Часть 27

Я стояла у крыльца работы, прижимая к себе теплую кофту и нервно прокручивая между пальцами маленькую сигарету. Ночь была холодной, ветер хлестал по лицу, будто напоминая о каком-то забытом предчувствии, заставляя меня ещё сильнее ёжиться. Я почувствовала, как холод медленно проникает под одежду, но даже это не отвлекало меня от странного чувства, разраставшегося внутри, словно пустота, что заполнила всю мою душу. В голове крутились мысли о Ване: он снова задерживается. — Где же ты, Ваня? — пробормотала я сквозь зубы, стараясь расслабиться хоть немного. Я сделала затяжку и выдохнула дым в темное небо, глядя на тусклые звезды. Может быть, они тоже злились за его опоздание. Но это раздражение было поверхностным, на самом деле мне было не до Вани. Я хотела, чтобы он приехал как можно скорее, но не только потому, что он опаздывал. Меня тревожило что-то более глубокое. Я вспомнила его обещание: «Я заберу тебя ровно в десять. Будь готова». Теперь на часах было почти одиннадцать, а его всё не было. Я пыталась сердиться, но раздражение быстро уступило место чему-то другому, странному и не знакомому, будто внутри меня зевала огромная бездна. Пустота, которая казалась слишком широкой и холодной, чтобы я могла её заполнить, разрасталась с каждой минутой ожидания. Вдруг позвонил телефон. Я вздрогнула от неожиданности, телефон почти выпал из рук. Посмотрев на экран, увидела его имя. На тусклом свете экрана его фото выглядело уже привычным — наглая улыбка, которая в этот момент казалась мне чужой, как и сам Ваня. — Привет, котик! — начала я, пытаясь звучать любезно, но не удержалась от придирчивого тона. — Ты где? — Котик? Значит злишься, — понял он. — Извини, я застрял в пробке, сейчас уже еду. Ты там не замёрзла? Я закатила глаза, хотя он этого и не видел: — Замёрзла? — усмехнулась я, — а ты не думал об этом, когда уезжал? — Слушай, я же не знал, что будет пробка! — возразил он, и в его голосе я почувствовала лёгкое раздражение. — Я скоро! — Скоро! — с сарказмом перебила я. — Ты уже час как «скоро». Я тут коньки скоро отброшу. Но это было не важно. Слова выходили автоматически, а на душе оставалась эта пугающая пустота, с которой мне не хотелось оставаться наедине. Может быть, я злилась не на него, а на саму себя — за то, что не знала, как справиться с этим чувством, за то, что ждала от него спасения, которого он, возможно, даже не понимал, что мне нужно. Я сделала ещё одну затяжку, глядя на огни города, казавшиеся такими далёкими и чужими, словно я больше не была частью этого мира. Внутри всё было странно тихо, эта пустота не причиняла боли, но и не давала покоя. Что-то важное потерялось, и я не знала, как это вернуть. — Можешь на меня не злиться, — сказал Ваня тише, его голос прорвался сквозь мои мысли. — Я правда не хотел тебя подводить. Внутри меня что-то дрогнуло. Злиться на него не хотелось, но как же это всё было обидно. Наверное, не из-за его опоздания, а потому что я чувствовала себя такой уязвимой, как будто он был единственным, кто мог заполнить эту пустоту. — Ладно, ладно. Мне просто холодно, — сдалась я. — Давай так, если ты задержишься ещё на полчаса, я сама поеду домой. — Не, не надо, я уже еду. Я глубоко вздохнула, чувствуя, как тревога постепенно отпускает, хотя пустота никуда не исчезла. — Хорошо, жду тогда, — пробормотала я, ощущая странную смесь облегчения и страха. Я присела на ступеньку, уставившись в темноту. Почему это чувство не отпускало? Оно не было связано с Ваней напрямую, но я надеялась, что его присутствие, его тепло смогут развеять этот холод внутри. Я зарылась пятернёй в свои короткие волосы, сжимая их так сильно, что кожа на голове начала болеть. На глаза накатывались слёзы, и я быстро потянулась в карман за новой сигаретой, стараясь подавить этот прилив эмоций. Руки дрожали, когда я поднесла зажигалку к сигарете и глубоко вдохнула. Горький дым раздирал горло, но эта боль казалась мне легче той, что разрывала меня изнутри. В голове, как заезженная пластинка, крутилось одно и то же воспоминание. Встреча с Геной, Хэнком и Мелом. Те, кто когда-то были самыми близкими людьми, сейчас вызывали во мне только ненависть. Я старалась не думать об этом, но каждое воспоминание всплывало само по себе, как рана, которую я никак не могла заживить. Гена. Его смех, когда он шутил над моими страхами, тогда казавшийся мне заботой, а теперь — жестокостью. Его предательство было первым ударом, и с тех пор я так и не смогла оправиться. Хэнк. Он всегда был таким спокойным, как скала, на которую можно было опереться. Я доверяла ему больше, чем себе. И всё это оказалось ложью. Его холодное безразличие в тот день, когда всё разрушилось, казалось острее любого ножа. Мел. Я когда-то считала его своим вторым братом. Он всегда был рядом — смешной, остроумный, один из тех людей, с кем можно молчать часами, не чувствуя дискомфорта. Но теперь, когда я думаю о нём, внутри всё сжимается от ярости и разочарования. Я сделала ещё одну затяжку, чувствуя, как сигарета раздирает горло, но это было ничто по сравнению с тем, что я чувствовала к нему. Я сделала ещё одну затяжку, чувствуя, как дым обжигает лёгкие. Слёзы всё-таки предательски скользнули по щекам, и я поспешно вытерла их рукой, как будто это могло стереть не только мокрые следы, но и воспоминания. Но чем сильнее я старалась их забыть, тем ярче они всплывали в моей голове. Пустота, которая окутывала меня всю ночь, казалась глубже и холоднее. Это не была просто боль из-за Вани или его опоздания. Это была боль от предательства, от того, что люди, которым я доверяла, превратились в незнакомцев, а может, даже в врагов. Я никогда не думала, что смогу так ненавидеть тех, кто когда-то был мне так дорог. Я снова глубоко затянулась, чувствуя, как сигарета с каждым вдохом сжигает не только мои лёгкие, но и этот клубок боли внутри. Но, сколько бы я ни курила, сколько бы дыма ни выпустила в ночное небо, облегчение так и не наступало. Прошло уже больше получаса, и холод пронизывал меня до костей. Сигареты давно не помогали, только усиливали пустоту внутри, ту самую, которую я не могла объяснить даже себе. Я нервно посмотрела на телефон: Вани всё ещё не было. Но вот, наконец, послышался знакомый рёв мотоцикла. Фары прорезали темноту, осветив пустую улицу передо мной. Ваня подъехал быстро, и в этот момент мне стало даже немного легче. Он заглушил мотор и снял шлем, с улыбкой виновато посмотрел на меня. — Прости, я правда не хотел, чтобы ты так долго ждала, — сказал он, стаскивая перчатки и вставая с мотоцикла. — Пробки и всё такое… ну ты понимаешь. Его голос был хриплым, будто он говорил не первый раз за сегодня. Но я не ответила. Вместо этого я шагнула к нему, и в свете уличного фонаря сразу заметила на его лице что-то новое. Подойдя ближе, я аккуратно взяла его подбородок в ладонь и повернула его лицо к себе. Я изучала его, как будто пыталась прочитать между строк всё, что он хотел скрыть. Свежие синяки, один под глазом, другой на скуле, только начинали темнеть. — Опять подрался с пьяными? — прошептала я, пристально вглядываясь в его глаза. Ваня отвёл взгляд, слегка передёрнув плечами, как будто хотел уйти от этого разговора. Но я держала его лицо крепко, не давая отвернуться. — Да это... — он замялся, как будто и сам не верил в свои слова. — Мелочи. Они сами полезли. Я пытался избежать, но... Я молча смотрела на него, ощущая прилив боли и усталости. Каждый раз одно и то же. Каждый раз, когда он приезжал с этими синяками, с уставшим, но будто бы уже привычным выражением лица. Раздражение, которое кипело во мне всё это время, начало угасать, сменяясь глухой тревогой. Я уже не сердилась, я просто хотела, чтобы это закончилось. — Ваня… — начала я, но остановилась, не зная, что сказать. Что нового я могла ему сказать, чего он ещё не слышал? — Ты же понимаешь, что я больше не верю в сказку, что все на тебя нападают? Вдруг в голове всплыло сегодняшнее лицо Гены — синяки на его скулах, тёмные пятна вокруг глаз. Тогда я даже не придала этому значения, но сейчас что-то щёлкнуло, будто пазл в моей голове наконец сложился. Я замерла, глядя на Ваню, а мысли в голове закружились, складываясь в единственный вопрос. — Ты ещё общаешься с Геной? — спросила я тихо, стараясь держать голос ровным, хотя внутри всё сжималось от неприятного предчувствия. Я посмотрела на Ваню, чувствуя, как напряжение нарастает. Его глаза резко метнулись в сторону, и в этот короткий миг его лицо стало мрачным, будто он был не готов к такому вопросу. — Ну… как сказать… — начал он, растягивая слова, будто старался выиграть время. Его взгляд скользил мимо, явно избегая встречи с моими глазами. Я сжала челюсть, пытаясь сдержать нарастающий гнев, и снова повторила свой вопрос, но уже громче, настойчивее, не позволяя ему уклониться от ответа: — Ты ещё общаешься с Геной? Тишина повисла между нами, и этот молчаливый промежуток казался вечностью. Ваня молчал, как будто боролся с чем-то внутри себя. Взгляд его по-прежнему блуждал по земле, не решаясь встретиться с моим. Меня затопила волна ярости, и прежде чем я успела себя остановить, крик вырвался из горла: — Да ответь ты мне! Мой голос эхом разнёсся по пустой улице, и это неожиданное проявление злости заставило его вздрогнуть. Он выдохнул, нервно проведя рукой по волосам. — Нет, — пробормотал он наконец. — Мы недавно поссорились. Я прищурилась, подмечая каждую мелочь в его поведении. Он явно не хотел говорить об этом. А его синяки под глазами и раны на лице, которые он пытался скрыть, говорили громче любых слов. — Дай угадаю, твоё разукрашенное лицо — это последствия этой ссоры? — с сарказмом уточнила я, ощущая, как внутри всё сжимается от смеси злости и беспокойства. Ваня напрягся, как будто хотел что-то возразить, но так и не нашёл нужных слов. — Жень... — его голос дрогнул, но было уже поздно. Я всё поняла. Я резко убрала руку с его подбородка, чувствуя, как внутри поднимается новый прилив гнева и тревоги. Сердце заколотилось сильнее, мысли стали путаться. Слишком много раз Ваня приходил в синяках. Это не могло быть случайным совпадением. — Значит, это из-за него? — спросила я, хотя и так знала. — Из-за него эти синяки? Он вздохнул, явно не зная, что сказать, но я уже видела ответ в его глазах. В моей голове что-то стукнуло, как будто невидимый молот ударил по самому центру сознания, и тут же начал твориться хаос. Всё внутри перевернулось, мысли побежали в разные стороны, но одна идея стала кристально ясной. Я срочно схватила телефон, и пальцы сами, без колебаний, набрали номер, который когда-то был сделан специально для меня. Этот номер был чем-то вроде последнего спасательного круга — тем, кому можно было позвонить, зная, что ответят в любое время. Прошло всего два гудка, и я уже услышала знакомый голос. Гена. Его интонации звучали удивлённо, как будто он не ожидал моего звонка, но я не дала ему ни секунды на размышления. Весь накопившийся гнев и боль вышли наружу в одном резком, почти механическом потоке слов. — Значит так, слушай меня внимательно, — мой голос был холодным, как ледяной клинок, и таким же острым. Я стояла, сжимая телефон так сильно, что побелели костяшки пальцев. — Я больше никогда не хочу видеть твоё присутствие в моей жизни. Вообще. Я сделала короткую паузу, чувствуя, как внутри всё кипит. Воздух вокруг меня словно сгустился, казался тяжёлым, как будто сам город замер в ожидании. Гена молчал, но я слышала его дыхание на том конце, зная, что он слушает, и это ещё больше подстёгивало мой гнев. — Ты меня понял? — я сжала зубы, мой голос дрожал, но от силы и решимости, а не от слабости. Тишина. Тягучая, как будто время остановилось. Я уже начала чувствовать, как в груди пульсирует боль, но не дала себе остановиться. — И чтобы возле Вани я тебя больше не видела, — продолжила я, на этот раз медленнее, почти вкрадчиво, но в каждом слове звучала угроза. — Если у него будет ещё хоть один синяк из-за тебя... я иду в полицию. Слышишь меня? И поверь, мне есть что им рассказать. Мои слова звучали как последнее предупреждение, и я представляла, как Гена сейчас сидит там, на другом конце провода, молча слушая, сжимая зубы, возможно, даже срываясь на внутренние эмоции. Но это меня не волновало. Я перевела дух, чувствуя, как всё внутри сжимается в тугой клубок. Меня всю трясло от напряжения, но я продолжала. — Просто исчезни, как ты умеешь. Исчезни, и больше никогда не появляйся. Мои последние слова прозвучали почти шёпотом, но в них не было ни капли слабости. Это был приказ, окончательный и безапелляционный. Звонок оборвался так резко, будто ножом перерезало связь. Я сунула телефон обратно в карман с такой силой, что он больно ударился о бедро, но я даже этого не заметила. Внутри меня всё ещё кипело. Словно вихрь эмоций пронёсся через меня и оставил после себя выжженное поле, но не приносил облегчения. — Жень... — начал Ваня, его голос был тихим, будто он собирался сказать что-то важное, но я его перебила. — Поехали домой, а то я замёрзла, — сказала я, стараясь говорить спокойно, хотя внутри всё ещё гудело. Я надела шлем, быстро застегнув ремешок, и без лишних слов села за ним на мотоцикл, обхватив его за талию. Мотоцикл загудел под нами, а холодный ветер тут же стал свистеть в ушах. Я прижалась крепче, чувствуя его тепло, которое хоть немного грело моё замёрзшее тело. Однако на душе всё ещё оставалась ледяная пустота, которую не могли согреть ни мотоцикл, ни скоростной ветер, ни близость Вани. Я больше не думала о том, что сказала Гене, и старалась не думать о Ванином лице, испачканном синяками. Сейчас мне просто хотелось оказаться как можно дальше от всех этих мыслей, как можно скорее добраться домой, туда, где я смогу перевести дух и хотя бы на какое-то время отключиться от реальности.

***

Я лежала рядом с Ваней, который мирно спал, тихо посапывая в темноте. Мы больше не говорили. Я не хотела. Каждое слово казалось бы лишним, ненужным, как заноза, которая только глубже бы вошла. В моей голове сейчас было слишком много боли и обиды. Боли от того, что Гена вновь решил вернуться в мою жизнь, словно после всего, что он сделал, ему было позволено просто так появиться снова. А я… Честно, я так скучала по нему. Так хотела его увидеть, поговорить, услышать его голос, хотя бы на секунду вернуться в прошлое. Я была готова простить его. Но то, как он вернулся… Это не было похоже на извинение или попытку загладить вину. Всё, что он сказал сегодня, всё, что произошло до этого, а ещё его драка с Ваней, и, похоже, не первая… Это было уже слишком. Я не могла простить этого. Нет, не могла. Как бы сильно мне ни хотелось поверить, что он изменился, что он вернулся ради того, чтобы исправить всё, что было разрушено. В темноте я закрыла глаза, пытаясь не плакать. Я чувствовала, как внутри всё разрывается на части. Я могла бы простить ему многое, но не это. Не его вмешательство в мою жизнь сейчас, когда я наконец начала обретать покой. Я заслуживаю большего. Я имею гордость, в конце концов. И как бы сильно мне ни хотелось сдаться этим чувствам, я не позволю ему разрушить то, что я строила с таким трудом. Я тихонько встала, стараясь не разбудить Ваню, и мягко прокралась на кухню. Взяла со стола пачку сигарет, вытащив одну, а затем мой взгляд зацепился за полку с фотографиями. Не раздумывая, я взяла ту, что стояла в самом углу, забытая, пыльная. Оказавшись на улице, холодный воздух сразу ударил по лицу, проникая сквозь тонкую ткань одежды, но я не обращала на это внимания. Закурив, я глубоко вдохнула, выпустив густой клуб дыма, и взглянула на фотографию, еле различимую в темноте. На ней были я, отец и Гена. Гена, мой брат. Мы тогда улыбались, ещё дети, а отец стоял рядом, положив мне руку на плечо. Мы были счастливы. Это был день, когда всё казалось таким правильным, таким простым. Гена был не просто братом, он был для меня всем. Я всегда знала, что могу на него положиться. Он был тем, кто защищал, кто понимал, кто был рядом. Но сейчас, глядя на эту фотографию, я больше не чувствовала тепла. Всё изменилось. Гена, когда-то такой родной и близкий, стал словно чужим. Его возвращение не несло с собой ни радости, ни облегчения. Вместо этого оно принесло только боль и старые раны, которые я так старательно пыталась залечить. Я затянулась глубже, чувствуя, как дым обжигает лёгкие, и вновь посмотрела на фото. Оно было из другой жизни, из того времени, когда я ещё верила, что семья всегда остаётся семьёй. Но теперь этот образ был разрушен. То, как Гена вернулся, что он сказал и как подрался с Ваней… Я не могла этого простить. Не могла забыть. Я всматривалась в лица на фотографии, чувствуя, как внутри нарастает горечь. Слёзы подкатывали к горлу, но я заставила себя сдержаться. Гордость и боль переплетались, и я понимала, что не могу позволить Гене вновь разрушить то, что я пытаюсь построить. Перед глазами снова всплыло то утро, будто я вновь оказалась там. Шла по пустым улицам, когда небо уже начало светлеть, а холодный утренний воздух резал кожу. Я вся была в слезах, лицо покрылось дорожками от размазанной туши и потёкшего макияжа, который уже давно перестал иметь значение. Всё внутри меня ломалось и крошилось на куски после той ночи. Это была очередная вечеринка, где я окончательно потеряла тех, кого считала своими друзьями. Те, кто обещал быть рядом, публично отвернулись от меня, унизили перед всеми, шептали за моей спиной. Я осталась одна, не понимая, как так получилось, что я стала чужой в компании, где раньше меня принимали за свою. Всё казалось таким далёким и бессмысленным, и каждый шаг был как удар. Слёзы застилали глаза, делая мир вокруг размытым, как будто я шла в тумане, но шагала вперёд на автомате, даже не зная, куда иду. Но вдруг сквозь пелену слёз и сумерек я заметила нечто, что мгновенно разорвало этот туман — у нашего двора стояла полицейская машина. Прямо перед подъездом, красные и синие огни мигали, отражаясь в мокром асфальте, будто вырезанные из ночного кошмара. Я застыла на месте на несколько мгновений, и внутри всё замерло. В голове пронеслось тысяча мыслей, но ни одна из них не давала ответа. Меня охватил животный страх, который тут же подкинул волну адреналина. Я больше не плакала. Ужас застыл в горле, душил, как невидимая рука. Я бросилась бежать, не чувствуя ног. Впереди мелькали неясные фигуры людей, обрывки разговоров, а полицейские в форме казались тёмными тенями на фоне мигающих огней. Моё дыхание сбивалось, и я не слышала ничего, кроме оглушительного стука собственного сердца, которое билось в груди так сильно, что казалось, вот-вот вырвется наружу. "Нет, нет, только не это, не сейчас, не с Генкой…" Зайдя во двор, я сразу почувствовала, как мир вокруг стал ещё более чужим и холодным. Ветер, пронизывающий насквозь, не оставлял места для эмоций — я словно застыла в том мгновении. Мой взгляд остановился на группе людей в форме, которые несли закрытую кушетку. Чёрный мешок, натянутый поверх тела, тускло блестел в свете фонарей, и в этом свете всё казалось ненастоящим. Сердце сжалось, я перестала дышать, словно вокруг закрылось всё, кроме этого единственного изображения. Я не могла сдержаться. Без раздумий я ринулась вперёд, ноги сами понесли меня к этому страшному зрелищу, но кто-то крепко схватил меня за руку и остановил. — Стойте! — прозвучал строгий голос, но он был словно из далека, как будто я находилась под водой, и звуки доносились до меня сквозь толщу. Я попыталась вырваться, но хватка была крепкой, и я поняла, что не смогу освободиться. Всё вокруг замедлилось, словно время застывало. Я слышала только собственное бешеное дыхание, гул в ушах, который нарастал с каждой секундой. Я не понимала, что происходит. Глаза застилали слёзы, и фигуры людей расплывались передо мной, как тени. Я ощущала, как паника поднимается изнутри, но ничего не могла с этим сделать. Все вокруг, словно, погрузились в тишину, а мои мысли кружились в хаотичном танце страха и шока. В этот момент голоса людей стали приглушёнными, как будто я была в коконе из боли и страха, а реальность покидала меня, оставляя лишь разрозненные образы. — Это твой отец... — произнёс кто-то. Голос был грубым и знакомым, но мне было трудно сосредоточиться на нём. Это был Хэнкин, главный полицейский. Внутри меня что-то треснуло, словно бы нечто сломалось. — Его убили, — продолжил он, и эти слова прозвучали как гром среди ясного неба. Я не могла этого осознать. В голове всё потемнело, а мир вокруг начал медленно кружиться. Каждое слово пробивалось через меня, как острые осколки стекла. Убили? Мой отец? Я чувствовала, как ноги подкашиваются, как будто земля уходит из-под ног. Вся моя жизнь, все воспоминания о нём, о том, каким он был, наполнились горечью и ужасом. Мои руки дрожали, и я с трудом могла говорить. Слёзы текли по щекам, но я не могла отвести взгляд от закрытой кушетки. Это был конец, которого я не могла даже представить. Внутри меня раздавался глухой крик — что теперь делать? Где брат? Я поняла, что он в опасности, и это чувство заполнило меня страхом, который не давал дышать. — Ты знаешь, куда мог убежать твой брат? — продолжал Хэнкин, и его слова звучали, как удары молота. Каждый слог отозвался в моей груди глухим эхом. Я не знала. Я ничего не знала. — Мне очень жаль, но у тебя нет опекуна, и мы обязаны отправить тебя в детский дом, — произнёс он, и эти слова прозвучали как приговор. Они резали слух, оставляя в груди пустоту, словно вырывали сердце. Детский дом? Всё, что я знала о себе, рухнуло в один миг. Воспоминания о том, как мы росли вместе, как играли и смеялись, смешивались с ужасом мысли о том, что я могла потерять его навсегда. Слёзы катились по моим щекам, оставляя за собой солёные следы. Я, казалось, начала кричать, но не слышала собственного голоса — он утонул в водовороте эмоций. Каждая капля, падающая на землю, становилась криком отчаяния, утратой, которую я не могла вынести. Всё вокруг размывалось, как будто я погружалась под воду, и реальность сжимала меня в своих холодных объятиях. Я не могла сосредоточиться на словах Хэнкина. Они терялись в гуле моего страха. Земля под ногами исчезала, а в груди нарастало странное чувство — словно я парила в воздухе, но это ощущение было одновременно пугающим и тяжёлым, как свинцовое облако. Надежда, когда-то ярко светившая, теперь погасла, оставив лишь тень. Я вспомнила, как мой брат всегда защищал меня, как мы мечтали о будущем, свободном от проблем. А теперь? Теперь меня могли забрать в детский дом, где всё будет чужим, страшным и незнакомым. Я закрыла глаза, пытаясь избавиться от навязчивых образов, но ничего не помогало. Каждый раз, когда я представляла себя в этом месте, сердце разрывалось на части. Внутри меня нарастало чувство безысходности. Я ощущала, как мир вокруг рушится, как мечты и надежды сгорают дотла. В этот момент я поняла: я должна была найти способ избежать этого, но не знала как. Я резко покачала головой, прогоняя мучительные воспоминания, от которых было невыносимо больно. Каждый образ, каждое мгновение из прошлого причиняли мне всё больше страха и тоски. Я не могла позволить себе застрять в этом болоте. Стараясь сосредоточиться на настоящем, я глубоко вдохнула, унимая дрожь в груди и искала в себе силы бороться. Сквозь этот водоворот мыслей пробивалась тоска, словно искра в темноте. Я должна была поднять взгляд, увидеть то, что осталось, и понять, что даже после самых страшных потерь можно продолжать жить. Но как? Каждый раз, когда я пыталась отвлечься, меня вновь накрывали волны боли, и в груди разрывалось что-то важное. Я обняла себя, стараясь хоть немного согреться, и всмотрелась в пустоту двора. Он был таким знакомым и в то же время чужим. Сколько воспоминаний, но в них больше не было радости, только тень утраты. Я сидела на крыльце, обняв себя руками, словно искала утешение в собственных объятиях. С холодным ветром в лицо и стиснутыми зубами, я смотрела на двор, где провела столько счастливых моментов. Здесь были смех и радость, но сейчас всё это казалось чужим, размытым и потускневшим. Почему-то я пошла босая, словно это могло вернуть меня к тем временам, когда этот дом был полон жизни. Мои шаги были беззвучными, и я направилась к курятнику, который когда-то был таким любимым местом для моего отца. Теперь он выглядел заброшенным, словно отрезанным от всей радости, которую когда-то излучал. Входя внутрь, я почувствовала, как воздух стал тяжёлым и давящим. В углу, на деревянном полу, где когда-то скакали курицы, я заметила темные пятна, засохшую кровь, которая говорила о том, что произошло здесь. Внутри меня всё заколебалось, и я не сдержалась — слёзы полились по щекам. — Я тебе никогда не прощу всё содеянное, — прошептала я, обращаясь к теням прошлого, к тем, кто забрал у меня самое дорогое. Эти слова, полные боли и утраты, были единственным, что я могла сказать в этом ужасном месте, где закончилась часть моей жизни.