оценивающими взглядами: продюсер Артем и кто-то из A&R-отдела, Лена. Говорили о «потенциале», «аудитории», «раскрутке в соцсетях». Лиам пафосно расписывал их «уникальное звучание — пост-панк, но с налётом инди-меланхолии». Майка тошнило. — Ваш вокалист интересный, — сказала Лена, уставившись на Майка. — Голос грубый, но есть уязвимость. Это продаётся. Особенно если раскрыть личную историю. Публика любит раненные души. Майк почувствовал, как по телу пробежали мурашки. — История у нас в музыке, — пробурчал он. — Музыка — это хорошо, — вступил Артем. — Но сейчас нужен образ. Конфликт. Напряжение. Вот, например, ваша звукорежиссёр… Макс, кажется? На демо чувствуется её жёсткая рука. Почти агрессия. Между вами на записи было что-то… личное? Вопрос повис в воздухе. Лиам заёрзал. Дэйв потупился. Майк смотрел на Артема, и в его голове вдруг с жестокой ясностью всплыла фраза Макс: «Превращать это в «имидж»». — Нет, — сказал Майк слишком резко. — Она просто делает свою работу. — Жаль, — Лена сделала пометку в планшете. — Химия на сцене и за кулисами — это отличная история. Но можно создать и искусственно. Всё, что происходило дальше, Майк пропустил мимо ушей. Он сидел, сжимая кулаки под столом, и слушал, как они разбирают его боль, его страх, его странные, невысказанные чувства к Макс на маркетинговые тезисы. Его жизнь превращали в упаковку. Вечером, вернувшись в студию, он был на грани. Лиам хлопал его по плечу: «Чувак, ты слышал? Они говорят о реальном контракте! Надо только немного подстроиться!» — Подстроиться? — тихо переспросил Майк. — Ну да. Может, песни про любовь добавить. Не такую мрачную хрень. Или… слушай, они намекали, что если бы у тебя и Макс был бы роман на публике… Майк не помнил, как его кулак оказался врезанным в стену рядом с головой Лиама. Гипсокартон хрустнул. Боль, острая и чистая, пронзила костяшки, принеся почти облегчение. — Никогда, — прошипел Майк, глядя на испуганное лицо Лиама. — Никогда не говори так снова. И про неё. Никогда. Он развернулся, схватил свою гитару и вышел, хлопнув дверью так, что стеклянная перегородка задрожала. Он не пошёл домой. Он пошёл туда, где, как он знал, будет свет. К её квартире. Он стоял под её окнами, не в силах подняться, с окровавленной рукой, сжатой в кулак. На улице начинался мелкий, противный дождь. Дверь подъезда открылась. Она стояла на пороге в одном халате, накинутом на футболку и шорты, и смотрела на него. Как будто ждала. — Ты идиот, — сказала она без предисловий. — Лиам звонил. Ревёт, говорит, ты сошёл с ума и всё разрушил. — Да, — хрипло согласился Майк. — Разрушил. — Зайди, — вздохнула она. — Прежде чем ты истечёшь кровью на пороге. В её ванной комнате она молча обрабатывала его содранные костяшки. Перекись шипела, ему было больно, но он не отводил взгляда от её склонённой головы. — Зачем ты это сделал? — наконец спросила она, не глядя на него. — Потому что они хотели продать тебя. Продать нас. Ты была права. — Я всегда права, — она туго замотала бинт. — Но это не значит, что нужно ломать руки и карьеру. — Какая карьера, Макс? — он засмеялся, и смех прозвучал горько. — Карьера плаксивого клоуна, которого будут кормить дежурными страданиями? Я не хочу этого. — А чего ты хочешь? — Она подняла на него глаза. В них не было упрёка. Была усталость и что-то ещё, что он боялся разгадать. — Я хочу играть музыку, от которой у меня мурашки по коже. Я хочу, чтобы ты стояла за пультом и смотрела на меня так, как смотрела на том концерте. Я хочу… — он оборвал, глотнув воздух. — Говори. — Я хочу, чтобы это было настоящим. Даже если это больно. Даже если это кончится плохо. Но не фальшивым. Никогда не фальшивым. Она отложила бинт, вымыла руки. Потом обернулась к нему, прислонившись к раковине. — Я испугалась, — тихо сказала она. Так тихо, что он едва расслышал. — Когда ты сказал про любовь. Потому что… это делает всё слишком важным. А когда всё важно, есть что терять. — А разве сейчас мы ничего не теряем? — он шагнул к ней. — Молча? Притворяясь, что нас не существует? Она не ответила. Просто смотрела на него. Потом её рука потянулась к его лицу, пальцы коснулись щеки, провели по линии скулы, по краю губ. — Твоя рука… будет заживать неделю, — пробормотала она. — Не сможешь нормально играть. — Знаю. — Идиот. — Знаю. Она поцеловала его. Нежно. Словно извиняясь. А потом нежно повела в комнату. Всё в эту ночь было иным. Медленным, болезненно осознанным. Когда она снимала с него одежду, она избегала его раненой руки. Когда они легли, она оказалась сверху, беря контроль на себя, давая ему покой и возможность просто чувствовать. Её движения были волнообразными, гипнотическими. Она не сводила с него глаз, и в её взгляде не было ни насмешки, ни защиты. Было принятие. Страшное, полное, безоговорочное принятие его со всей его болью, истерикой и ранами. — Я не знаю, что это, — прошептала она, двигаясь над ним, её голос прерывался. — Любовь, зависимость, безумие… но я не могу выключить питание. Пыталась. Не могу. Это было всё, что ему нужно было услышать. Он обнял её здоровой рукой, притянул к себе и позволил волне накрыть их обоих, не пытаясь понять её название. Наутро они лежали, и дождь стучал в окно. Его рука пульсировала болью, но на душе было странно спокойно. — Группа, наверное, развалилась, — сказал он в потолок. — Лиам остынет, — ответила она, играя его волосами. — Дэйв останется с тобой. Они нуждаются в тебе больше, чем ты в них. — А лейбл? — Нахуй лейбл, — просто сказала Макс. — Мы запишем EP. Сами. В моей студии. Без всяких suits. И выложим в сеть. Если понравится — хорошо. Если нет… — она пожала плечами. — Мы будем играть в гаражах. Но это будет наше. Он повернулся к ней, увидел в её глазах твёрдую решимость, которую раньше замечал только в работе. — «Мы»? — переспросил он. Она улыбнулась. Не саркастически. По-настоящему. — Да, Уилер. «Мы». Пока не надоест. Или пока не разрушим всё к чертям. Но вместе. Белый шум в его голове наконец стих. Его место занял чёткий, пульсирующий бит. Ритм. Их ритм. Медленный, сложный, полный сломанных аккордов и неидеальной гармонии, но их. Он притянул её к себе и поцеловал. И в этом поцелуе не было ни вопросов, ни страха. Была только тихая, непоколебимая уверенность в надвигающемся шторме и в том, что теперь у них есть якорь. Друг в друге.