Часть 24

Я сидела на пороге черного входа ресторана, выпускающая клубы дыма от сигареты. Ночь была темной и холодной, конец августа уже предвещал осень. Мой короткий топ едва защищал от пронизывающего холода, и я часто ёжилась, ощущая, как ветер проникает сквозь ткани. Легкий запах сигаретного дыма слегка согревал руки. Я опиралась на двери, наблюдая, как в сером свете уличного фонаря проезжающие машины отбрасывают длинные тени на асфальт. Когда дверь ресторана приоткрылась, и из тьмы появился тусклый свет, я разглядела фигуру, которую сначала не узнала. Но прищурив глаза, я увидела Даню. Он выглядел удивленным, и его голос прервался на фоне скрипа двери. — Женя? — Даня замер, его глаза широко раскрылись от удивления. — Что ты здесь делаешь? Я сделала короткий вдох, стараясь выглядеть как можно спокойнее, и потянулась за сигаретой. — Жду Кислова. Мы собирались провести вечер вместе. Даня выглядел озадаченным, его брови склонились к переносице. — Кислова? Я кивнула. — Да, мы начали встречаться, — призналась я, смело взглянув в его лицо, ожидая реакции. Его лицо мгновенно омрачилось, а губы поджались в недовольной гримасе. — Я же всегда предупреждал тебя о Кислове. Он не тот, с кем стоит связываться. Я попыталась скрыть раздражение, бросив взгляд на сигарету, а затем на Даню. — Я помню, что ты говорил. Но я не маленькая и могу сама решать, что мне делать, а что нет. Даня вздохнул, и его взгляд снова переместился к ресторану, как будто он искал в этом месте ответы. — Ну, если ты так решила, — его голос звучал устало, как будто он уже не знал, что ещё сказать. — Я просто переживаю за тебя. Я почувствовала, как напряжение в воздухе усиливается. — Я понимаю, что ты переживаешь, но это моё решение. Да и ты мне больше не парень, чтобы за меня переживать. Даня задумался на мгновение, затем снова посмотрел на меня. Его лицо было полно смеси сожаления и недовольства. — Я просто не хочу, чтобы ты попала в неприятности. Я почувствовала, как гнев и обида разгораются внутри меня. — И я не могу поверить, что после всего, что было, ты всё ещё считаешь себя вправе решать, что для меня хорошо. Это моя жизнь, Даня. — чуть помедлив, я добавила: — И ты больше не часть её. По твоему же желанию. Он посмотрел на меня с выражением, которое трудно было разобрать — это была смесь боли и сожаления. — Я просто... хочу быть уверен, что ты в безопасности. Мы оба молчали, напряжение висело в воздухе. Даня колебался, как будто хотел сказать что-то ещё, но не мог найти подходящих слов. В это время из ресторана вышел Кислов. Его фигура была уверенной и спокойной, но в его глазах был виден след ревности. Он посмотрел на нас и, заметив напряженность, приподнял брови. — Всё в порядке? — спросил он, его голос был холодным и напряжённым. Я кивнула, чувствуя, как холодный ветер проникает сквозь топ и заставляет меня дрожать. — Да, всё нормально. Кислов взглянул на Даню, его взгляд был холодным и недовольным. — Пошли, — сказал он резко. Я бросила последний взгляд на Даню, который, наконец, вздохнул и повернулся к ресторану. Он не сказал ничего, только посмотрел на меня с выражением боли, прежде чем исчезнуть в темноте. Кислов крепче сжал моё плечо и повёл меня прочь от ресторана. — Что он хотел от тебя? — спросил Кислов, когда мы отошли от здания. Его голос звучал резким и напряжённым. Мы шли по тротуару, и я чувствовала, как холодный ветер обдувает меня, заставляя вновь и вновь дрожать. — Да так, спросил, как дела, — ответила я, бросив взгляд на далеко виднеющийся ресторан. — Точно? — в голосе парня было чувствовалось недоверие. Кислов прищурился, его взгляд оставался настороженным и проницательным. Его пальцы крепче сжали моё плечо, как будто он хотел убедиться, что я действительно рядом. Я заметила, как в его глазах вспыхнула тень ревности, и это дало мне понимание, что он действительно переживает за меня. Это ощущение было странным и немного тревожным, но также и немного утешительным — как напоминание о том, что я не одна, даже если наши отношения и сталкиваются с трудностями. — Да, — ответила я, и, отогреваясь, прижалась к нему, обняв его за талию. Кислов заметил, что я всё ещё дрожу от холода. Он снял свою толстовку и, не говоря ни слова, накинул её на мои плечи. Ткань была тёплой и комфортной, и я почувствовала, как сразу стало теплее. На моём лице появилась лёгкая улыбка. Кислов закурил сигарету, а я, не удержавшись, потянулась к нему и взяла сигарету из его пальцев. — Ты же знаешь, что тебе тоже надо бросить курить, — пробормотал он, наблюдая, как я делаю затяжку. Его голос был полон лёгкого раздражения, но и заботы. Я выдохнула клубы дыма и посмотрела на него, не удержавшись от улыбки. — И тебе не мешало бы тоже бросить. Он усмехнулся, и в его взгляде мелькнуло неодобрение. — Да, да. Может, когда-нибудь. Мы продолжали идти, и я заметила, как его напряжение постепенно уходит. В этом ночном уединении, среди клубов сигаретного дыма и лёгкого ветерка, я чувствовала, как забота и понимание между нами становятся заметнее. Тишина вечернего города и тепло толстовки создавали уютную атмосферу, в которой напряжённость постепенно растворялась. Кислов снова вытащил сигарету из моих пальцев, сделал глубокую затяжку и выдохнул клубы дыма в воздух, после чего выбросил его подальше. Ночной город окутывал нас тишиной, прерываемой лишь тихим шумом наших шагов. Его движения стали более неторопливыми, когда мы продолжали идти обнявшись. Тёплое прикосновение его тела было настоящим спасением от ночного холода, и его рука всё крепче обвивала меня, создавая ощущение защищенности и уюта. Мы шли под светом уличных фонарей, который отбрасывал мягкие тени на наши лица и делал атмосферу ещё более интимной. Я чувствовала его дыхание, смешанное с ароматом сигаретного дыма, который, казалось, исчезал вместе с ветром. Время от времени он поглаживал мою спину, как бы подчеркивая свою близость и привязанность. — Знаешь, — начал он, прижимая меня к себе, — иногда мне кажется, что ночь как раз для таких прогулок. Просто чтобы быть рядом и не думать ни о чём, кроме нас. Я взглянула на него, и в его глазах я увидела искрящуюся нежность, которую раньше не замечала. — Это правда. Я давно не ощущала себя такой спокойной. Кислов остановился под фонарём, и его лицо освещалось мягким золотым светом. Он наклонился ко мне, и я почувствовала его губы на своих. Поцелуй был медленным и долгим, наполненным смыслом и теплотой, как будто он хотел запечатлеть этот момент и сделать его вечным. Он прижал меня к себе, и я ощущала каждое прикосновение его губ, которое передавало нежность и заботу. Когда он отстранился, я увидела, как его глаза светятся от счастья. Он снова прикоснулся губами к моим, и каждое новое касание было как обещание, что эти моменты будут продолжаться и дальше. Мы продолжали идти, обнявшись, и его прикосновения были всё более частыми и лёгкими, словно он хотел напомнить мне, как много я для него значу. Каждый шаг был наполнен ощущением покоя и гармонии, а каждый поцелуй был как подтверждение наших чувств. Ночь окутала нас своим мягким покровом, создавая атмосферу, в которой мы могли просто быть вместе и наслаждаться каждым мгновением. — Почему ты всё время меня целуешь? — спросила я, улыбаясь сквозь поцелуй, который оставил на моих губах тёплое послевкусие. — Потому что каждый раз, когда я вижу тебя, — ответил он, — мне кажется, что этот момент нужно делать особенным. И я хочу, чтобы ты чувствовала, как много ты для меня значишь. Его слова были произнесены так тихо и искренне, что я почти не заметила, как его губы вновь прикоснулись к моим. Поцелуй был лёгким, но полным глубокой значимости. Я ощутила, как его руки обвивают меня, как его тепло распространяется по моему телу, создавая ощущение защищённости и умиротворения. Мы вновь продолжали идти, и каждый шаг под светом уличных фонарей казался особенным. Мягкое освещение создавалось на фоне темноты ночи, и это делало нашу прогулку ещё более интимной. Лёгкий ветерок, поднимающийся с каждой нашей остановки, только подчеркивал этот уют, будто сама ночь поддерживала нас в этом тёплом объятии. — Скажи мне, — продолжил Кислов, прижимая меня к себе, — что ты думаешь об этих ночах? Об этих прогулках, когда всё вокруг затихает, и остаёмся только мы? Я взглянула на него и увидела в его глазах отражение уличных огней, создающее впечатление, что они горят только для нас. — Я думаю, что это именно то, что нужно. Эти моменты помогают мне забыть о всех проблемах и просто наслаждаться тем, что мы вместе. Он снова наклонился, чтобы поцеловать меня, и каждый его поцелуй был как обещание, наполненное любовью и заботой. Его губы были тёплыми и мягкими, и каждый раз, когда он отстранялся, его взгляд был полон искренности. — А ещё заставляет думать о том, с каких пор ты стал таким романтиком? — спросила я отстранившись , и с любопытством глядя на Кислова. — Ну знаешь, — ответил он с лёгкой усмешкой, — становясь старше, всякие приколы вроде косячка на двоих и секса в туалетп перестают работать. И нужно было выдумывать что-то новое для девушек. — Так ты мне говоришь заученные фразочки для твоих девиц? — произнесла я с ноткой обиды, отстраняясь и отступая на несколько шагов, чтобы не быть так близко. Кислов лишь рассмеялся, и его смех был глубоким и искренним, наполняя ночь теплом. Он снова притянул меня к себе, его руки крепко обвили мою талию. — Ну конечно нет, дурех. Просто мне хочется быть с тобой другим, тем, кого ты заслуживаешь, — сказал он, его голос был полон нежности и уверенности. В его глазах сверкала искренняя привязанность, а тёплый свет фонарей придавал его лицу мягкое сияние. Я почувствовала, как его слова окутывают меня, словно тёплый плед и как маленькие бабочки порхают от радости. — Ну смотри мне, — ответила я, стараясь выглядеть угрожающе, но не смогла скрыть мягкой улыбки, которая играла на моих губах. Мы продолжали идти, и разговоры о пустяках, которые раньше казались бы незначительными, теперь приобрели особое значение. Мы смеялись и обменивались шутками, наслаждаясь каждым моментом. Вдох свежего ночного воздуха и ощущение его близости сделали этот вечер волшебным. Ночь окутала нас своим мягким покровом, свет фонарей и тёплые прикосновения Кислова создавали атмосферу, которая наполняла нас чувством полного покоя и счастья. Каждый момент был пропитан ночной магией и его необычной нежностью, которая заставляла меня чувствовать себя особенной и любимой. Мы продолжали идти, и, погружённые в разговор и ласковые прикосновения, совсем не заметили, как быстро дошли до моего дома. Ночной воздух стал ещё более свежим, и каждый шаг под фонарями был окутан тихим волшебством. Я чувствовала, как близость Кислова согревает меня, и не могла избавиться от ощущения, что этот вечер стал особенным. Когда мы подошли к дверям, Кислов мягко открыл их, и мы вошли в тёплый уютный коридор. Я почувствовала, как сразу же ночная прохлада остается за дверью, уступая место домашнему теплу. Мы сняли верхнюю одежду, и я заметила, как Кислов ещё раз взглянул на меня с тёплой улыбкой. — Спасибо за этот вечер, — сказала я, и поцеловав его напоследок , направиламь в свою спальню. Ноги неймоверно болели после долгой прогулки, глаза уже слепались от делания спать, и я уже просто хотела завалиться спать. Я начала быстро готовиться ко сну, убрав излишки одежды и собираясь надеть пижаму, когда почувствовала, как Кислов осторожно подходит ко мне. В его глазах был смешанный взгляд нежности и решимости. — Можно мне сегодня поспать с тобой ? — спросил он, его голос был мягким, и как будто ... смущенным? — Пожалуйста. Я замерла на мгновение, удивлённая этим предложением. Хотя внутри у меня было небольшое смятение и стеснение, я чувствовала, что его просьба исходит от искреннего желания быть рядом. Я кивнула, немного смущённая, но соглашающаяся. — Хорошо, — ответила я, стараясь скрыть свои волнения. Он подошёл к кровати и лёг рядом со мной. Я улеглась на подушку, и он обнял меня, аккуратно и бережно. Его руки были тёплыми и надёжными, и я сразу же почувствовала себя защищённой. Я старалась привыкнуть к новому ощущению, когда его дыхание и сердцебиение стали частью моего ночного ритма. Несмотря на некоторое первоначальное волнение, я быстро почувствовала, как спокойствие окутывает меня. Кислов продолжал держать меня в крепких объятиях, и я чувствовала, как его присутствие делает ночь тёплой и уютной. Его лёгкое прикосновение и мягкое дыхание убаюкивали меня, и я, наконец, заснула в его объятиях, ощущая полное спокойствие и чувство уюта, которое принесло мне это неожиданное, но приятное завершение дня.

***

Я проснулась, ощущая едва уловимую тяжесть, словно находилась на грани между сном и реальностью. Протянула руку к месту рядом со мной, где обычно спал Кислов, но там никого не оказалось. Холодная простыня, давно остывшая, служила единственным напоминанием о его недавнем присутствии. Внутри зашевелилось странное чувство пустоты, будто от меня ускользало что-то важное и неуловимое. Я медленно села, потирая глаза и пытаясь избавиться от остаточных теней сна. За окном небо начинало сереть, первые бледные лучи рассвета осторожно проникали в комнату, заполняя её тусклым светом. Но вместе с этим светом в меня проникало тревожное, необъяснимое беспокойство. Накинув на плечи тёплую кофту, я босиком отправилась по коридору, прислушиваясь к тихому звуку своих шагов. Дом был погружен в непривычную тишину, как будто весь мир замер в ожидании. Даже привычные утренние звуки казались приглушёнными и отдалёнными, словно кто-то приглушил их на полтона. С какой-то странной уверенностью я знала, куда идти — прямиком на кухню, где должна была найти его. Когда я вошла, его фигура предстала передо мной, согнутая над столом. Обычно прямая и уверенная осанка теперь казалась сломанной под невидимым грузом, который он не мог снять с себя. В одной руке он держал сигарету, дым от которой лениво поднимался к потолку, растворяясь в тусклом свете. Но моё внимание сразу привлекли его лицо и руки. Его губа была разбита и опухла, а под глазом уже начинал расползаться фингал. В другой руке он держал замороженную курицу, приложенную к лицу, явно пытаясь уменьшить опухоль. Я замерла на мгновение, словно парализованная увиденным, не в силах поверить, что это происходит наяву. — Боже мой, что случилось? — мой голос прозвучал тихо, но в нём чувствовалась вся глубина моей тревоги. Я шагнула ближе, пытаясь поймать его взгляд, но он упрямо отвёл глаза. — Что с тобой произошло? Кислов поднял голову, и я увидела, как в его взгляде затаилась темнота. Нервно щелкнув пальцами по сигарете, он отвернулся, делая долгую затяжку. — Ничего, — его голос был сухим и холодным, как удар хлыста. — Не лезь. От этих слов у меня внутри всё перевернулось. Боль и беспокойство мгновенно сменились обидой и гневом. Я шагнула ещё ближе, чувствуя, как внутри закипает негодование. — Как это не мое дело? — спросила я уже более жёстко, голос дрожал от подавляемых эмоций. — Ты приходишь домой с разбитым лицом, и это не мое дело? Ты ранен! Почему ты не сказал мне? Где ты вообще был? Кто это сделал? Он внезапно вскочил с места, бросив сигарету в раковину. Дым от неё быстро рассеялся, оставив лишь легкий запах табака, но напряжение между нами не исчезло, а только усилилось. Его взгляд, который раньше всегда согревал, теперь был холодным и отстранённым, словно он уже давно решил для себя что-то, что я не могла понять. — Я сказал, не лезь, — бросил он, словно ставя точку в разговоре, который так и не начался. Я стояла как вкопанная, потрясённая его словами и той непреодолимой стеной, которую он вдруг воздвиг между нами. Сердце билось гулко и тяжело, как будто пытаясь разбить эту невидимую преграду, но каждый удар лишь отражался от её холодной, неприступной поверхности. Гнев, который только что разгорался во мне, медленно угасал, оставляя за собой опустошение и растерянность. Я пыталась понять, что произошло, но каждый раз, когда собиралась задать вопрос, его ледяной взгляд мгновенно заставлял меня замолкать. Казалось, что за его глазами скрывалась бездна, куда я не могла проникнуть. — Кислов, а ты не охренел ли случаем? — наконец прошептала я, едва сдерживая слёзы, которые жгли глаза и грозили вот-вот прорваться. — Ещё неделю назад ты клялся, что всё изменится, что больше не будет тайн и лжи. А теперь что? Опять эти недомолвки, эта ложь? За кого ты меня принимаешь? Если ты думаешь, что я снова буду терпеть твоё похабное отношение к себе, то ты сильно ошибаешься. Он закрыл глаза, будто мои слова ударили его, заставив замереть на мгновение. Однако уже через секунду он снова открыл их, и во взгляде его появилась едва заметная тень сожаления. Но это сожаление быстро исчезло, сменившись знакомой суровостью, которая словно резала меня по живому. — Это не твоё дело, — повторил он, его голос был мягче, но всё так же отчуждён и бесстрастен. — Есть вещи, которые ты не должна знать. Это касается только меня. — Не должна знать?! — гнев вновь вспыхнул, но теперь он смешивался с острой болью, словно нож, который только глубже погружался в рану. — Мы живём вместе! Мы спим вместе! Да мы встречаемся, в конце концов! Я имею право знать, что происходит с тобой, Кислов! Почему ты вновь так отчаянно отталкиваешь меня? Он отвернулся, уходя от моего взгляда, и я поняла, что он окончательно закрылся, не собираясь делиться со мной тем, что его мучает. В комнате воцарилась напряжённая, давящая тишина, нарушаемая лишь слабым, ритмичным стуком капель воды, падающих из крана в раковину. Каждая капля, словно молоток, выбивала ритм той безысходности, в которой я вдруг оказалась. Я стояла, разрываемая на части — не зная, что делать: продолжать стоять здесь, пытаться пробиться через эту броню, которую он воздвиг между нами, или просто уйти, оставив его в покое. Казалось, что если я уйду сейчас, всё рухнет, но оставаться рядом, ощущая это отторжение, было невыносимо. Моё терпение окончательно лопнуло. Боль и обида заполнили меня до краёв, вытесняя последние капли сдержанности. Я больше не могла выдерживать его холодность, его отстранённость, ту стену, которую он воздвиг, словно я была посторонней. Резко развернувшись , я направилась к двери, не оглядываясь. Ноги словно сами несли меня прочь, прочь от этой тяжести, от его скрытности, которая разъедала наши отношения изнутри. Пусть он остался там, сидя в своём одиночестве и мучаясь своими тайнами, если это его выбор. Но едва я сделала несколько шагов по коридору, что-то внутри меня щёлкнуло. Мгновение я стояла, тяжело дыша, сердце стучало, как бешеное, а потом вдруг остановилась. Злость и боль ещё бурлили в моей груди, но сквозь эту бурю пробивалась новая мысль: если он не хочет, чтобы я вмешивалась, это не значит, что я оставлю его одного. Я не позволю ему оттолкнуть меня так легко. Резко развернувшись, я направилась в ванную, где хранилась аптечка. Руки дрожали от напряжения, но я быстро схватила нужные предметы — перекись, ватные диски, бинты, антисептик. Я знала, что он будет сопротивляться, но это уже не имело значения. Вернувшись на кухню, я увидела его вновь в той же позе — он сидел, уставившись в пустоту, словно не заметил моего исчезновения. — Что ты делаешь? — спросил он с раздражением, когда я подошла ближе, держа в руках аптечку. — Замолчи, — ответила я твёрдо, не собираясь сдаваться на его упрямство. Он попытался было отвернуться, но я резко схватила его за подбородок, с силой сжав его лицо в своей руке. Его глаза метнули в мою сторону гневный взгляд, но я не позволила ему вырваться. — Сиди спокойно, — приказала я, чувствуя, как адреналин разливается по моим жилам, придавая мне решимости. — Ты можешь сколько угодно ворчать и делать вид, что тебе наплевать, но я всё равно помогу тебе. Он зашипел, когда я прикоснулась ватным диском, смоченным в перекиси, к его разбитой губе, но я даже не дрогнула. Его лицо дергалось от боли, но я держала его крепко, не давая увильнуть от моей руки. Кислов снова попытался повернуть голову, но я лишь сильнее сжала его подбородок, заставляя оставаться на месте. — Прекрати, — процедил он сквозь зубы, но в его голосе не было прежней уверенности. — Сказала же — сиди спокойно, — повторила я, продолжая обрабатывать его раны. — Если ты не можешь позаботиться о себе, это сделаю я, и точка. Он снова зашипел, когда антисептик коснулся царапин на его лице, но я не поддалась ни на секунду. Каждый раз, когда он пытался увильнуть, я лишь крепче сжимала его лицо, не позволяя отодвинуться. Я видела, как его взгляд смягчался с каждым мгновением, как злость и упрямство медленно исчезали, уступая место усталости. Но я не собиралась останавливаться. — Драться мы, конечно, молодцы, а вот раны обрабатывать — так сразу ай! Не трогай! — ворчала я, не ослабляя хватку. Кислов скривился, когда я вновь прикоснулась к его лицу, но не стал возражать. В его глазах читалось недовольство, но под ним скрывалась тень чего-то другого, более мягкого и уязвимого. Каждая моя реплика, каждое движение только подчеркивали ту заботу, которую он пытался игнорировать, прячась за своей суровостью. — Давай уже, потерпи немного, — продолжала я, смочив новый ватный диск в антисептике. — Это тебе не на кулаках махать. Он тяжело вздохнул, как будто смирился с тем, что сопротивляться бесполезно. Я увидела, как его плечи немного расслабились, и это заставило меня почувствовать лёгкое удовлетворение. Пусть он и ворчал, но позволил мне продолжить, и это было лучше, чем та холодная стена, которую он пытался воздвигнуть между нами. Я аккуратно очистила раны, наложила пластырь на более глубокие порезы, а затем убрала аптечку в сторону, продолжая держать его лицо в руках. Теперь, когда злость начала утихать, я почувствовала, как на поверхность выходит нечто другое — сочувствие, даже жалость. Но я не дала себе расслабиться. — Если ты хочешь продолжать играть в молчанку, пожалуйста, — сказала я тихо, глядя ему прямо в глаза. — Но знай, однажды я психану и тоже устрою тебе молчанку. В этот раз навсегда. Мои слова прозвучали серьёзно, почти угрожающе. Я чувствовала, как напряжение снова нарастает, и видела, как его взгляд слегка дрогнул, будто мои слова попали в цель. Я никогда прежде не говорила ему ничего подобного, и, похоже, это его задело. — Думаешь, тебе это удастся? — пробормотал он, стараясь сохранить равнодушие, но я заметила, как его голос слегка охрип. — Да, если ты будешь продолжать так же, — твёрдо ответила я, отпуская его лицо и отступая на шаг. — Ты не единственный, кто может возводить стены. И если это единственный способ показать тебе, каково мне сейчас, то я готова попробовать. Я видела, что он хочет что-то сказать, но сдерживается. Возможно, он впервые задумался о том, что его холодность может стоить ему больше, чем он рассчитывал. Он несколько секунд молчал, напряжённо глядя куда-то мимо меня. Я уже начала сомневаться, что он вообще что-то скажет, когда он вдруг тяжело вздохнул и тихо заговорил: — Я подрался... С какими-то пьяными уродами, — слова с трудом вырывались из его уст, как будто он боролся с самим собой, решая, стоит ли мне это знать. — Вышел прогуляться, и тут эти трое начали цепляться. Сначала просто оскорбляли, шутили на грани, но потом одному из них показалось, что я их "не так" посмотрел. Вот и понеслось. Он на мгновение замолчал, нервно щёлкнув пальцами. Я заметила, как его рука невольно сжалась в кулак, будто воспоминание о драке снова разжигало в нём ярость. — Они были пьяны в стельку, но хватало агрессии. Первый удар я пропустил, не ожидал, — продолжил он, мрачно усмехнувшись, словно сам на себя злился за это. — А потом просто не смог остановиться... Это было как инстинкт. Его голос стал тише, но в нём ещё чувствовалось напряжение. Он смотрел в пол, избегая моего взгляда, словно стыдился того, что произошло. — В итоге я отправил одного в нокаут, остальные дали деру, — закончил он, сжал зубы, словно снова проживал этот момент. — А я стоял там, на тёмной улице, и понимал, что я идиот. Ничего это не изменило, только сам вляпался. Он поднял взгляд и, наконец, встретился со мной глазами. В его взгляде больше не было той ледяной отстранённости — теперь в них отражалась усталость и смирение. — Вот и всё, — тихо добавил он, словно не знал, что сказать дальше. Я внимательно слушала его, но что-то в его рассказе вызывало сомнения. Он говорил правду? Или это просто удобная версия, чтобы скрыть что-то большее? Я прищурилась, пытаясь уловить в его голосе или выражении лица хоть какой-то признак лжи. — Ты точно ничего не скрываешь? — спросила я осторожно, глядя ему в глаза. — Это вся история? Ты не врёшь? Кислов устало вздохнул, опустив плечи, будто понимал, что мои сомнения оправданы, но в них не было необходимости. — Да, это вся история, — ответил он, посмотрев мне прямо в глаза. — Я действительно просто подрался с какими-то пьяными уродами. Больше ничего не было. Я всматривалась в его лицо, пытаясь найти хоть тень неискренности, но видела лишь усталость и сожаление. Внезапно осознав, что он не лжёт, я почувствовала, как моё напряжение исчезает, уступая место чему-то другому — смеси облегчения и гнева. — Дурак ты, Кислов, — тихо пробормотала я, обнимая его так крепко, как только могла. — Такой дурак! Он удивлённо замер, но вскоре его руки нерешительно обвили меня в ответ. Я прижалась к нему, чувствуя, как его сердце бьётся под моей щекой. Все мои сомнения и злость растворились в этом объятии — он мог быть упрямым, скрытным, но сейчас это было не важно. Главное, что он здесь, целый, хоть и потрёпанный, и я не собиралась отпускать его так просто. — Ну, сразу дурак, — проворчал он, хотя в его голосе уже слышалось тепло. — Так уж и быть, не буду спорить, что это я. Я усмехнулась, прижимаясь к нему ещё крепче. — Да, сразу дурак, — ответила я с улыбкой, стараясь сделать голос как можно более серьёзным. — Но кто ещё мог бы так легко выбесить и расстроить меня, а потом сразу же сделать всё, чтобы я снова о тебе переживала? Он вздохнул, но в его вздохе не было прежнего раздражения. Словно он начал понимать, что все эти ссоры и недоразумения не означают, что я не забочусь о нём. Мы продолжали обниматься, и я чувствовала, как его напряжение пос тепенно уходит, уступая место тёплому чувству взаимопонимания.