Глава Первая: Утро, в котором он живёт.

Сад в это утро был наполнен мягким светом. Солнце уже поднялось достаточно высоко, но ещё не жгло — оно словно бережно касалось листвы, цветов, дорожек, по которым Ясенька ходила босиком, чувствуя прохладу камня. Она была в простом платье, с закатанными рукавами, волосы собраны небрежно — так, как собирают их, когда важнее не вид, а настроение. В одной руке — тряпка, в другой — маленькие садовые ножницы. Она подравнивала кусты, поправляла цветы, убирала опавшие лепестки, делала красоту не для кого-то — для дома. Для него. Для себя. И пела. Тихо. Не на показ. Так, как поют, когда сердце переполнено. — Он пахнет свободой, как сам Бонд… Гулял ветер по волосам… Его глаза — это свет дальних комет… Его любовь — это миг… но как повторить?.. Голос Ясеньки был тёплый, живой, чуть хрипловатый — в нём было утро, свежесть, и что-то очень личное. Она улыбалась сама себе, иногда сбивалась, иногда смеялась на полуслове, но продолжала петь, будто разговор вела — не с воздухом, а с тем, кого знала каждой клеткой. В этот момент Торин как раз вышел на веранду. В одной руке — чашка кофе, от которой поднимался тонкий пар. Он был ещё не совсем «король дня» — без доспехов, без серьёзного взгляда, в простой рубахе, с чуть растрёпанными волосами. Он собирался сделать глоток… и замер. Песня долетела до него не сразу. Сначала — голос. Потом слова. А потом смысл. Торин остановился у перил, не двигаясь. Кофе остывал в чашке, но он этого не замечал. Он смотрел туда, в сад — и видел Ясеньку, наклонившуюся над цветами, с улыбкой на губах, с солнечными бликами в волосах. Про него. Он понял это сразу. Не по словам даже — по интонации. Так не поют «вообще». Так поют только о своём. — …его любовь — это миг… но как повторить… — снова прозвучало из сада. Торин медленно выдохнул. Глубоко. Как будто что-то тёплое и тяжёлое легло ему прямо в грудь. Он не стал сразу выходить к ней. Не стал перебивать. Он просто стоял и слушал. В какой-то момент Ясенька остановилась, выпрямилась, посмотрела на свои руки, испачканные землёй, и тихо рассмеялась — будто сама себя поймала на мысли. — Глупости… — пробормотала она, стряхивая землю. — Совсем распелась. И именно в этот момент скрипнула веранда. Ясенька обернулась. Торин стоял, опершись на перила, с чашкой кофе, и смотрел на неё так, как смотрят, когда услышали больше, чем должны были… и не жалеют об этом ни секунды. — Доброе утро, — спокойно сказал он. Ясенька замерла на долю секунды. Потом поняла. — Ты… слышал? — спросила она, уже заранее зная ответ. Он кивнул. Медленно. — Всё. Она смутилась. Настояще. По-живому. Отвела взгляд, чуть покраснела. — Я… просто пела. В саду. Это не… Торин поставил чашку на столик и сошёл с веранды. Подошёл к ней неторопливо, уверенно — как человек, которому не нужно спешить, потому что всё важное уже рядом. Он остановился совсем близко. — Ты пела про меня, — сказал он тихо. Ясенька подняла глаза. — Да. Он улыбнулся. Не широко — по-настоящему. — Значит, это было правдой. Он протянул руку и осторожно, почти благоговейно убрал с её пальцев комочек земли. — Спасибо тебе, Ясенька, — сказал он низким голосом. — За песню. За утро. За то, что я — вот такой — живу в твоём голосе. Она выдохнула и шагнула ближе. Ладони легли ему на грудь. — А ты живёшь во мне всегда, — тихо сказала она. — Даже когда я просто убираю сад. Торин наклонился и коснулся лбом её лба. В саду было тихо. Цветы стояли ровно. А песня — осталась между ними, как обещание, которое не нужно повторять вслух.