333

Терзаемый огнем природной жажды, Который утоляет лишь вода, Самаритянке данная однажды, Я, следуя инструкциям Отца, не без труда Загромождённым кругом торопился И шёл к пещере дальней, что тогда Увидел я в видении, где Гавриил явился Марии Матери моей, был хладен, как Ада́м, Узрел я, каменный могильный склеп раскрылся, — Предстал я двум своим ученикам, Шагавшим над простертыми толпами; Меня и не заметили; я сам Воззвал к ним: «Братья, мир господень с вами!» Они тотчас же обернулись, и Андрей Ответил мне со знаком и словами: «Да примет с миром в праведный ручей Тебя неложный суд, что, точно мирные олени, Не чувствовал Антихриста приход! Что ангел тот, что его нéзваные тени, — Сказал Андрей, торо́пясь воперёд, — Кто вас возвел на божии ступени?» И я ответил: «Кто, как этот вот Отмечен ангелом, несущим стражу, Тот воцаренья с праведными ждет. Но так как та, что вечно тянет пряжу, Его кудель ссучи́ла не вполне, Рукой Клото намотанную клажу, Архангела душа, сестра тебе и мне, Не обладая нашей мощью взгляда, Идти одна не может к вышине. Я спасся и восстал из бездны Ада, Судьбу вести, и буду близ неё, Пока могу руководить, как надо. Но, может быть, Андрей, ты знаешь: отчего Встряслась скала, и возглас ликованья Объял весь склон до влажных стоп его?» Спросив, он мне попал в ушко́ желанья Так метко, что и жажда смягчена Была одной отрадой ожиданья. Тот начал так: «Скала отрешена Ото всего, в чём нарушенье чина И в чём бы оказалась новизна. Здесь перемен нет даже и помина: Новый властитель Рая только рад; Воскрес теперь ты — вот возможная причина, Ни дождь, ни иней, ни роса, ни град, Ни снег не выпадают выше грани Трех ступеней у загражденных врат. Нет туч, густых иль редких, нет блистаний, И дочь Фавманта в небе не пестра, Та, что внизу живет среди скитаний. Сухих паров не ведает гора Над сказанными то́бою ступнями, Подножьем твоего ученика Петра. Внизу трясёт, быть может, временами, Но здесь ни разу эта вышина Не сотряслась подземными ветрами. Дрожит она, когда из душ одна Себя познает чистой, так что встанет Иль вверх пойдет; тогда и песнь слышна. Знак очищенья — если воля взманит Переменить обитель, и счастлив, Кто, этой волей схваченный, воспрянет. Душа и раньше хочет; но строптив Внушенный божьей правдой против воли Позыв страдать, как был грешить позыв.» И я, простёртый в этой скорбной боли Все тридцать три и больше лет, изведал вдруг Свободное желанье лучшей доли. Вот отчего всё дрогнуло вокруг, И духи песнью славили гремящей Того, кто да избавит их от мук. Так я узнал; и так как пить тем слаще, Чем жгучей жажду нам пришлось терпеть, Скажу ль, как мне был в помощь говорящий? И мудрый ученик: «Теперь я вижу сеть, Вас взявшую, и как разъять тенета, Что зыблет гору и велит вам петь. Но кем ты был — узнать моя забота, И почему три дня, без пищ и вод, Ты здесь лежал — не дашь ли мне отчёта?» «В тот час, когда Отец мой, бывший царь высот, Помог, чтоб Люцифер отмстил за раны, Кровь из которых продал Искарьот, — Ответил я, — мы в меньшинстве, но мы несла́бы, Хоть нет на нас уж боле Райских тех знамён, Всё дело в вере, и отто́го мы призва́нны Слова Антихриста превра́тить в пу́стый звон, Чтоб Гавриил сквозь темень веры не пробился, В Аду я стал сим знаньем осенён. В земных народах Стаций не забылся. Воспеты были Фивы и Ахилл, Но под второю ношей я свалился. Только очнулся — сразу бросил Гавриил, Меня пустыней Адскою пленивший, Зарывший под покровом ангельских вертил; Но я вернулся к вам на миг, и бывши Не мёртвым и, похоже, не живым, Я призову вас же: от лжи его, внушившей Тира́нию и разрушенье людям сим, Избавьтесь же, как от ненужной брани, Пусть солнца лучики сияют до скончанья дней». Андрей на меня глянул во молчанье, И вид его сказал: «Будь терпелив!», Но ведь не всё возможно при желаньи. Улыбку и слезу родит порыв Душевной страсти, трудно одолимый Усильем воли, если кто правдив. И вот как будто поступью незримой; Умолкли оба, дабы на меня взглянуть, Я обернулся, небеса неутомимо Вокруг себя сгущали море туч; И пусть читатель, это видящий, усвоит, Всё было так на деле, будет пущ Клубящийся вокруг светло́го бела роя, Покрывший небеса серейший сгусток гущ! И также сер стал прочий мир по мрачной воле. «Боюсь, не завершишь добром свой тяжкий путь! — Промолвил величаво Гавриил. — Но что в себе хоронит Твой смех, успевший только что мелькнуть?» И вот меня две силы розно клонят: Здесь я к молчанью, там я понуждён К ответу; я вздыхаю, и я понят Апостолом Петром. «Я вижу — ты смущён. Ответь ему, учитель, ведь его тревожит Неведенье», — с улыбкою тогда промолвил он. И я: «Моей улыбке ты, быть может, Диви́шься, пресвятой. Так будь готов, Что удивленье речь моя умножит. Те, кто провёл мой взор чредой кругов, И есть Отец и Люцифер, и мощи той основа, С какой ты пел про хрупеньких умов. К моей улыбке не было иного, Поверь мне, повода, чем миг назад; Однако впредь я не ищу пути другого, Прими мой вызов, Князя Ада брат, Пусть будет так, моё последнее желанье, Как встреча с ликом Смерти век назад». Лучи того, кто движет мирозданье, Всё проницают славой и струят Где — большее, где — меньшее сиянье. Я в тверди был, где свет их восприят Всего полней; но вел бы речь напрасно О виденном вернувшийся назад; Затем, что близясь к чаемому страстно, Наш ум к такой нисходит глубине, Что память вслед за ним идти не властна. Однако то, что о святой стране Я мог скопить, в душе оберегая, Предметом песни воспослужит мне. О Аполлон, последний труд свершая, Да буду я твоих исполнен сил, Как ты велишь, любимый лавр вверяя. Мне из зубцов Парнаса нужен был Пока один; но есть обоим дело, Раз я к концу ристанья приступил. Войди мне в грудь и вей, чтоб песнь звенела, Как в день, когда ты Марсия извлек И выбросил из оболочки тела. О Отче Мой, когда б ты мне помог Так, чтобы тень державы осиянной Явить в мозгу я впечатлённой мог, Я стал бы в сень листвы, тебе желанной, Чтоб на меня возложен был венец, Моим предметом и тобой мне данный. Её настолько редко рвут, Отец, Чтоб Цезаря почтить или поэта, К стыду и по вине людских сердец, Тебе, должно быть, даже в радость это, Когда к пенейским листьям взор воздет, И чьё-то сердце жаждой их согрето. За искрой пламя ширится вослед: За мной, быть может, лучшими устами Взнесут мольбу, чтоб с Кирры был ответ. Встаёт для смертных разными вратами Лампада мира; но из тех, где слит Бег четырех кругов с тремя крестами, По лучшему пути она спешит И с лучшею звездой, и чище сила Мирскому воску оттиск свой дари́т. Почти из этих врат там утро всплыло, Здесь вечер пал, и в полушарьи том Всё стало белым, здесь всё черным было, Когда, налево обратясь лицом, Я взор свой обратил на Гавриила; Ну что ж, начнём, в последний раз споём. Как крепок и силён я стал тогда, Не спрашивай, читатель; речь — убоже; А повторять нет смысла и труда. Ни мёртв, ни жив, но с крепкой верой в Боже; А рассудить ты можешь и один: Как гордо зло встречать, на что это похоже. В тот самый час новейший Рая Властелин Главу ко мне склонил наполовину; И мне по росту ближе исполин, Чем руки Гавриила исполину; По этой части ты бы сам расчёл, Каков он весь, сгубивший прочую святыню. О, если вежды он к Отцу возвёл И так же внешне дивен, как душой ужасен, Он истинно первопричина зол! И я от изумленья стал безгласен, Когда увидел его новый свя́тый трон; Там три брильянта, цвет их не был ясен: Всё окружала монохрома пелена. Архангел улыбался шири шире, Очами яркими в душу́ мою смотря, Как будто бы на тайном званном пире, Легонько голову ещё разок склоня; Гоня ветра, играючи на лире, Росло за ним огромных два крыла, Как должно птице, столь великой в мире; Таких ветрил и мачта не несла. И перья белые, вид точно лебединый; Он ими веял, движа рамена, И гнал три ветра вдоль по светлой шири, И рассекал три светлых воздуха́, Сжимал в руках три порванные вены, и стекала Из каждой алая, багровая струя. И три вокруг него монахини стояло; По проповеднице; так с каждой стороны; И по одной все трое горько изнывали. Всем трём не крылия с улыбкой так страшны, Как руки с но́гтями, что все одну и ту же Тянули с каждой вены правой их руки. «Та, ниже всех, вопящая всех хуже, — Промолвил Гавриил, — Мария, мать твоя; И кожей внутрь, и органы наруже. А эти — погляди — трахеями назад гния: И трое все не со́мкнут даже пасти, — Промолвил Ангел — снова хохоча́, — Ты правда думаешь, что что-то в твоей власти? Тебя я скинул дважды, трон твой хороня́, Теперь тебя я вновь порву на части». Вокруг моего тела обомкнуть себя веля И выбрав миг и место, Ангел святый, Как только крылья обнажили грудь, Он остро бросил взор свой ясный И так же остро лёгкое моё хватая, Его с ребром он вырвал, смéясь смехом Ореады, И смех этот, как у Ахилла в Илиаде, Мне в мозг язвительнее боли проникал, И взора в миг тот не кидая к чужеяду, Как кровию я чёрной густо истекал; Он продолжал, смея́сь, отчаянье внушая, А я, теряв надежду, умирал. «Отец к тебе твой не придёт, не доживёшь ты и до Мая, Ты жалко и бессмысленно умрёшь, — Вертелось в голове, — надежду потеряя, До маменьки ты даже не дойдёшь.» И постепенно смо́тря в стороны, я понял, Секрет я свой в могилу заберу за грош. «Но нет, не смей паниковать!» — мой голос внутренний проро́нил, «Надежда есть, надежда есть всегда — Слова я Люцифера в ту секунду вспомнил, Картина предо мною перестала быть жутка́; Ответ лежит во вере, что есть правда, И в том, окутывает ли нас страх тогда, Когда не верим мы, что истинное — страшно, Свои мы защищаем берега; Мы говорим себе, что зло не так опасно, Каким казаться может иногда. И в страшном танце с Ликом са́мой Смерти, Когда поймёшь ты — нет ни шанса у тебя, Противясь Богу новому отмщения и лести, Последнюю надежду в душеньке тая́, Несёт пусть люд те радостные вести, Что, с первыми лучами солнца снисходя, Должны были ещё тогда, как я родился, Заполнить чаши ангельской края. Вновь дух мой посреди пустыни очутился, И снова я, закованный в цепях, По ней бродил и Богу Господу молился, Когда уверен был — могила то моя; Но понял я — Отец мне не поможет, И вера-то не до́лжна быть слепа! И в тот момент, за дня три ставши мудрым тоже, Воззвал я к силе Духа и Отца; О, Отче мой, о славный Дух, о, Боже! Я не прошу советов мудреца, За время сё я осознал навечно, За что же избран ролью свя́того гонца; Сказал когда-то славный мой предтеча: «Дух триедин», — и те его слова, Совсем иным для меня смыслом заиграли; И это знание, с собою хороня́, Пронёс я сквозь пустыни Вифлеема, Через холодные Коцита берега, И, снова одолев конец тот дальний гера, Я спас себя опять из Бездны Зла; Теперь без наставлений Люцифера И без уроков мудрого Отца. Всё это есть со мной, всё это я запомнил, Идя душою чистый сквозь посмертные мира; Урок свой главный я теперь усвоил, И здесь не только вера ва́жна, но и ныне Я знал важнейшее, и знание в душе поко́ил, Стремясь столкнуться вновь с волко́м в овчи́не, И снова я достиг верши́ны Рая, Иной у меня не было причины. «Я триедин, — сказал тогда я Гавриилу, — Со мной и я, и мой отец, и наш бессмертный дух, Хоть проведи меня столетьями по миру, Ведь выстою я сколько надо мук, Дабы спасти род человечий от несчастий, Пусть разорвёт меня сам Повелитель Мух, Пусть Рамиэль, и Асмодей, и Дагон На все три этих части разорвут; Пусть даже Азазель в глубинах Ада За грéхи всех людей, что от тебя умрут, Меня пытать всю вечность будет, не иначе; А те, страдает кто, к Отцу в Чистилище пойдут. Пускай даже Лилит, она — тем па́че! — Меня не сможет искусить вовек, Пусть даже А́ластор меня казнит, и дальше За каждый мерзкий человечий грех По Аду потроха мои развеет, Чтоб был свободен каждый человек. Но главного мирско́го лицедея Даже Владыка Кроули не забыл; И Абаддон, и даже грéхов воплощенья, Вовек запомнили, Архангел Гавриил Был тем, кто чистое испортил имя Рая, Где братья же, где Рафаил и Михаил, Спросил бы я, вот только задавая Вопрос сей, я бы время тратил зря, Пока, в Аду ужасно изнывая, Страдают души грешные, моля́, Чтоб отпустили их, хоть слабых и порочных, Но всё-таки страдающих зазря.» «Твой разум всё-таки остался прочен, — Сказал мне Гавриил, — но ты пойми, Ты даже в половину не настолько мо́щен, Как я, тебя сгубивший тоже раза три!» А я ему в ответ: «Я с верою остался, И насколько, ты скажи мне, точен Предтеча верный в предсказаньях дался, Коль говорил, приду я, и неважно, как силён антихрист, И как бы названною властью он ни упивался, Неважно, что он злобное умыслит, И как бы ни был мир несправедлив, Придёт спаситель, для кого-то выкрест, И верой в веру заложи́т мотив.» А он мне: «Ты наивен, фарисей! Найдётся вере множество альтернатив, Продолжу за миро́м людей Смотреть, а те мне будут поклоняться, И раз ты, не смешно ли, Бог, Подобно Богу ты, пожалуй, сгинешь», — Промолвил Гавриил, и так же, как и прежде, Себя вокруг меня змеёю обогнувши, ми́нув, Проткнул мне грудь и мне же вырвал сердце, Хоть перед тем, что взор увидел мой, Мысль такова, что мало молвить: «Бесы»! О Вечный Свет, который лишь собой Излит и постижим и, постигая, Постигнутый лелеет образ свой! Круговорот, который, возникая, В тебе сиял, как отраженный свет, — Когда его я обозрел вдоль края, Внутри, окрашенные в тот же цвет, Явил мне как бы наши очертанья; И взор мой жадно был к нему воздет. Как геомéтр, напрягавший все старанья, Чтобы измерить круг, схватить умом Искомого не может основанья, Таков был я при новом диве том: Хотел постичь, как сочетаны были Лицо и круг в слиянии своём; Но собственных мне было мало крылий; И тут в мой разум грянул блеск с высот, Неся свершенье всех его усилий. Здесь изнемог высокий духа взлёт; Но страсть и волю мне уже стремила, Как если колесу дан ровный ход, Любовь, что движет солнце и светила. Хоть тьма свет побеждает наперёд, Любовь надежду всех своих лучей нам подарила, Взор шире отворяя в мягкий, ясный небосвод И, разжигая звёзды, дать любовь, надежду может наперёд.