Journey to The Underworld

Как холоден и слаб я стал тогда, Не спрашивай, читатель; речь — убоже; Писать о том не стоит и труда. Я не был мертв, и жив я не был тоже; А рассудить ты можешь и один: Ни тем, ни этим быть — с чем это схоже. В тот самый час Архангел Гавриил, Посланник моего отца назва́нный, Меня отправил умирать в пески Израиля, Земли Обетованной! Тогда и сам я понял, жаль, не слышит Меня крылатый бес, с небес посла́нный. Не слышал Гавриил моей мольбы, Не слышал же её и Дух, и Отче, И понял я в тот час, что с сей поры Нет в мире сём кого-то одиноче Блуждающего средь песков меня И трущего краснеющие очи. Да скован я цепями у коленей, Пустыню рассекая голой сто́пой; Да с каждым шагом цепи тяжелее И сбивчевее буря за дорогой; Как увидал Архангела вдали — Я понял, он пришёл не за подмогой! Был в белом одеяньи Гавриил, Лицо прекрасно: точно высечено Богом И кудри золотые, словно Нил, Покато развивались на пологом; Глаза во тьме сияли голубым, Веснушки украшались острым носом. Сказал мне Ангел Божий в тот момент: «Ты жалок! — Издевательски хохо́ча. — Как пастырей, я свёл твой лик на нет, Спасителем останусь, отпрыск Божий Останется же дохлым во гробах, Не будет мёртв, но жить не будет тоже!» «Не тронь же, ты, заблудший, мать мою!» — Промолвил я святому, страшно кашля. «Она, — ответил Ангел, — как в раю, Моею станет праведной монашкой!» Я больно сжал глаза, осознаю́, Что Ангелу ни капельки не страшно. Ведь не накажет мой Отец его, увы, А всех накажет только лишь Архангел, Отчаянье ступило с той поры, Как Пастырям он песню свою за́пел! Тогда, только рождён, был в яслях я, А Ангел лишь разгуливаться начал… А может, всё случилось и тогда, Когда в ковчеге Ной по парам тварей Делил, и будто в спину, без ножа, Отца моего Гавриил ударил; Возможно, не заметил он тогда, Как существо иное он поставил. А может, было всё во времена Ада́ма, Когда он плод запретный поднял и вкусил; Тогда ни он, ни из ребра же дама, Не видели, кто зла причиной был, За деревом, за яблоней из сада, Чаруя, ждал Архангел Гавриил! А если вежды Люцифер к Творцу возвёл И был так дивен, как теперь ужасен, Лишь Гавриил — первопричина зол! И я от изумленья стал безгласен, Как понял, Белиал и Люцифер чисты; Лишь самый старший был настолько жаден. Как только потянулся я решимо Рукою к Гавриилу, всё поня́в; Его и след простыл, о, как неудержима Порой без Бога грешная Земля! О нет, постойте, как это без Бога? Без Бога место — есть один лишь Ад! Иллюзия развеялась, исчезла вся пустыня: Теперь я в лабиринте льда, Теперь смотрел не на пески, поныне — Вокруг меня деревья и снега́! В Аду не жарко — холоднее Антарктиды, И где-то сверху смотрит Сатана… Мучительной державы властелин Грудь изо льда вздымал наполовину; И мне по росту ближе исполин, Чем руки Люцифера исполину; По этой части ты бы сам расчел, Каков он весь, ушедший телом в льдину. О, если вежды Люцифер к Творцу возвёл И был так дивен, как теперь ужасен, Лишь жаль его, ведь Гавриил — первопричина зол! И я от изумленья стал безгласен, Когда увидел три лица на нём; Одно — над грудью; цвет его был красен; А над одним и над другим плечом Два смежных с этим в стороны грозило, Смыкаясь на затылке под хохлом. Лицо направо — бело-желтым было; Окраска же у левого была, Как у пришедших с водопадов Нила. Росло под каждым два больших крыла, Как должно птице, столь великой в мире; Таких ветрил и мачта не несла. Без перьев, вид у них был нетопырий; Он ими веял, движа рамена, И гнал три ветра вдоль по темной шири, Струи Коцита леденя до дна. Шесть глаз точило слезы, и стекала Из трех пастей кровавая слюна. Они все три терзали, как трепала, По грешнику; так, с каждой стороны По одному в них трое изнывало. Переднему не зубы так страшны, Как когти были, все одну и ту же Сдирающие кожу со спины. «Тот, наверху, страдающий всех хуже, — Промолвил Люцифер, — Предатель твой, Иуда Искарьот; Внутрь головой и пятками наруже. А эти — видишь — головой вперед: Вот Брут, свисающий из черной пасти; Он корчится — и губ не разомкнет! Напротив — Кассий, телом коренастей. Но наступает ночь; пора и в путь; Ты видел все, что было в нашей власти». Велев себя вкруг шеи обомкнуть И выбрав миг и место, мой вожатый, Как только крылья обнажили грудь, Приблизился, вцепился в стан косматый И стал спускаться вниз, с клока на клок, Меж корок льда и грудью волосатой. Когда мы пробирались там, где бок, Загнув к бедру, дает уклон пологий, Вождь, тяжело дыша, с усильем лёг Челом туда, где прежде были ноги, И стал по шерсти подыматься ввысь, Я думал — вспять, по той же вновь дороге. А Люцифер всё молвил: «Крепче ухватись, — И он дышал, как человек усталый. — Вот путь, чтоб нам из бездны зла спастись». Он в толще скал проник сквозь отступ малый. Помог мне сесть на край, потом ко мне Уверенно перешагнул на скалы. Я ждал, глаза подъемля к Сатане, Что он такой, как я его покинул, А он торчал ногами к вышине. И что за трепет на меня нахлынул, Пусть судит тот, кто, слыша мой рассказ, Не угадал, какой рубеж я ми́нул. «Давай, Христос, — сказал он. — Ожидает нас Немалый путь, и нелегка дорога, А солнце входит во второй свой час». Мы были с ним не посреди чертога; То был, верней, естественный подвал С неровным дном, и свет мерцал убого. «Но Люцифер, — промолвил я, как только встал, — Пока мы здесь, на глубине безвестной, Скажи, чтоб я в сомненьях не блуждал: Где лед? Зачем вот этот в яме тесной Торчит стремглав? И как уже пройдён От но́чи к утру солнцем путь небесный?» «Ты думал — ты, как прежде, — молвил он, — В пустынях Вифлеема, там, где бился Ты с братом моим старшим? Ад пройдён, Идя ко мне, ты там и находился; Но я в той точке сделал поворот, Где гнет всех грузов отовсюду слился; И над тобой теперь небесный свод, Обратный своду, что взнесен навеки Над сушей и под сенью чьих высот Угасла жизнь в безгрешном Человеке; Тебя держащий каменный настил Есть малый круг, обратный лик Джудекки. Тут — день встает, там — вечер наступил; А этот вот, чья лестница мохната, Все так же воткнут, как и прежде был. Сюда с небес и я был въят когда-то; Земля, что раньше наверху цвела, Застлалась морем, ужасом объята, И в наше полушарье перешла; И здесь, быть может, вверх горой скакнула, И он остался в пустоте дупла». Там место есть, вдали от Люцифера, Насколько стены склепа вдаль ведут; Оно приметно только из-за гера; Ручья, который вытекает тут, Пробившись через камень, им точимый; Он вьется сверху, и наклон не крут. Властитель Ада, как и я, на этот путь незримый Ступили, чтоб вернуться в ясный свет, И двигались все вверх, неутомимы, Он — впереди, а я ему вослед, Пока моих очей не озарила Краса небес в зияющий просвет; И здесь мы вышли вновь узреть светила. Там, где встаёт рубиновый рассвет. И там, где наконец-то отпустила Меня ладонь его; «Вперёд! — Промолвил Люцифер, — Ступай, Христос Господь, тебя не ждёт народ, Но есть надежда, есть она всегда, Ступай же в пустоту на третьих спектрах, Увидишь ты там своего отца!» На ноте сей, и на таких моментах, Князь Тьмы покинул одинокого гонца.