Часть 3

и потом все замерли когда я повышенным тоном начала говорить "ДА КАК ТЫ ПОСМЕЛ ПРИКАЗЫВАТЬ ДОЧЕРИ МИСЕС И МИСТЕРА ДЕВИЛЬ" Тишина после моих слов была иного качества. Она была не просто шоковой или обидной. Она была мертвой. Гробовой. Такой, при которой замирает даже воздух, боясь потревожить то, что не должно было быть произнесено. «Девиль». Это слово повисло в воздухе не эхом, а скорее холодным, отточенным лезвием, которое только что провели по горлу каждого присутствующего. Все знали. Все. От первокурсника до директора. От уборщицы до родителей, которые были не просто богаты или влиятельны, а принадлежали к тому слою, где такие имена значат. Знают и боятся. «Девиль» — это не фамилия. Это приговор. Это сила, о которой шепчутся в темноте, которую упоминают вполголоса в контексте исчезнувших корпораций, разорившихся магнатов и несчастных случаев, которые слишком уж идеально складываются в пользу определенных людей. Это тень, которая длиннее любого закона. И я только что не просто назвала ее. Я заявила, что являюсь дочерью. Плотью и кровью этой тени. Лицо Пика, секунду назад застывшее в маске ледяного командования, обездвижело полностью. В его глазах, всегда таких расчетливых, промелькнула молниеносная смена эмоций: непонимание, осознание, холодный, животный ужаст, а затем — яростная, бешеная ярость на самого себя. Он, стратег, который все просчитывает, только что отдал приказ ребенку Девилей. Он поставил под угрозу не только себя. Своих родителей, которые побледнели как полотно, схватившись друг за друга. Всех клонов, свою хрупкую, зарождающуюся империю. Вокруг люди literally отшатнулись. Создалось пустое пространство, словно вокруг меня возникла невидимая стерильная зона. Зонтик, кажется, перестал дышать. Куромаку замер, его перфекционистский мозг, должно быть, сломался, пытаясь вычислить вероятность этого и процент выживания. Даже Джокер перестал ухмыляться. Его шутки заканчивались там, где начиналась реальная, беспощадная власть. Рикардо смотрел на меня не с маниакальным восторгом, а с newfound, почтительным ужасом. Он был опасным психом, но даже он знал, против каких сил шутить не стоит. «…это смерть всей семье…» Эти невысказанные слова висели в воздухе, касаясь каждого. Я позволила им повисеть. Позволила этому страху, этому леденящему ужасу достичь пика. Видела, как у Вару задрожала нижняя губа, а его обычная наглость испарилась без следа. А потом я двинулась. Не быстро. Не резко. Спокойно и неумолимо, как сама судьба. Я подошла к Пику, который стоял, закованный в лед собственной катастрофической ошибки. Я посмотрела ему прямо в глаза, где бушевала теперь паника и отчаяние. — Я добрая, — тихо сказала я, так, чтобы слышал только он. — Поэтому я так не сделаю. И на всю тишину зала, на весь замерший в ужасе колледж, раздался четкий, звонкий, оглушительный звук. ШЛЕП! Пощечина. Не со всей силы, но достаточно звучно, чтобы эхо разнеслось по мраморному холлу. Удар, который не сбил с ног, но унизил. Унизил публично, на глазах у его подчиненных, его врагов, его родителей. Удар, который ставил точку. Не казнь семьи. Всего лишь — наказание лидеру. Милость. Показательная милость. Моя ладонь жгла. Его щека заалела. В его глазах, на миг, погасла даже ярость, остался только шок и глубокая, всепоглощающая благодарность за то, что расплата оказалась столь легкой. Он понял. Он понял всё. Я отступила на шаг, окинув взглядом побледневшую, остолбеневшую толпу. — Собрание для родителей, — произнесла я тем же спокойным, не терпящим возражений тоном, которым говорил он минуту назад, — продолжается в актовом зале. Все остальные — по аудиториям. На этот раз никто не шелохнулся в знак протеста. Никто не зароптал. Они просто начали молча, быстро, почти благоговейно расходиться, бросая на меня взгляды, в которых теперь не было ревности или злости. Там был священный ужас. Безоговорочное, паническое почтение. Я повернулась к своим «родителям» — к родителям клонов, которые смотрели на меня теперь не с теплым принятием, а с благоговейным страхом. Мать Пика едва держалась на ногах. — Простите за беспокойство, — сказала я, и в моем голосе снова зазвучали нотки семнадцатилетней девчонки. Но это уже ничего не меняло. Никогда не изменит. — Пойдемте. Я провожу вас. Я пошла, и передо мной толпа расступалась, как море перед кораблем. Я шла, чувствуя на себе восемнадцать пар глаз. Но теперь это был не взгляд на равного, не взгляд на желаемый объект. Это был взгляд на силу природы. На бомбу с часовым механизмом, на которую они по незнанию пытались сесть. И где-то там, в глубине этого ужаса и благоговения, в их взглядах — Пика, Ромео, даже Джокера — все еще тлела искра. Не надежды. Нет. Одного лишь вопроса, который теперь стал в тысячу раз опаснее и навязчивее: «Если она — Девиль… то КТО, какой безумец, какая непостижимая сила может быть тем самым «парнем», которого она назвала?» Ложь перестала быть просто ложью. Она стала легендой. А легенды, как известно, имеют обыкновение притягивать к себе настоящих монстров.