Не твой, не мой — наш

Дождь шёл третий день. Не сильный — такой, как фон. Влажный, серый, почти уютный. На крыльце дома разложены мокрые тряпки, сапоги и чехлы от инструментов. Всё дышит осенью: земля парит, яблоки падают беззвучно, трава ложится под тяжестью капель. Михай варит чай. Диана режет хлеб — тонко, как всегда. Яна в углу что-то набрасывает в блокноте. Рисует, может. Или пишет. Она не показывает. Всё спокойно. Впервые за долгое время — по‑настоящему спокойно. И тут раздаётся мяу. Громкое, нахальное, как будто кто-то не постучал, а сразу открыл дверь. — Это у тебя в телефоне? — спрашивает Яна, приподнимая бровь. — Это в жизни, — отвечает Михай и идёт к выходу. На веранде — котёнок. Рыжий, грязный, похожий на комок мха с глазами. Лапы дрожат. Глаза — огромные. Хвост — сломан или просто мокрый. Сидит, как будто так и надо, будто знает: в этот дом его пустят. — Господи, — Диана появляется следом, поджав губы. — Он же весь в блохах. — Он и весь в мокрых листьях, — добавляет Яна, — но это не повод его прогонять. Котёнок чихает. Пронзительно. Потом смотрит прямо на Михая и делает шаг внутрь, не дожидаясь приглашения. — Ты посмотри, — говорит Диана, руки на бёдрах, голос почти сердитый. — Хозяин, что ли? — Нет, — Михай берёт тряпку, аккуратно поднимает кота. — Гость. Но, кажется, не на одну ночь. Котёнок не возражает. Он начинает громко мурлыкать, словно мотор у него под кожей. Яна смеётся — по-настоящему, звонко, как в детстве. Подходит, берёт кота у Михая, прижимает к груди. Тот не сопротивляется. — Его зовут… Персик, — решает она. — Почему не Буря? — спрашивает Диана. — Потому что он остался, когда буря закончилась, — отвечает Яна.  И все замолкают. Внутри — тепло. Снаружи — дождь. А на плече у девочки мурчит кот. Позже, вечером, он уже устроится у окна, свернувшись клубком. Диана — на кресле, Яна — на полу, Михай — у камина. Тишина. И только мурчание — как знак: всё, что разбивалось, можно собрать. Медленно. По кусочкам. Но можно. И иногда — именно с кота всё и начинается.