Последний раз

***

Исо двигался плавно, почти бесшумно. Вечер Трабзона душил нерастраченным за день жаром, и лёгкие дуновения с моря лишь ненадолго приносили облегчение. На ходу поправив широкую белую футболку с синим кантом, он по привычке достал из-за ворота лазурного цвета кулон. Она всегда глупо хихикала над этим украшением, и ему нестерпимо хотелось сегодня услышать этот звук. Он увидел её издалека, одиноко сидящую на плоском камне. Их камне. Простая белая майка в рубчик, свободные шорты цвета хаки и грубые ботинки. Даже летом она таскала на ногах этот ужас. Исо усмехнулся и двинулся к ней. Она не глядя вытянула тонкую руку с зажатой в пальцах сигаретой. Затянувшись, он привычно закашлялся, а она улыбнулась. Он точно знал, что улыбнулась, хоть и сидела в густеющих сумерках к нему спиной. — Фадиме, хватит таскать пачки у Амирума, — взмолился Исо, присаживаясь на прогретый давно закатившимся солнцем камень, прижимаясь спиной к спине. — Это же чистая смола. — Не жалуйся. Носи свои, если такой нежный. — Я забываю, — он выдохнул дым колечком и покрутил сигарету в руках. Курить ему совершенно не нравилось, но нравилось смотреть, как это делает она. Странно изящно для такой мелкой бандитки. Завораживающе. И было что-то особенное в том, чтобы делить с ней одну на двоих сигарету. Ритуал. — Как дела дома? — как бы невзначай поинтересовалась Фадиме, повернув голову вправо. Окинула взглядом прижатое к ней плечо, обтянутое белым хлопком. Вдохнула запах дешёвых сигарет и дорогого парфюма (вот же пижон!). — Кочари-и-и, — лениво протянул в ответ Исо, не в силах противиться желанию повернуть голову влево, прижать подбородок к её взъерошенным волосам, почувствовать едва уловимую дымку с ароматом розы, так не вязавшуюся с привычным образом сестрёнки проклятого Адиля. А ведь она распускала свои бесконечные косички только для Исо. Только на этом заветном трабзонском камне в её каштановые волны вплетался запах моря и соли, нотка водорослей и немного, совсем чуть-чуть его запах из бережно хранимого стеклянного флакона для особых случаев после небрежно брошенной ею фразы «Неплохо пахнет». Снова затянувшись, Исо хрипло продолжил: — Кочари, мы ж договаривались. Семьи не обсуждаем. — Сейчас особый случай. Исо повертел сигарету в руках и потушил, превратив окурок в пыль, уносимую порывом ветра. Конечно, он догадывался, что позвала она его сюда неслучайно. Догадывался, о чём пойдёт речь. Но надеялся оттянуть неизбежное, посмаковав бесцельный разговор ни о чём и обо всём сразу. Послушать голос, доносящейся из-за спины, насладиться ощущением тепла её тела. — Ты боишься? — проговорил он тихо, снова повернув голову влево, словно ожидая, когда повернётся и она, и он сможет наконец прижаться щекой к её виску так привычно, так легко. — Это он должен бояться. Брат очень зол, с каждым днём злится всё сильнее… — Дядя уже расплатился за свой грех, Фадиме, — начал было Исо, но она так резко отпрянула и повернулась к нему лицом, что он чуть не повалился назад. — Не смей. Даже не думай сказать, что подлец Шериф чист перед законом и перед людьми. Он убил моего отца, из-за него умерла мама. Не смей! — в её больших глазах заблестели слёзы. Она ненавидела плакать, кляла себя последними словами за слабость, за глупость и детство, что переливалось бусинками в косичках, напоминая о семье, которой у неё больше нет. Даже сейчас эти цветные кусочки воспоминаний перекатывались в такт её движениям в кармашке шорт, надёжно закрытые на молнию. Ведь ему нравились её свободные локоны, она это точно знала. И ей хотелось увидеть восхищение в голубых глазах, довольную, хитрую полуулыбку, от которой замирало сердце. А потом она вспоминала, что он — Фуртуна, и хотела отрезать свои проклятые каштановые волосы, которые он так любил, которыми любовался и несколько раз, затаив дыхание, пропустил между пальцев. — Фадиме, он двадцать лет отсидел за это… — Исо пытался было приблизиться, но гневный взгляд остановил на полпути и полуслове. — Мне нет дела до того, где он был двадцать лет. Мои родители все эти годы лежали в земле, ясно? Они не вернутся. А он вернётся, живой и здоровый, всего через неделю. Море тихо плескалось волнами почти у самого их камня, перекатывая камушки помельче, полегче, словно игрушки в руках большого существа, не знающего собственной силы. Исо молчал, щурясь от налетевшего солёного ветра. — Это ведь никогда не закончится, да? — хрипло прошептал он, переводя пронзительный взгляд на её мокрое от слёз лицо. Он хмурился, злился на дядю, на её брата, на Фуртуну, Кочари, на себя и на неё тоже. На этот непримиримый огонь в её огромных, мягких глазах в обрамлении пушистых ресниц. Он любил эти ресницы. Он любил, как они подрагивали, стоило ему приблизиться. Любил, как они отбрасывали тень на пунцовые щёки, что краснели сильнее от его глупого флирта. А сейчас она смотрела на него так, будто это его рука отняла отца и мать у малышки двадцать лет назад, будто в этом есть и его вина. — Не закончится, — глухо повторила она, вытирая ладонью дорожки слёз. Он всегда бесил её, раздражал. Она могла даже ударить его порой от бессилия и злости. А он смеялся. Конечно, её кулачки для него всё равно что слону дробина. Но с ним было так странно легко, приятно. Сидеть часами на тёплом камне, вдали от деревень с их фамилиями на указателях, вдали от родни, что готова была разорвать друг друга. Ей и сейчас, наверное, стоило бы врезать ему в плечо, как обычно. Рука, занесённая для удара, застыла. Исо не шелохнулся, просто смотрел своими отвратительно красивыми в вечернем свете глазами, и тяжело дышал. Фадиме схватила его за белый рукав с синим кантом, сжала в кулаке. Опять никакой реакции. Смотрел, дышал, так близко и так спокойно. — Бесишь! — выдохнула наконец она, тряхнув несчастный рукав. Исо пошатнулся и подался вперёд. Снова эта игра, когда их лица неприлично близко, глаза блуждают и изучают, а в голове проносятся тысячи невозможных сценариев. — Знаю, — усмехнулся он, пытаясь сесть поудобнее, отчего их носы соприкоснулись. На мгновение всё кругом затихло, как в кино, где герои остаются наедине друг с другом посреди пёстрого шумного мира, ставшего беззвучным и незаметным, и в центре лишь они одни. Короткие, жадные взгляды на губы, в глаза — за разрешением и подтверждением, которых не бывало ещё ни разу. — Если нас увидят… — едва слышно прошептала Фадиме, разглядывая его лёгкую щетину на подбородке и думая лишь о том, что сегодня всё как-то иначе. — То меня убьют, — Исо, наклонившись, прижался губами к горячей щеке, не до конца высохшей от слёз, невесомо, едва-едва. — Я даже не расстроюсь, — тихо ответила она, получив поцелуй в другую щёку и задохнувшись от собственных ощущений. Она хваталась за его рукав уже не от злости, а от растерянности, как утопающий за спасительную соломинку. — Может, хотя бы чуть-чуть? — он протянул руку и осторожно погладил её скулу большим пальцем. Успокаивающий жест, раззадоривший обоих, и без того разгорячённых долгими тайными встречами. — Ты не стоишь моих слёз, — упрямая, она не хотела поддаваться. Дёрнула головой, отталкивая, да только её собственная рука так и сжимала белую ткань его футболки, не давала ему отстраниться. Ему нравилась эта их любимая забава: быть рядом, но не вместе, притягивать, отталкивая. Но сегодня всё правда было иначе. Ведь совсем скоро их жизни изменятся, и даже худой мир, что воцарился между семьями в последние годы, готов был вот-вот рухнуть и похоронить их обоих под грудой обломков. Никаких больше тайных встреч в Трабзоне, одной сигареты на двоих и изнуряющих, выматывающих своей невозможностью секунд, когда их губы почти соединялись, но всё же всегда бывали разлучены здравым смыслом. — А твоей улыбки? — Исо прижал свой лоб к её и замер. — Стою? Фадиме наконец отпустила смятый рукав и отодвинулась, совсем чуть-чуть, чтоб дух перевести. Ей стало ужасно жарко, почти душно, хоть с моря налетал уже прохладный ветерок, а небо всё темнело, становилось тяжелее. — Исо… — она почти никогда не звала его по имени. Очень редко, в особых случаях, когда нервничала или боялась. Как сейчас, когда он был так же близко, как всегда перед тем, как они садились в машины и разъезжались разными дорогами по своим домам, но всё же как-то иначе близко. Слишком. Пугающе. Исо накрыл её щёку своей большой ладонью и притянул Фадиме, почти впечатал в себя, выбивая весь воздух из лёгких и любые возражения. Не спрашивая, не объясняя, потому что давно знал и давно получил согласие в каждом её движении и каждом её вдохе у его уха. Они так долго играли друг с другом, что уже не осталось ходов, кроме одного, последнего. Исо пошёл первым, мягко прикасаясь губами к губам, всё же давая шанс на отступление. Она замерла под его напором, под его руками, растерянная. Секунда прошла, унося сомнения, и Фадиме, повинуясь острому желанию, ответила на поцелуй. Робко разомкнула губы, впуская его язык, позволяя ему и себе гораздо больше обычного, ведь сегодня их последний раз. Больше не будет. Больше не утонет она в этом бушующем море, чувствуя себя пушинкой в его больших и сильных руках, исследующих изгибы девичьего тела. Больше не сможет, сгорая от стыда, прикусить его губу, наслаждаясь эффектом и глухим, хриплым мужским смехом. Вечерние тени не скрывали двух переплетенных в своей страсти фигур, даже в надвигающейся ночи они казались слишком яркими и заметными. Фадиме почти избавила Исо от его изрядно помятой белой футболки, когда на берегу раскатисто, убийственно прозвучал выстрел. Худой мир кончился раньше срока, и лишь море билось о камень привычными волнами, безучастными и равнодушными.