Путь домой

Метка возвращение Слишком долгий путь домой Я уже в нём задержался Была бы ты в в пути моём Тебя бы я наверно не дождался Но ты не я Сильнее ты была меня всегда Не сможешь ты меня душой покинуть И мне сомнения отринуть Осталось только И первый шаг по старой дамбе сделать Потом железные пути Где баржи сквозь пески Прокладывают долгие дороги Меня к тебе несут не только крылья - ноги Меня ведёт к тебе душа Остался только шаг И вот среди полей Блистающей на солнце золотом пшеницы Сияют звёздами Давно знакомые, любимые Твои глаза. Подгоняемый собственной угольной - черной, размытой тенью, длиннолапый, поджарый, молодой некоморф грациозно бежал по потрескавшемося, горячему от солнечных лучей дорожному полотну в желобе старой дамбы. Жар дороги обжигал нежные подушечки белых лап, а сухой, душный ветер ерошил, забивал оседающей серебристой паутиной чёрный мех на спине. И даже близость реки не спасала Синеглазого от зноя августовского полудня. Но не жара и нескончаемая полоса уходящей в затерянный в дрожащим мареве горизонт дороги проложенной на самой вершине древнего сооружения тревожили морфа, на его сердце было не спокойно совсем по другой причине: слишком давно он был вынужден уйти, покинуть свою подругу. Слишком долго он не мог вернуться к ней, как бы сильно он этого не хотел. За те месяцы, что он странствовал, здесь могли пройти годы и даже десятилетия. Она могла его просто не дождаться. А если и дождалась, то где её теперь искать. Ведь этот мир столь огромен, а у него нет ни следа и намёка, куда она могла уйти, в тот день когда он оставил ее. В низу за бетонными откосами дамбы билась с тихим шелестом о камень вода. На её неспокойной поверхности танцевали искристые блики и тени плывущих в бескрайней выси облаков. Морф поднял голову. В небесах на миг заслонив солнце серебристым крылом, мелькнула крупная белая птица. Её скрипучий крик разогнал тишину над исполинским телом змеящейся над водой плотины. Пахнуло свежим ветерком, и в его тонких нитях - вихрях чёрно-белый уловил запахи диких трав и хвои, полыни и снега. Это был её запах, она тоже шла здесь, на юг как когда-то они и хотели. Синие глаза неко зажглись ярче. Теперь у него есть не только надежда её отыскать, но и след, который приведёт его к ней. И будто бы тут же открылось второе дыхание, выросли за спиной крылья. И другой берег уже не так далеко. Главное только до него дойти. И длинные, сильные лапы всё быстрее и быстрее несли юного некоморфа к нему. За открытыми дверями вагона песчаной баржи мелькали лентой то перламутрово - зелёные просторы полей, изредка испещренные тут и там яркими пятнами деревенских домов, то грязно - желтоватые пустоши с мёртвой, сплошь покрытой трещинами землёй, то незнакомые леса с чуждыми некоморфу деревьями с широкой резной листвой. Порой к лоснящимся от смазки путям подбирались искрящиеся волны прозрачных словно стекло рек. А когда, выгибаясь словно спина лениво потягивающегося зверя, дорога поднималась над ними в ставшей бездонной воде, разгоняя холодный мрак глубин, плескались у самой ее кромки рыбы с блестящей золотом на спине чешуёй. Чёрно-белый странник же беспокойно спит в глубине убаюкиваеще раскачивающегося на своём кажущемся бесконечным пути на юг вагоне. Спит уткнувшись носом в ещё хранящий, как же хочется в это верить, её запах ярко зелёный платок. Ему снилась она: её отливающий медным в солнечных лучах полосатый мех, её запах - запах снега и полыни, её глаза, сияющие словно далекие звезды в морозную, зимнюю, безлунную ночь. Даже в это робкой полудрёме он продолжал бежать. Продолжал бежать к ней. Его сильные, белые лапы сучили по сухим доскам пола, царапали тот длинными когтями. А когда на смену очередному невыносимо-долгому дню в пути, у которого кажется не существует конца, приходит тёмная, беззвездная, кажущаяся такой же бесконечной, как и поиски юного некоморфа ночь, принеся с собой бледное мерцание лунного диска, он поднимает к нему белую морду, чуть дрожа выдыхает, нюхает розовым носом сладковатый воздух и пронзительно воет - поёт безмолвной Луне. И чудится синеглазому, что как тогда, много месяцев назад, она сидит в этот миг рядом с ним. Они совсем как тогда, чуть касаются плечами и вместе смотрят на проплывающую над ними в бесконечно - бездонной, бархатно - тёмной выси Луну. Над мостом, по которому стучат в такт сердца колёса, пролетает беспокойный странник ветер. И где то очень - очень далеко за большой водой звучит печальной, мелодичной песней вой - ответ. Его некоморф узнал бы из тысячи других. Он узнал бы его даже, если бы умер и каким-то чудом переродился. Так поёт звёздную песнь только она. Только её зов дрожит на самых высоких нотах, только она, когда его первый аккорд начинает затихать над вершинами вековых елей, добавляет к нему второй и последующие, переплетая эхо почти угасшей мелодии с новыми нотами песни. Ещё день в пути. Золотые поля налившейся теплом уходящего лета пшеницы гнутся к затянутой маревом утреннего тумана земле. А по самой ней звучит барабанный, дробный перестук дождевых капель. Юный некоморф, мучимый томлением долгожданной встречи, мечется вдоль распахнутых дверей вагона. Он чувствует, что он почти добрался, почти вернулся к ней. Лишь бы только не пропустить выжженный в самой глубине сердца силуэт. Над туманом поднимаются белёсые сопки незнакомых гор, заключившие в свои объятия долину. Дорога начинает поднимался всё выше и выше по серпантину полотна. Дождь постепенно стихает, и вместе с ним погружается в немую тишину и весь мир. Юный некоморф замирает тоже, в его синих глазах отражается омытое недавним ливнем золотое море пшеницы, чистейшая лазурь неба и резное кольцо гор. Замерший на миг почти идеальный мир. И нет в нем только одного единственного: даже тени её силуэта. Нет даже отголоска ее запаха снега и полыни, ни отзвука голоса. Только тишина и спокойствие поля внизу под дорогой. Морф оседает на прохладный пол вагона. По нему потоки воздуха гоняют невесомые крупицы пыли. Удары сердца, в котором эхом отдаётся стук колёс по металлу полотна, отчитывают мгновения. Одно. Другое. Четвёртое. Седьмое. Локомотив песчаной баржи, что тянет за собой бесчестные вагоны, почти скрывается в тоннеле под горой. Как вдруг среди крутых, осыпающиеся под малейшими, легчайшими шагами склонов, на плоском выступе морф видит, наверное, уже выжженный под мягким черно-белым мехом силуэт. Она ни чуть не изменилась. Быть может только стала лишь чуть старше, и чуть печальней, тише стал звёздный свет в её глазах. Они устремляются на встречу друг другу одновременно. Миг их воссоединение видит только шумящее на ветру золотое море пшеницы, и оно же скрывает его от посторонних глаз.