Open Your Eyes

Теперь, расставшись с Дьяволом, поныне Продолжу я историю свою, О том, как очутился я в пустой пучине, Где я второе царство воспою; Где души обретают очищенье И к вечному восходят бытию. Пусть мертвое воскреснет песнопенье, Святые Музы, — я взываю к вам; Пусть Каллиопа мне в сопровожденье, Поднявшись вновь, ударит по струнам, Как встарь, когда Соро́к сразила лира И нанесла им беспощадный срам. Отрадный цвет восточного сапфира, Накопленный в воздушной вышине, Прозрачной вплоть до первой тверди мира, Опять мне очи упоил вполне, Чуть я расстался с темью без рассвета, Глаза и грудь отяготившей мне. Маяк любви, прекрасная планета Зажгла восток улыбкою лучей, И ближних Рыб затмила ясность эта. Я вправо, к остью, поднял взгляд очей, И он пленился четырьмя звезда́ми, Чей отсвет первых озарял людей. Казалось, твердь ликует их огнями; О северная сирая страна, Где их сверканье не горит над нами! Покинув оком эти пламена, Я обратился к остью полуночи, Где Колесница не была видна; И некий старец мне предстал пред очи, Исполненный почтенности такой, Какой для сына полон облик отчий. С широкой, мозговитой головой, С огромными и впалыми глазами, С широким ртом и нулевой десной, Всё тело было скрыто под плащами, Под балахонами, а чёрный капюшон, — За редкими, седыми, волосами По-царски возвышался над лицом; Глаза его, пустые и черны́е, Укутаны под тканевым плащом. И лишь тогда померклось пустотой, Всё окружение на части распадалось; Но свет ещё остался золотой! Его лицо так ярко украшалось Священным светом четырех светил, Что это блещет солнце, мне казалось. «Ты Ад прошёл и путь ко мне открыл, За спектров десять выйдя водопадом, — Колебля оперенье, он спросил. — Кто вёл тебя? И где нашёл лампаду, Чтоб выбраться из глубины земли Сквозь черноту, разлитую по Аду? Вы двое над законом Бездны возмогли, Иль новое решилось в горней сени, Что падшие к скале моей пришли?» И я тогда, внимая величавой тени, И голосом, и взглядом, и рукой Склонил пред ним и веки, и колени. «Иéшуа я, — бросил, возмолившись, — сын твой, Прости меня, хотел я жить безгрешно, Нас бросил на погибель Ангел злой, Прикинувшись мессией человека!» «Ты жил, — ответил Бог тогда, — Вполне себе безгрешно. Глаголить здесь не стоит и труда, Ведь всё-таки бывает так, что речь — убоже, Так холоден и слаб ты был тогда, Теперь не жив, и мёртв не стал ты тоже, Когда распяли тебя слуги Гавриила, Лишь знаешь ты один, на что это похоже». И, посмотрев на пустошь так неутомимо И разомкнув свои покатые глаза, Мой Отче пробежался взглядом мимо, А позже глянул прямо на меня; Тогда, взглянув в глаза уже ему, Отцу Великому промолвил я: «Весь грешный люд увидел я в Аду; Теперь на души поглядеть желаю, Вручённые надзору твоему. Как с Люцифером мы блуждали, я не излагаю; Мне сила свыше помогла, и вот Тебя я вижу и тебе внимаю». «Усопшим во гробах ты даровал живот, — Промолвил Мой Отец. — И это славно. И помни, род людской с тобою не умрёт, А ангельский не вымрет и подавно. Позволь же показать тебе, что дальше ждёт Планету эту, райский свет недавний. Что было, что сейчас, что дальше будет, Что станет впредь и какова судьба, Кого запомнит мир, кого забудет». Рукою Отче мне закрыл глаза, Стал на мгновение безмолвен и безгласен; И только я открыл их — Бога нет следа. Был мил передо мною вид и был ужасен, Там райский сад и два крылатых существа; Один был молод, низок и прекрасен, Другой высок и также дивен был, но тонок, как змея; В Раю было чудно, но сад был тесен, А надо мною яблоня росла. Второго лик был мне знаком и хорошо известен, То был святой Архангел Гавриил, А первый, будет дар мой здесь уместен, Был Люцифер, что в Бездну угодил; Тогда я понял, я был в прошлом, и не молви, Тогда, когда Мир только создан был… О скудная вельможность нашей крови! Тому, что гордость ты внушаешь нам, Здесь, где упадок истинной любови, Вовек не удивлюсь; затем, что там, Где суетою дух не озабочен, Я мыслю — в небе, горд был этим сам. Один из Ангелов Святых был внутренне поро́чен, Другого же низвергнут Небеса; И тогда я, глазея изумлённо в очи, Смотрел, как старший ангел за спиной Отца Укло́нил спину к будущему князю но́чи И за крыло схватил светлейшего гонца «Я даже наклонился, ты по росту На цыпках не дотянешь до меня, И хоть ты, брат, и сам Архангел тоже, Но трюкам всем учил тебя лишь я», — Промолвил, шéпча, Старший Ангел, возвышаясь Над ликом будущего Адского Царя. «Я не с тобой и даже не с Отцом! — Ответил ему брат. — Я за людей. За тех, кто ради жизни бьёт чело́м, Не ведая ни Бо́гов, ни царей! А если даже сгину я во благо, То сгину я, как падший воробей!» Ему в ответ: «И ради кучки тараканов Готов покинуть ты священный сад? Как жалкий воробей, бесславно, Ты будешь скинут в созданный тобой же Ад!» И, наклоняясь к братцу-ангелу потише, Срывает старший его левое крыло назад, И, прислоняя младшего к себе как можно ближе, Отталкивает, что есть мощи, с о́блака его И устремился ангел утренней звезды в зловони бездну, ниже, Ударившись тогда ногою левой о песок; Теперь он посреди пустыни Вифлеема И скованный цепями в корешок. Как холоден и слаб он стал тогда, Не спрашивай, читатель; речь — убоже; А повторять это стоит и труда. Он не был мертв, и жив он не был тоже; А рассудить ты можешь и один: Ни тем, ни этим быть — с чем это схоже. Новорождённый Ада властелин Грудь из песка вздымал наполовину; И мне по росту ближе малый арлекин, Чем руки Люцифера арлекину; По этой части ты бы сам расчёл, Каков он весь, ногами рассекающий пустыню. Я вновь глаза закрыл, вперёд побрёл, Увидев каменную твёрдую пещеру; И камень тот, что арочный проход замёл, Лежал в углу, открыв далёкий ход по геру; Естественный широкий коридор, А в центре мать моя, Мария Дева. В углу же коридора Гавриил, раскинув руки И распуская крылья исполина в разные бока, Смотрел на мать из тéни, предвещая му́ки Всех тех, кто отвергал его всегда, И взор его был полон хитрости презренной Я тут же понял — в настоящем я. «Пощады и прощенья убиенным, — Промолвил Ангел впредь, — моли, Мария! Вернулся я да стал вечнéе всех бессмертых, И духа свя́того сместил, и твоего сынишку погубил я!» Мария Мать, разинув шире рот от изумленья, Смотрела на него, взмолившись и молясь поныне. Я снова не поддался искушенью, Закрыв опять в который раз глаза; И отворив их, я увидел — всё покрыто тенью, Источник света был один, и я Смотрел на крупную квадратную коробку, На белый свет её квадратного окна И понял я тогда, грядущим было это, Тем, что случится лишь потом; Грядущее важно́, как при рассвете, При первых ярких лу́чах Райских сомн, Посреди бела света силуэт был, Чьи волосы накрыл огромный капюшон И это, догадался я, Отец был, Смотрящий сквозь помехи мне в лицо; Глаза мои привыкли к белу свету, Всю комнату впредь видно хорошо; Сидел в сей комнате и юноша простой, Держа в крепчающей руке орудие своё; Орудие мне было незнакомо, Но выглядело, что стрелять могло; И лук этот отнюдь не тонкой тетивою Был в пальце его твёрдом, как руно; То был рычаг, курок, но очень лёгкий И стрелы небольшие, как ядро. Взгляд юноши прикован был к дверёнке У входа в комнату, та за́перта была́, А взгляд испуганный, и с маленькой ручонкой, Орудие дрожало у него тогда; И он в секунду ту с постели тронулся погоже, А голос по ту сторону двери сказал: «Я Цезарь, друг твой, неужели не похоже? Отрой же дверь, у меня есть тебе сюрприз!» А юноша в тот миг, покоя дрожь на коже, Орудие лишь посильнее сжал, лицом весь сиз; Перекрестился раз в последний он на месте И поклонился тихо головою вниз. И двинулся к двери тот юноша и резко, Скажу я вам без всякого вранья, Он отворил её как можно больше дерзко И, закатив одежды тканевой края, Он сжал в руке орудье очень крепко, Навстречу названному Цезарю идя. Увидел и услышал я, с какой распевкой, Одетый в чёрный тканевый костюм, Залился Цезарь тот мерзотным смехом, С улыбкою, засохшей, как изюм; Я лицезрел его сквозь перерезку, Пока по дому раздавался шум. В секунду ту уверенно и метко Направил юноша орудье на себя; «Ублюдок чёртов», — возразил он дерзко И так же дерзко выстрелил, робя; Теперь же ты и сам поймёшь, каков он, В последние секунды жизени хрипя. А Цезарь, также яростно хохоча, Покинул место действий и тогда На о́кошко коробки взгляд я бросил, На Лик Отцовский заново смотря, — «Открой глаза свои», — шептал тогда мой Отче, Стоял на улице холодный вечер сентября. И лишь в него я осознал, похоже: Цезарю — Цезарево, Богу — Божье.