Часть 26

Утро началось прохладно, с легкой росой на земле, которая мерцала в первых лучах солнца, как крошечные алмазы, рассыпанные по асфальту. Едва заметный ветер игрался с моими волосами, принося с собой свежесть и запах мокрой земли, смешанный с ароматами вчерашних листьев и городской тишины, которая бывает только в ранние часы. Мы с Ваней подъехали к ресторану, и звук мотоцикла, который разрезал утреннюю тишину, постепенно угасал, пока не растворился совсем. Я аккуратно сползла с мотоцикла, чувствуя, как прохлада скользит по коже, проникая под куртку. Асфальт под ногами был еще влажным от ночного дождя, и в воздухе все еще витал этот сырой, чистый запах, который я так любила. Ваня выключил двигатель и медленно слез следом, снимая свой шлем, его волосы немного растрепались, и он с легкостью провел по ним рукой, стряхивая утреннюю влагу. На мгновение он задержался, глядя на меня с легкой улыбкой, как будто этот ранний час, наполненный прохладой и тишиной, был чем-то нашим, особенным. — Вот и на месте, — сказал он, кивнув мне, его голос прозвучал низко и чуть приглушенно на фоне только начинающего просыпаться города. Я чувствовала его тепло рядом, несмотря на утренний холод. Я улыбнулась, поправляя волосы, которые ветер снова взъерошил, и посмотрела вокруг. Улица перед рестораном была почти пустой — только редкие прохожие спешили по своим делам, а пару сотрудников уже загружали ящики с продуктами через черный ход. В этом было что-то тихое и умиротворяющее, как будто мир на секунду замедлил ход. — Спасибо, что подвез, — сказала я, глядя на него с благодарностью. — Как всегда, ты меня спас. — Конечно, — ответил Ваня, его улыбка стала шире, а рука легко легла мне на талию, притягивая ближе. Его пальцы были теплыми на фоне прохладного утреннего воздуха. — Может, и заберу потом? В этот момент я заметила движение на другой стороне улицы. Сердце чуть сжалось — это был Даня. Он шел в сторону ресторана, его походка была непринужденной, но в ней чувствовалась некоторая тяжесть. Я сразу уловила что-то непривычное в его лице — черты казались более жесткими, взгляд более отстраненным, чем обычно. Его глаза задержались на нас с Ваней чуть дольше, чем нужно, и я ощутила лёгкий холодок по коже, как будто между нами пробежал не то ветер, не то что-то ещё. — Утро, — бросил он, останавливаясь неподалеку. Его голос прозвучал хрипловато, почти как будто он всю ночь не спал или устал от чего-то другого, менее физического. — Не ожидал тебя так рано увидеть. Я старалась не показывать, что мне немного не по себе от его тона. — Привет, Даня, — ответила я, стараясь сохранить спокойный и дружелюбный тон. — Да случайно вышло, Ваня просто быстро ездит. Ваня стоял рядом молча, но его взгляд — острый и холодный — был прикован к Дане. Я почувствовала напряжение в его руке на моей талии, хотя он не вмешивался в разговор. Даня тоже явно заметил это, его глаза скользнули по Ване, и на миг мне показалось, что его губы дернулись в едва заметной усмешке. — Ну что ж, — проговорил Даня, кивнув в сторону мотоцикла. — Надежный способ передвижения. Надо и мне, может, на байк пересесть. Хотя, наверное, неплохо иметь персонального водителя, да? Я кивнула, не зная, что сказать. От его слов веяло какой-то невидимой преградой, как будто в его мыслях витало что-то невысказанное. — Увидимся внутри, — коротко добавил он, развернувшись к служебному входу, и его шаги по влажному асфальту прозвучали особенно глухо в утренней тишине. Я перевела взгляд на Ваню, который всё ещё смотрел вслед Дане, его взгляд был тяжелым, наполненным молчаливым недовольством. — Всё нормально? — тихо спросила я, пытаясь уловить его настроение. — Да, нормально, — отозвался он наконец, но его голос звучал немного жестче, чем обычно. — Просто он мне не нравится. Но если что, сразу звони, хорошо? Я кивнула, улыбнувшись, хотя на душе было слегка неспокойно. Ваня уже собрался сесть на мотоцикл и запустить двигатель, но я шагнула к нему ближе, чувствуя, что мне хочется чего-то большего. — А поцелуй? — спросила я, поднимая брови и глядя на него с легким вызовом. Ваня, вместо того чтобы наклониться ко мне, как я ожидала, усмехнулся и сел на мотоцикл, сложив руки на руле. — Поцелуй? — переспросил он, как будто раздумывая, и наклонил голову на бок, глядя на меня с хитринкой. — А ты уверена что заслужила? Я закатила глаза, понимая, что он решил меня подразнить. Он любил так шутить, особенно когда видел, что я на что-то настроена. — Ваня! — сказала я, делая вид, что обижаюсь, и скрестила руки на груди. — He издевайся. Он засмеялся и потянулся к ключу зажигания, явно наслаждаясь ситуацией. — Ну, не знаю... — начал он, притворяясь, что заводит мотоцикл. — Может, я и поехал бы без поцелуя. Как думаешь? Я быстро шагнула вперед и, не давая ему возможности закончить фразу, обвила его шею руками и подтянулась, чтобы дотянуться до его губ. Но Ваня вдруг чуть отклонился назад, удерживая меня на расстоянии, и с усмешкой спросил: — Ну, давай, покажи, как ты этого хочешь. Его слова разожгли во мне азарт. Я не собиралась отступать. Встав на носочки, я притянула его к себе сильнее и, чуть приподнявшись, подарила ему поцелуй горячий, дерзкий, чтобы он не смел меня больше дразнить. Его губы в ответ сжались на мгновение, но тут же ответили с той же силой. Я почувствовала, как он улыбается в поцелуе, а потом его руки обвили меня крепче, притягивая еще ближе. — Ладно, — сказал он, наконец отрываясь от меня, слегка запыхавшись, но с блеском в глазах. — Такой поцелуй я приму. — Теперь можешь ехать, — я усмехнулась, чувствуя себя победительницей. — Убедила, — ответил он, усаживаясь на мотоцикл и заводя двигатель. Я проводила его взглядом, ощущая приятное возбуждение от того, как уверенно и решительно я вырвала у него этот поцелуй. Он махнул мне рукой на прощание и уехал, а я осталась стоять с теплым ощущением на губах и тихим удовлетворением от утренней победы. *** Я вошла на кухню, не сдерживая довольной улыбки. Сердце ещё колотилось, а щеки горели после недавнего поцелуя с Ваней. Казалось, в груди вспыхнул огонёк, который не потушить ни водой, ни словами — он всё разгорался сильнее, стоило лишь вспомнить его прикосновения. Но стоило мне переступить порог кухни, как атмосфера резко изменилась. Воздух был тяжёлым и холодным, словно в нём повисли невидимые ледяные иглы. Напряжение ощущалось так остро, что мне показалось, будто я шагнула в совершенно другое пространство. Даня стоял у плиты, неподвижно и мрачно глядя на что-то в кастрюле, как будто мысленно приговаривал её к казни. Его широкие плечи были напряжены, а мышцы на шее напряглись, будто он сдерживал злость. На кухне не было ни звука, кроме слабого пузырька кипящей воды, но это молчание кричало громче любого голоса. Его брови были сведены к переносице, черные глаза метали молнии. В комнате будто стелился туман недосказанности и злобы. Когда он поднял взгляд и встретился со мной глазами, я сразу поняла — он всё видел. Эта тишина была не просто тишиной — это было предвестие грозы. Отлично, утро обещает быть интересным. Я почувствовала, как внутри меня что-то сжимается, но внешне постаралась оставаться спокойной. — Женечка! — раздался добродушный голос дяди Толи, стоявшего у разделочного стола. — А чего это ты такая довольная? Он обернулся, и на его лице расплылась широкая улыбка. Глаза светились каким-то добрым любопытством, словно он был по-настоящему рад видеть мой настрой. Даня покосился на меня, прищурившись, но не сказал ни слова. Его взгляд был острым, как лезвие, и я могла бы поклясться, что он просто-напросто прожигал дырку в моей спине. Внутри всё сжалось от напряжения, но я старалась сохранять спокойствие. — А разве я не имею права быть довольной? — улыбаюсь я ещё шире, стараясь выглядеть беспечно, словно не замечаю мрачного лица Дани. — Утро хорошее, погода отличная... Что тут ещё добавить? — Ну, знаем мы, как бывает с хорошим утром, — дядя Толя ухмыльнулся и подмигнул, будто намекаючи на что-то важное. — Может, у нас на кухне что-то интересное произошло? Я засмеялась, но смех прозвучал немного нервно. В комнате повисло напряжённое молчание, как будто все ждали, что будет дальше. Даня стоял, сжав губы, и его молчание было настолько громким, что казалось, он мог бы разломать кухню своим взглядом. — Ой, дядя Толя, вам в детективы нужно податься! — смеюсь я, пытаясь игнорировать сверлящий меня взгляд Дани. — Всё как обычно, ничего особенного. — Конечно, конечно, — протянул дядя Толя, с хитрой усмешкой, которую не скрыть. — Встречаешься с Ваней, значит, да? Сердце пропустило удар, и я закусила губу, стараясь не выдать смятения. Теперь стало ясно, откуда ветер дует. Даня захлопнул крышку кастрюли с такой силой, что я вздрогнула. Громкий звук разнёсся по кухне, как грозовой удар. Моё внутреннее напряжение увеличилось, и я чувствовала, как воздух в комнате стал ещё более плотным. Я огляделась на дядю Толю, который, несмотря на всю эту комедию, был для меня почти как отец. Его улыбка была полной живого интереса и поддержки. Я знала, что он не даст мне упасть в грязь лицом, но и Даня явно не собирался смиряться с ситуацией так легко. — Да, встречаюсь, — произнесла я, стараясь сохранить спокойствие. — Но это ничего не меняет. Жизнь продолжается, и в ней есть гораздо более важные вещи, чем то, что может подумать Даня. Даня скрестил руки на груди и не отрывая взгляда смотрел на меня. Его молчание продолжало давить на меня, но я решила не поддаваться на его игру. Повернулась к дяде Толе и решила немного отвести разговор в другую сторону. — Дядя Толя, а что это вы готовите? — спросила я, стараясь изменить тему. — Запах потрясающий! Дядя Толя сразу переключился на кухню, радостно рассказывая о своих планах на новый рецепт для меню. Я пыталась сосредоточиться на его рассказе, хотя из-под потолка ощущала напряжённый взгляд Дани. — Жень, если тебе что-то нужно, не стесняйся сказать, — дядя Толя добавил, заметив моё смятение. — Мы все здесь, чтобы поддержать друг друга. Я кивнула в ответ, чувствуя облегчение от его поддержки. И хотя напряжение между мной и Даней не улеглось, я решила сосредоточиться на том, что могла контролировать — на своих чувствах и том, что предстояло сделать дальше. Пока я старалась поддерживать разговор с дядей Толей, кухня постепенно наполнялась другими работниками. Один за другим начали приходить повара, помощники и официанты. Шум разговоров и звуки приготовления пищи постепенно заполнили пространство. Я заметила, как атмосфера начала меняться, а напряжение немного утихло. — Ну что, время открываться, — сказал дядя Толя, когда в ресторане появились первые гости. Я кивнула и быстро переоделась в форму. Подхватив блокнот и ручку, я направилась к стойке, готовая встречать первых посетителей. Сначала всё шло спокойно. Гости постепенно заполняли ресторан, и я, улыбаясь, провожала их к столикам, принимала заказы и делала всё возможное, чтобы они чувствовали себя комфортно и уютно. Работа полностью захватила меня. Я с головой погрузилась в обязанности — проверяла, довольны ли посетители, быстро решала мелкие проблемы, следила за тем, чтобы в зале не было ни одной задержки или недовольного лица. Постепенно ресторан наполнился уютным гулом разговоров, смеха и звоном столовых приборов, перемешанным с аппетитными ароматами свежеприготовленных блюд. Я двигалась между столиками, внимательным взглядом встречая каждого клиента, ловко запоминая их пожелания и стараясь предугадать их нужды. С каждым новым заказом я всё больше ощущала, как напряжение уходит, а моё внимание полностью сосредотачивается на работе — здесь и сейчас. Когда ресторан наполнился до отказа, а все столики оказались заняты, я почувствовала, как ритм работы становится всё более интенсивным. Гул голосов и ароматы блюд усилились, и в такой момент я сосредоточилась только на одном — на обслуживании. У меня не было времени задумываться о чём-то ещё. В этой суматохе я на какое-то время смогла забыть о своих тревогах и переживаниях, словно растворившись в потоке дел и забот. В такие моменты работа становилась моим единственным спасением, заставляющим забыть обо всём остальном и сосредоточиться на том, что я умею делать лучше всего. Шум в ресторане становился всё громче, воздух наполнялся теплом и смешанными ароматами множества блюд. Постепенно все столики оказались заняты, и каждый требовал внимания. Люди продолжали приходить, но мест больше не оставалось. Напряжение росло — мне приходилось всё чаще извиняться перед гостями, объясняя, что свободных столиков нет и придётся подождать. Кто-то реагировал с пониманием, садился в зоне ожидания или соглашался подождать за баром, но были и те, чьё терпение быстро заканчивалось. — Сколько ещё ждать? — раздражённо спросил мужчина в костюме, уже уставший от ожидания. — Мы ждём уже двадцать минут, — добавила женщина позади него, постукивая пальцами по стойке. Я старалась сохранять улыбку и спокойствие, хотя внутри уже начинала закипать от усталости и нарастающего давления. Клиенты становились всё более недовольными — кому-то не нравилось долгое ожидание заказа, кто-то возмущался по поводу неудачного столика. Между посетителями вспыхивали мелкие споры — одних раздражали громкие разговоры соседей, другие считали, что официанты уделяют им недостаточно внимания. Напряжение начало передаваться и на персонал. Официанты метались между столиками, сталкивались друг с другом в спешке, кто-то случайно пролил напиток, а из кухни всё чаще доносились раздражённые голоса поваров. Я чувствовала, как мои ноги гудят от усталости, а в голове стоит постоянный гул от шума и запахов. — Можете поторопиться? Мы здесь не первый час сидим, — сердито бросила женщина за ближайшим столиком, сверля меня взглядом. — Да, конечно, — кивнула я, стараясь удержать улыбку, хотя внутри всё сжималось от нервного напряжения. Казалось, что ресторан вот-вот взорвётся от этой переполненности и нервозности. Когда на входе появилась ещё одна группа гостей, я уже знала, что придётся снова отказать. Объяснять, что нужно подождать или что мест нет, становилось всё сложнее. Видеть их разочарование и слышать недовольные возгласы было особенно тяжело. Но выбора не было. Ресторан был забит до предела, и я всё чаще повторяла: — Извините, все столики заняты. Ожидание примерно полчаса. С каждым новым отказом я чувствовала, как атмосфера накаляется. Клиенты всё чаще поднимали голос, кто-то требовал менеджера, кто-то высказывал своё недовольство прямо мне. Я старалась сохранять спокойствие, но с каждым часом усталость и раздражение накатывали всё сильнее. Работа, которая ещё недавно помогала отвлечься, теперь становилась всё тяжелее и выматывала меня до предела. Наконец я вышла на улицу и, словно выбравшись из душного плена, сделала глубокий вдох. Свежий воздух обжёг лёгкие, смывая тягучее напряжение, накопившееся за долгие часы работы. Я облокотилась на холодную кирпичную стену ресторана и дрожащими пальцами достала сигарету. Щёлкнула зажигалка, и яркий огонёк затеплился на кончике, осветив мгновение моё уставшее лицо. Первая затяжка была почти болезненной, но быстро принесла привычное ощущение облегчения. Дым окутывал меня тёплым, обволакивающим облаком, и я закрыла глаза, стараясь хотя бы на мгновение отключиться от всего. Шум внутри ресторана приглушился, остался где-то за толстыми стенами. На улице было прохладно и тихо — только редкие машины проносились мимо, оставляя за собой шлейф гулкого звука. Я стояла и курила, чувствуя, как усталость наваливается на плечи тяжёлым грузом. Мысль о том, что рабочий день почти подошёл к концу, приносила слабое утешение. Скоро я смогу снять эту форму, перестать улыбаться через силу и, наконец, просто уйти отсюда. Мне хотелось лишь одного — как можно быстрее оказаться дома, подальше от грохота посуды, запаха еды и недовольных голосов клиентов. Я знала, что меня ждёт ещё несколько финальных рывков, несколько последних часов среди бесконечного потока заказов и жалоб, но мысль о скором уходе придавала мне хоть немного сил. Я в последний раз глубоко затянулась, чувствуя, как никотин обжигает горло, и затушила сигарету. Осталось всего несколько часов. Нацепив привычную дежурную улыбку, я собрала волосы, глубоко вздохнула и вернулась внутрь, готовая снова погружаться в суматоху вечернего зала. В тот момент казалось, что я на автопилоте — встречала новых гостей, провожала их к столикам, ловко лавируя между толпами. Но, едва вернувшись в холл, я заметила группу парней у входа. Они стояли вместе, тихо переговариваясь. Трое из них показались мне смутно знакомыми — высокие, в спортивных куртках, их силуэты почему-то заставили меня насторожиться. Возможно, это просто постоянные клиенты, подумала я, стараясь убедить себя, что беспокоиться не о чем. Я с привычной уверенностью направилась к ним, всё ещё удерживая на лице вежливую улыбку. Но чем ближе я подходила, тем сильнее росло смутное беспокойство. Я уже почти была рядом, когда они, словно почувствовав моё приближение, резко повернулись ко мне спиной. И в этот момент я застыла на месте. Ноги будто приросли к полу, а сердце пропустило удар. Я знала эти фигуры, слишком хорошо знала. Узнала по широким плечам, по небрежно надетым капюшонам, по знакомой походке. Всё моё тело напряглось, как натянутая струна. Казалось, что мир вокруг меня вдруг замедлился, а гул ресторана стал глухим и далёким. Мои пальцы непроизвольно сжались в кулаки, и улыбка медленно сползала с лица. Это были они. Те, кого я старалась не встречать никогда больше. — Привет... — тихо заговорил один из них, его голос дрожал, и в нём звучала неуверенность, даже страх. Карие глаза смотрели на меня выжидающе, как будто в них смешались тысяча эмоций, которые он сам не мог разобрать. Эти карие глаза... такие знакомые, как отражение в зеркале. Такие же, как у меня. Глаза, которые когда-то смотрели на меня с нежностью и теплом, глаза человека, который был для меня примером, моим наставником, моей опорой, моим миром. Когда-то я находила в них силу и утешение, считала их самым надёжным пристанищем. Он был всем. До того самого дня, когда эти глаза вдруг изменились и предали меня. Их свет померк, а в них поселилась тень, которая разделила наши жизни на "до" и "после". Сердце бешено колотилось в груди, как будто пыталось вырваться наружу. Я ощутила, как к горлу подступил комок, а пальцы сжались в кулаки. Вся моя уверенность и выученная улыбка исчезли в одно мгновение, словно их никогда и не было. Тихая паника медленно разливалась внутри, но я заставила себя дышать ровно, не давая себе сломаться. Моё выражение лица мгновенно изменилось с дежурного дружелюбия на холодную настороженность. — Что вы здесь делаете? — хмуро спросила я, с трудом приходя в себя от шока. Слова вырвались скорее как сухой шёпот, в котором прозвучали и горечь, и гнев, и страх. Я встретилась с его взглядом, пытаясь не выдать ни тени той уязвимости, что нахлынула на меня. Он молчал, а я чувствовала, как поднимается волна воспоминаний, которую я столько времени пыталась подавить. На мгновение мне показалось, что стены ресторана сжались вокруг меня, оставив нас одних — меня и его. Того, кто однажды разрушил мой мир и теперь стоял передо мной, словно всё можно вернуть назад. — Мы пришли к тебе поговорить, — произнёс другой парень. В его голосе слышалась мягкость, но слова прозвучали напряжённо, как будто он заставлял себя говорить. Я посмотрела на него и встретилась с его тёмно-синими глазами, в которых бурлило целое море эмоций — страх, неуверенность и что-то ещё, похожее на вину. Он смотрел на меня так, словно искал в моём лице ответ или надежду на прощение, но не знал, что сказать дальше. Его взгляд был похож на волну, которая вот-вот разобьётся о скалистый берег — на нём отражалась вся тяжесть того, с чем он пришёл. Эти глаза, такие глубокие и тёмные, которые когда-то казались мне загадочными и непостижимыми, теперь выдавали волнение и смятение. Он явно не был уверен в себе, и это была новая черта, которую я не помнила за ним. — Нам нужно поговорить, — повторил он, теперь уже тише, как будто боялся, что я тут же откажусь или просто развернусь и уйду. В его голосе прозвучала нотка мольбы, и я почувствовала, как внутри что-то дрогнуло. Я видела, как он с трудом удерживает взгляд, будто в нём не хватало смелости взглянуть мне в глаза дольше, чем на несколько секунд. Он был не похож на себя — обычно уверенный, с тем самым спокойным обаянием, которое раньше меня обезоруживало. Но теперь передо мной стоял человек, который тоже боялся. На мгновение я почувствовала, как моё сердце сжалось от смеси противоречивых чувств — то ли от боли, то ли от сожаления. Но я быстро взяла себя в руки, не позволяя себе поддаться этим эмоциям. Как бы мне ни хотелось верить в их искренность, раны были слишком глубоки. — О чём вам говорить? — я бросила это почти шёпотом, глядя то в одни глаза, то в другие. — Всё уже давно сказано. — Жень... — начал третий, и мой взгляд метнулся к нему. Его глаза были голубыми, светлыми, как ясное небо после грозы. В них было нечто мягкое, почти успокаивающее, как будто он пытался донести до меня то, что не удавалось сделать двоим другим. Он говорил медленно, подбирая слова, словно боялся сделать неверный шаг. — Я знаю, ты не хочешь нас видеть, но прошу, дай нам шанс хотя бы объясниться. Его голос звучал тихо, но в нём слышалась искренняя мольба. Он тоже выглядел обеспокоенным, как будто этот разговор был для него не менее трудным, чем для меня. Его взгляд искал мой, стараясь встретиться со мной честно и открыто, как когда-то давно. Когда-то я доверяла этим ясным голубым глазам, которые излучали тепло и свет. Я помнила, как они улыбались, как дарили ощущение надёжности. Но сегодня в них было больше неба, затянутого лёгкими облаками сомнений. Я чувствовала, как сжимаются мои плечи, будто под тяжестью слов, которые они произнесли и которые я никак не могла переварить. Глубокий вздох рвался наружу, но я сдержалась, не давая им увидеть, как во мне борются противоречивые чувства. С одной стороны — острая боль, от которой хочется отвернуться и убежать как можно дальше, а с другой — тёплая, щемящая ностальгия по тем дням, когда всё было иначе. — Объясниться? — я рассмеялась, но в этом смехе не было ни капли радости. — Что тут объяснять? Всё уже было сказано и сделано. Я видела, как его глаза на мгновение потускнели, как если бы он был готов к такому ответу, но всё равно не хотел его слышать. Рядом стоящие парни — и тот, что с карими глазами, и синие, как буря — тоже переглянулись, явно не зная, что сказать, или, может, опасаясь, что любой их ответ только усугубит ситуацию. — Послушай, — продолжил он, сделав шаг вперёд, но остановившись в последний момент, будто боялся, что я могу отступить. — Мы не можем вернуть то, что было, но хотя бы дай нам шанс всё объяснить. Мы ведь были семьёй. Последние слова прозвучали как удар. "Семьёй". Слово эхом прозвенело в моём сознании, вызывая болезненные воспоминания. Семья. То, что должно было быть нерушимым. Я почувствовала, как сжимаются кулаки, а вместе с ними и сердце. — Семьёй? — я не смогла скрыть горечь в голосе, слова прозвучали с едва сдерживаемым чувством боли. — Нет у меня семьи, сирота я, если вы не в курсе. Мои слова были как удар, пронзивший тишину. Я видела, как они замерли, их лица изменились, будто они не ожидали услышать это. Мел сделавший шаг вперёд, отступил, и в его взгляде отразился сдвиг — смесь удивления и глубокой вины. Видимо, для них эта истина была шокирующей, как холодный душ. — Мы не хотели, чтобы так всё получилось, — попытался объяснить Гена, его голос был полон беспокойства и сожаления. — Мы были уверены, что всё ещё можно исправить, что ты нас простишь. Я не могла сдержать волну внутреннего гнева и разочарования. Слова, которые я не хотела произносить, вырывались из меня, и я ощущала, как меня переполняют обиды, которые не отпускали. — Простить? — я с трудом справлялась с голосом, который, казалось, вот-вот сорвётся. — Вы просто пришли и говорите про прощение, как будто этого достаточно. Все эти годы, когда я была одна, когда мне приходилось справляться с этим сама, вы были где-то там, далеко, занимаясь своими делами. И теперь вы просто хотите, чтобы всё стало, как раньше? Тон был обвиняющим, а слова — как лезвие ножа, разрывающее невидимую нить между нами. Я чувствовала, что в каждом предложении звучит боль, накопившаяся за годы, когда я боролась одна. Раньше, может, я хотела услышать их объяснения, но сейчас просто не могла воспринимать их слова без тоски и огорчения. Хэнк посмотрел на меня с выражением глубокой печали. Он явно не знал, как продолжить разговор, осознавая тяжесть своих действий и слов. — Вы все, — я обвела пальцем троих, ощущая, как голос становится всё более жёстким, а в сердце нарастает ярость. — Вы все меня предали. Просто бросили, как ненужную игрушку на свалку. Мои слова вырывались, словно огонь, и я видела, как они напряжённо слушают, их лица изменялись, отражая разные оттенки смущения и боли. Я продолжала, не давая себе остановиться. — Хоть один из вас пришёл проведать меня в детдом после всего, что вы сделали? Хоть бы письмо отправили, если в глаза стыдно смотреть. Но нет, никто из вас и пальцем не шевельнул. Вы были заняты своими собственными жизнями. Один карьеру певца строит, другой в полиции, как папаша, а третий прячется по бомжатникам, чтобы его вдруг за жопу не схватили и не дали по заслугам. Я излила накопившуюся боль и гнев, почувствовав, как моё сердце сжимается от осознания того, как несправедливо сложились наши судьбы. Я бросила на них взгляд, полный боли и ненависти, и каждый из них был сражён этим взглядом, будто он пробивал их насквозь. — Так что нечего мне объяснять, — я произнесла с тяжёлым чувством, которое практически физически давило на меня. — Уже поздно. Мои слова, как метеорит, упали в тишину, оставив после себя только гулкую пустоту. Я чувствовала, как стены ресторана снова начинают казаться тюремными решётками, а лица этих людей — напоминанием о том, что не всё можно исправить словами. Теперь это был конец. Никакие объяснения не могли вернуть то, что было потеряно, и никакие извинения не могли исправить того, что уже сделано. — А че ж ты блохастого тогда простила, а? — с обидой спросил Гена, его голос звучал гневно и задетый. — В хату нашу привела его и живёшь с ним припеваючи. Он не предатель, что ли? Его слова были словно удар под дых, и я почувствовала, как внутри всё снова взрывается. Гена, с его непримиримым взглядом и обвиняющим тоном, привнес в разговор ещё одну остроту. Я заметила, как его губы изогнулись в злую усмешку, в глазах вспыхнули огонь и недовольство. Слова Гены заставили меня напрячься. Мне не хотелось вступать в эту грязную перепалку, но обидные выпады, которые он делал, не оставляли мне выбора. Я встретила его взгляд, полный вызова и ненависти, с собственным гневом, который всё ещё бушевал в груди. — В нашу хату? — переспросила я шокировано, не веря в то, что услышала. — Это мой дом. Никакой нашей хаты нет. Не заслужил ты называть это место своим домом. Мои слова вырывались с остротой, как будто я пыталась отогнать незваных гостей, которые вторглись в моё личное пространство. Гнев и разочарование выплёскивались наружу, и я чувствовала, как это чувство, казалось, переполняло меня. — Это место теперь моё, и я сама решаю, кто имеет право здесь находиться. Каждое слово, которое я произносила, было как порыв ветра, разрывающий затянувшуюся тишину. Я видела, как Гена дернулся от неожиданности, его лицо выразило шок и непонимание. Остальные стояли, молча наблюдая, и их взгляды были полны разной степени стыда и неуверенности. — Чем же он заслужил там находиться, а? Почему его ты выслушала и простила, а нас нет? — в голосе Гены звучала острая обида, словно он чувствовал себя преданным. Он был готов схватиться за любую соломинку, чтобы оправдать свои собственные действия. - А-а-а, понял, — продолжил он, горько усмехаясь. - Сказал пару милостей, навешал лапшу бедной Женечке и трахнул, чтоб наверняка, а ты дура и повелась. Его слова были словно удар грома, разрывающий тишину, и я почувствовала, как мои руки сжимаются в кулаки. Оскорбления и уничижительные замечания попали в самое сердце. Его обвинения были настолько грязными и несправедливыми, что казалось, будто они разрывают невидимую завесу между прошлым и настоящим, вырывая наружу всё, что я пыталась оставить за спиной. — Ты не имеешь права так говорить, — произнесла я, сдерживая дрожь в голосе. — Ты не знаешь, что происходило и почему я приняла такие решения. Но его слова, полные грязных намёков и презрения, задели меня до глубины души. Я почувствовала, как гнев и обида бурлят внутри, а руки сжимаются в кулаки. Не выдержав больше, я резко подняла ладонь и дала Гене громкую пощёчину. Звук её был как взрыв, отразившийся от стен ресторана, и на мгновение, всё замерло. Я видела, как его голова отлетела вбок, а лицо исказилось от боли и удивления. На его щеках расплывалась красная полоса, а глаза выражали шок и растерянность. — Ты не можешь просто прийти сюда и унижать меня, — сказала я, глядя на него с ненавистью, которая, казалось, хотела вырваться наружу. — После всего, что ты сделал, тебе ещё хватает наглости приходить сюда и говорить мне всё это. Ты ничего не знаешь о том, что я пережила, и не имеешь права оскорблять меня или осуждать. Я сделала паузу, стараясь сглотнуть комок, который поднимался в горле. — Ваня, в отличие от тебя, доказал, что я ему могу доверять. Он показал, что я ему дорога, что он раскаивается передо мной и уважает меня. Он не называл меня шлюхой после первого отказа поговорить. Он не просто забыл о моих страданиях и предательстве. Так что сравнение с ним недопустимо. Я чувствовала, как слова вырываются из меня с все возрастающей силой, наполняя воздух гневом и разочарованием. Гена стоял, поражённый моими словами, его лицо было покрыто красными пятнами, а глаза открыты в полном шоке. Я видела, как он метался взглядом от одного к другому, не зная, как реагировать на столь резкую и неожиданную ответную реакцию. — Если у тебя есть хоть немного совести, уйди отсюда, — закончила я, глядя на него с выражением решимости, которая больше не поддавалась сомнению. — Потому что я больше не хочу ничего слышать от тех, кто предал меня и оставил в трудный момент. — Жень... — прошептал Гена, осознав, что сказал. Я, не позволяя себе сжаться от боли и гнева, чётко и решительно произнесла: — Я сказала уходи. Вы все уходите! Не хочу вас видеть. Мой голос был как ледяной ветер, и в нём не оставалось места для компромиссов. Я видела, как Гена и остальные, ошарашенные и растерянные, стали отступать. Каждый шаг назад был как прощание с чем-то, что я больше не могла удерживать. Тишина, последовавшая за их уходом, была почти тяжёлой и плотной. Я стояла, смотря на дверь, через которую они покинули ресторан. Моё сердце всё ещё стучало от волнения, но в глазах уже не было слёз. Я знала, что оста вила их в прошлом, как болезненные воспоминания, которые больше не имели власти надо мной.