Часть 4

Сцена в холле и так напоминала застывшую гравюру на тему "Всеобщий ужас". А потом приехали они. Не было ни рева моторов, ни свиты. Они просто... появились. Вошли через главные двери, которые кто-то в панике забыл закрыть. Мистер и Миссис Девиль. Внешность была обманчива. Он — в безупречном темном костюме, лицо, высеченное из гранита, с пронзительными глазами цвета ледяной стали. Она — в элегантном платье-футляре, волосы убраны в строгую гладкую прическу, взгляд, от которого коммерсанты мирового уровня теряли дар речи и готовы были подписать что угодно. Их знали. Не в лицо — их лица редко мелькали в прессе, и никогда — четко. Их знали по делам. По тем пустотам, что возникали на рынке. По тем теням, что ложились на целые отрасли. Они были олицетворением тихой, абсолютной, безличной власти. Сила, которая не угрожает. Она просто есть. И все знают, что лучше не стоять у нее на пути. И эта сила, этот лед, этот гранит — направилась ко мне. И растаяла. — Солнышко ты наше! — голос миссис Девиль, который, по слухам, мог заморозить ад, прозвучал высоко, звонко и невыносимо сюсюкающе. Она раскрыла объятия, и на ее лице расцвела улыбка такой теплоты и обожания, что это выглядело почти гротескно. — Мы соскучились! Пять дней! Целых пять дней! Мистер Девиль, чье молчание, как говорили, было страшнее любых угроз, уже снял с моего плеча мой старый рюкзак (в котором лежали конспекты и бутерброд) с почтительным видом, будто нес королевские регалии. — Доченька, — его бас, обычно раздававшийся лишь в тишине совещаний на самом верху, сейчас был полон отеческой нежности. Он поправил мне прядь волос, выбившуюся из-под кепки. — Ты не мерзнешь? В этом худишке? Хочешь, папа купит тебе этот самый теплый бренд, целиком? Или фабрику, которая его шьет? Чтобы лучше материалы были. Я закатила глаза, но позволила матери притянуть себя в объятия. Она принялась меня расцеловывать, причитая: «Ой, а кто у нас такая умница, такая красивая, вся в папу!». Абсолютный, сюрреалистический диссонанс. Зал наблюдал за этим в состоянии, близком к кататоническому ступоре. Челюсти отвисли до пола. У Зонтика глаза были размером с блюдца, и он, кажется, окончательно перестал дышать. Пик, на чьей щеке все еще горело красное пятно от моей пощечины, смотрел на сцену "семейной идиллии" с таким выражением лица, будто его реальность окончательно треснула и рассыпалась. Его собственные родители сжались, пытаясь стать невидимками. Куромаку, похоже, пережил короткое замыкание. Его логика не могла обработать данные: "Хладнокровный стратег-манипулятор мирового уровня" + "Обожающая, сюсюкающая мать" = "Ошибка системы". Джокер не ухмылялся. Он внимательно изучал моих родителей, как редкий и чрезвычайно опасный экспонат. Рикардо впервые в жизни выглядел не просто впечатленным, а напуганным до благоговения. Он понимал уровень безумия и силы, и увидел, как эта сила лижется мне руку, как послушный лев. Вару... у Вару отвисла челюсть. Все его саркастические комментарии, все планы провокаций испарились, уступив место чистому, первобытному инстинкту выживания. Он смотрел, как грозный мистер Девиль ковыряет пальцем дырку на моем старом свитере и жалостливо говорит: "Детка, да как же ты носишь эту ветошь? Да мы сейчас..." — Пап, все нормально, — буркнула я, вырываясь из материнских объятий. — Мне нравится этот свитер. — Конечно, нравится! У нашей принцессы безупречный вкус! — тут же согласилась миссис Девиль, гладя меня по голове. — Он такой... бунтарский. Такой индивидуальный. Настоящий винтаж! Они смотрели на меня, на мою простую, потертую одежду, и в их глазах светилось абсолютное, безоговорочное обожание. Для них я была не "дочерью, которая одевается как оборванец", а "гениальной, независимой дочкой, которая задает тренды". Именно эта слепая, всепоглощающая, сюсюкающая любовь со стороны двух самых опасных людей в зале была страшнее любых угроз. Это доказывало, что я для них — абсолют, центр вселенной. И тронуть меня означало не просто нажить врагов. Это означало разбудить двух драконов, для которых уничтожение обидчика их "солнышка" было бы не бизнесом, не местью, а священной, радостной семейной миссией. Миссис Девиль наконец оторвалась от меня и окинула взглядом зал. Ее улыбка не исчезла, но в глазах появилась та самая ледяная сталь, знакомая миру. — О, какая милая школа у нашей девочки, — сказала она сладким голосом. — И какие... интересные одноклассники. Ее взгляд на долю секунды задержался на Пике, на его красной щеке, затем скользнул по остальным клонам. В ее глазах не было ни гнева, ни вопроса. Была лишь оценка. Тихая, холодная оценка угрозы и полезности. И этого было достаточно, чтобы по спине у каждого, на кого падал этот взгляд, пробежала ледяная дрожь. — Мам, пап, это мои... друзья, — сказала я, махнув рукой в сторону остолбеневшей группы. Слово "друзья", сказанное мной, прозвучало для них как высочайшая похвала и охранная грамота одновременно. Лица моих родителей просияли еще больше. — Какая замечательная компания! — воскликнул мистер Девиль. — Рады знакомству, друзья нашей доченьки. Если что-то нужно — просто скажите. Всегда рады помочь. Его предложение "помощи" прозвучало так же тепло и смертельно, как предложение чашки чая с цианидом. Я вздохнула. Моя простая, тихая (относительно) жизнь в колледже, где я всего лишь была тайной страстью всех клонов и объектом всеобщего обожания, окончательно канула в лету. Теперь я была Дочерью. С большой буквы. И все, кто окружал меня, внезапно осознали, что играют не просто в амурные игры или в борьбу за влияние. Они играли в жмурки с людьми, для которых весь мир — всего лишь игровая доска. И самый главный вопрос теперь висел в воздухе, тяжелый и невысказанный: если она такая, то кто же этот мифический парень, который, по ее словам, у нее есть? Какого масштаба должен быть этот человек, или эта сила, чтобы быть достойным внимания дочери Девилей? Страх сменился леденящим душу благоговейным трепетом. А ревность... ревность превратилась в паническое, почти суеверное любопытство, смешанное с ужасом.