Часть 34

Я стою перед дверью Светы, ощущая, как немного кружится голова. Пытаюсь удержать равновесие, прислонившись к стене — туфли почему-то вдруг стали неудобными, да и вся я какая-то неустойчивая. В руках дрожат две бутылки вина — одна ещё запечатанная, другая уже открытая и наполовину пустая. Я начала её еще по дороге сюда, в такси, пытаясь притупить всё то, что болело и ныло внутри. Глоток за глотком, я уговаривала себя, что нужно просто расслабиться, что вино поможет, но... кажется, помогло только частично. В другой руке — коробка с пирожными, которые я купила по дороге и которые теперь, к сожалению, уже совсем не выглядят как пирожные. Пока я шла сюда, коробка переворачивалась в сумке несколько раз, и внутри, по ощущениям, всё превратилось в липкую, кремовую кашу. Я устало вздыхаю, представляя, как всё это выглядит: какая-то жалкая сладкая масса, смятая, как и я сама. Света открывает дверь, и мне стоит усилий не расплакаться прямо тут, при виде её знакомого лица. Вместо этого я растягиваю губы в неуверенной улыбке и, пошатываясь, пытаюсь сделать шаг вперед. Светка, кажется, сразу понимает, в каком я состоянии, но молча отводит меня внутрь, словно обнимая своим спокойствием. Я протягиваю ей бутылки и коробку, нелепо улыбаясь, словно пытаюсь оправдаться. — Привет, — произношу я, слегка заплетающимся языком, и тут же, смущаясь от своего состояния, пытаюсь шутливо добавить: — Смотри, я принесла угощение. Ну... то, что от него осталось. Света хмурится, потом улыбается как-то мягко и, не сказав ничего, забирает у меня коробку. Она, кажется, не удивлена ни помятым пирожным, ни тому, что я уже «разогрелась» по пути. Просто кивает, ведет меня к дивану и присаживается рядом. Её молчание почему-то намного теплее любых слов, и я вдруг чувствую, как комок в горле сжимается до боли. Хочется сказать, что со мной, но вместо этого я лишь выдыхаю, уткнувшись лицом в подушку, а Света, не спрашивая лишнего, кладёт свою ладонь на мою руку. — И что за повод сегодня? — спрашивает Света, внимательно разглядывая меня. В её взгляде — и беспокойство, и усталое понимание, будто она уже догадывается, что я отвечу. — Повод? — я тяну, делая вид, что задумалась. Хотя в голове одна пустота. — Какой повод... Повод просто нажраться в хлам, чтобы ни о чём не думать. Пойдёт? — я пьяно усмехаюсь, откинувшись на диван. Света с сомнением покачивает головой, прищурив глаза. — Даня мне сказал, что ты после больничного так и не пришла на работу, — наконец произносит она, чуть понизив голос. — Почему? — Ох уж этот Даня, стукач, — фыркаю я, почти весело, и внезапно начинаю смеяться. Смех выходит какой-то рваный, почти нервный. — Просто... просто я увольняюсь. — Чего? Ты шутишь сейчас? — Света вскидывается, и в её взгляде появляется испуг. — Неа, — я качаю головой, опустив глаза, чтобы не видеть её лица. На мгновение в комнате воцаряется тишина. Света смотрит на меня, будто ждет, что я начну объяснять, расскажу, что произошло, но у меня нет ни сил, ни желания. Просто... всё это уже не имеет значения. Силы будто закончились, а пустота внутри так и тянет за собой , засасывает. — Устала я, Светик, просто устала, понимаешь? — произношу, глядя куда-то в сторону, словно стараясь убежать взглядом от её глаз. Света тихо кивает, будто не только понимает, но и сама чувствует это до боли знакомое ощущение. — Понимаю. Я тоже устала, — тихо отвечает она, и её голос звучит совсем по-другому, мягче, как будто за эти несколько секунд между нами выросла еще одна невидимая связь. С минуту мы сидим молча, слышно только, как капает вода на кухне — ритмично, как метроном, который вдруг подчёркивает эту странную тишину. Она чуть сжимает мою руку, и я решаю спросить: — Как там мама? Ей уже лучше? Света вздыхает, будто собираясь с мыслями, и наконец, отвечает: — Вроде да… У неё опять был микроинсульт, но сейчас идёт на поправку. Врачи говорят, пару дней — и домой. — Это хорошо, это очень хорошо, — выдыхаю я, чувствуя, как где-то внутри отпускает застарелое напряжение. Мы обе молчим, но в этой тишине есть что-то тёплое, как будто и правда наступило хоть маленькое облегчение, хотя бы на мгновение. Мы обе здесь, обе усталые и потерянные, но хоть ненадолго можем отдохнуть от всего этого мира. — Может, всё-таки выпьем? — нарушаю я тишину, чувствуя, как нарастает какая-то неясная тревога, которую вино как будто могло бы приглушить. Беру уже начатую бутылку, в которой осталось всего пара глотков, вздыхаю и, повернувшись к Свете, спрашиваю: — Есть штопор? Света кивает, встаёт и идёт на кухню, а я в это время сжимаю в руках пустеющую бутылку, глядя на неё в каком-то заторможенном состоянии. Голова кружится, но это кружение такое… тягучее, будто бы специально затягивающее меня в это состояние легкости, когда можно на минуту забыть о всем, от чего я бегу. Света возвращается, протягивает штопор, и я берусь за свежую бутылку, ловко вытаскиваю пробку и разливаю вино в два бокала, которые она нашла на кухне. Мы молча чокаемся, глядя друг на друга, и я вдруг ощущаю, что в её глазах столько усталости и тепла, что, кажется, этого хватило бы на двоих. Мы сидим напротив друг друга в тусклом свете настольной лампы, её мягкий свет размыто падает на стол, очерчивая бокалы и две бутылки, между которыми лежит почти забытая коробка с раздавленными пирожными. Тишина тянется и пульсирует, пока Света, наконец, не решается заговорить. — Может, скажешь, что с тобой происходит? — её голос тихий, почти осторожный, но в нём есть настойчивость, та самая настойчивость, с которой она всегда вытаскивала меня из самых тёмных углов. Она смотрит мне прямо в глаза, и я вижу, что ей больно, будто мои слова вот-вот разорвут её. — Я тебя не узнаю, — продолжает Света, и её голос становится совсем тихим, почти надтреснутым. — Ты как не живая, будто… будто я снова смотрю на тебя, только попавшую в детдом. Я улыбаюсь — это больше похоже на кривую усмешку, но в этом нет ни радости, ни горечи, лишь пустота. Резко беру бокал и допиваю его залпом, чувствуя, как горло обжигает крепкое, чуть терпкое вино. Хмель начинает бить в голову сильнее, но вместе с этим приходит странное чувство легкости, почти блаженной отрешённости, когда нет ни сил, ни желания притворяться. — Да не может, Светик, — я слышу, как хрипло и глухо звучит мой собственный голос. — Я и есть мёртвая. Вроде и живу, а внутри пусто. От этих слов что-то в ней будто опадает. Она смотрит на меня долго и внимательно, молча, её взгляд — словно обволакивает, согревает, но в нем я вижу ещё и этот еле заметный блеск боли. Света знает, что я чувствую, но она не скажет об этом вслух. Она видела меня, когда мне было четырнадцать, когда я сидела, прижавшись к стене в углу детдома, с таким же пустым взглядом, как сейчас. Тогда я думала, что никто не сможет понять, что во мне всё мёртвое, пока Света не пришла, не взяла меня за руку и не посадила рядом с собой, молча, как сейчас. Она кладёт свою ладонь на мою руку, осторожно, словно боится, что я растаю от одного прикосновения. Мне хочется отстраниться, хочется сказать что-то грубое или засмеяться так, чтобы гулким эхом прогнать эту тишину. Но вместо этого я просто сижу, и её рука остаётся на моей, тёплая, как единственная ниточка, связывающая меня с чем-то, что можно назвать жизнью. Я тихо пододвинулась к Свете, чувствуя, как её тепло наполняет меня надеждой и спокойствием. Положив голову ей на плечо, я закрываю глаза, пытаясь уловить ритм её дыхания. Вокруг царит уютная тишина, но в моей голове всё равно гремит внутренний хаос. — Я с Кисловым рассталась, — прошептала я так тихо, будто боялась, что кто-то может подслушать. Эти слова вырываются, словно я исповедуюсь, и мне становится страшно от их звучания. У меня в груди что-то сжимается, когда я осознаю, что это действительно произошло. — Ты представляешь, он мне в наглую врал всё время. Клялся, что изменился, клялся мне в глаза, а сам людей убивал и всякую грязную работу делал. Представляешь? Света поворачивает ко мне голову, её глаза полны удивления и недоумения. Я усмехнулась, пытаясь найти в её взгляде понимание, как будто моя печаль стала общим грузом, который мы можем разделить. — И Гена вместе с ним, и Боря, и даже Егор, — продолжаю, чувствуя, как слова сами собой срываются с губ, как будто я освобождаюсь от тяжести. Мой голос немного дрожит, но я стараюсь держать себя в руках. — Все они вместе работают на Владимира Павловича. Ты вообще в курсе, что наш дорогой начальник чуть ли не глава какой-то мафии? Руководит злом в нашем городе. Внутри меня что-то щёлкает, и я неожиданно засмеялась — смех вырывается коротким и резким, словно разрывает тишину в комнате. Я пыталась представить, как вся эта ситуация выглядит со стороны, но это было слишком aбсурдно. — А ещё знаешь что? — говорю, чувствуя, как моё настроение пытается вернуться к легкости. — Все четверо работают на него только из-за меня. Если б не я, они бы этого всего не делали, но боятся, что меня убьют. Прикинь? Лучше сериала на Нетфликс! Но как только слова слетели с языка, смех вдруг стал давящим, как будто кто-то сжал мою грудь. Я почувствовала, как слёзы подступают к глазам. Это было похоже на какую-то безумную карусель, когда смех вдруг перетекал в что-то более тёмное и глубокое. Вокруг всё размывалось, и вместо того чтобы смеяться, я вдруг расплакалась. Слёзы катились по щекам, словно стремительные ручьи, затопляя меня в горечи, мешая видеть Свету и всё вокруг. Я уткнулась лицом в её плечо, ощущая, как меня захлестывает это чувство одиночества, как будто вся моя жизнь свелась к этому моменту. Света не отстраняется. Она крепко обнимает меня, её ладонь гладит мои волосы, словно пытаясь успокоить, вернуть меня обратно. Я чувствую её поддержку, но внутри всё равно осталась та пустота, которая не покидала меня долгое время. В сердце зреет беспокойство, и каждое слово, что я произношу, кажется ещё одной каплей в океане страха и печали. Я глубже уткнулась в плечо Светы, чувствуя, как её рука успокаивающе скользит по моим волосам, словно пытаясь залатать дыры, через которые льётся моя боль. Комната будто растворяется, остаются только её тепло и тихое, мягкое дыхание. Я закрываю глаза, но перед ними всё равно всплывает лицо Кислова — уверенное, обманчиво тёплое, полное тех клятв, которым я глупо верила. Губы сами собой шепчут: — Ты представляешь, он так клялся… так клялся, что всё изменится. А сам… как был, так и остался. Даже хуже. Света молчит, и её молчание для меня — знак, что я могу продолжать. Она ждёт, не прерывая, как будто знает, что мне нужно всё это выплеснуть. — Все они — Гена, Боря, Егор — они вместе с ним. Врут мне, обещают что-то , говорят, что всё будет иначе. А я как будто чужая в своей же жизни, как будто игрушка, вокруг которой они строят свой спектакль.— я усмехаюсь, но этот смех выходит сухим и злым, и Света видит, как трудно мне говорить. — И всё ради кого? Ради меня. Боятся, что меня убьют, — я говорю это, но на губах горькая улыбка, я не могу остановиться. — Они меня оберегают, а сами тонут в этом дерьме, будто это нормально. Света обнимает меня крепче, и её руки — как единственный якорь, не дающий окончательно утонуть. Я сжимаю её руку, как утопающий, уткнувшись лицом в её плечо, и наконец даю себе слабину. Плачу, не стесняясь, как ребёнок, которому впервые позволили выговориться. Слёзы льют ручьём, оставляя на её кофте влажные пятна, но Света и не думает отпускать. — И если я не убью Владимира, — тихо вырывается у меня, голос дрожит от отчаяния, — рано или поздно они умрут из-за меня. Из-за никчёмной меня, которая не знает, что ей делать… Слова повисают в воздухе, обволакивая нас тяжёлой, тягучей тишиной. Я ощущаю эту фразу, как ярмо на плечах, его вес давит мне на грудь, как будто бы даже воздух стало труднее вдыхать. Света молчит, и её руки чуть сильнее сжимают мои плечи, словно пытаются удержать меня на грани, не дать уйти в эту тёмную бездну, в которую я так уверенно смотрю. — Ты же понимаешь, что это не выход, — наконец, тихо говорит она, но в её голосе нет укора. В нём только беспокойство и боль за меня. — Это не ты должна решать, кто будет жить, а кто нет. Это не твоя ответственность — спасать их такими способами. Я поднимаю на неё глаза, наполненные слезами, и чувствую, как эта борьба раздирает меня изнутри. — Но это всё равно будет на мне, Свет. Я пыталась держаться, пыталась найти другой путь… но чем больше я пытаюсь уйти от этого, тем сильнее они затягивают меня обратно. Кислов, Егор, Гена — все они… Я не могу просто смотреть, как они гибнут из-за меня, — голос мой срывается, и я снова закрываю лицо руками, чувствуя, как накатывает волна беспомощности. Света тихонько, но решительно берёт меня за руки, убирая их от лица, чтобы я снова посмотрела ей в глаза. — Ты нужна им живая и сильная, а не потерянная и загнанная в угол. Они выбрали этот путь, но это не твой выбор. Ты — не орудие их защиты, понимаешь? Ты не обязана рисковать своей жизнью ради их ошибок. Я чувствую, как её слова пробивают плотную стену, которой я оградилась. В глубине души мне хочется верить, что она права, что есть выход, где я не потеряю ни себя, ни тех, кто мне дорог. Но сомнение и страх слишком глубоки, и я чувствую, что эта борьба ещё далеко не закончена. — Если я уйду, — прошептала я, — если просто уеду, спрячусь подальше от всего этого… Это поможет? Они оставят меня? Света смотрит на меня с горечью, её взгляд полон боли и грусти. — Единственный способ найти это — попробовать, — отвечает она мягко. — И если нужно, я буду рядом с тобой, мы будем вместе искать этот путь. — Нет, конечно, не оставят, — выдыхаю я, чувствуя, как внутри поднимается новая волна отчаяния. — Всё станет только хуже, ещё хуже… Боже, как же всё сложно! Почему после всего, что было, я не могу просто их бросить и жить, наконец, нормальную жизнь? Света смотрит на меня молча, но в её глазах читается понимание. Она знает, как я застряла между двумя мирами — тем спокойным, где обычная жизнь с простыми радостями, и этим мрачным, давящим, где каждый день на грани. И от этой борьбы мне становится только тяжелее. — Потому что ты их любишь, — тихо говорит она, словно осторожно подбирая каждое слово, чтобы не задеть ту рану, которую я открыла. — Даже если они лгут тебе, даже если втягивают во всё это… ты всё равно любишь их, потому что они часть тебя. Я закрываю глаза, надеясь, что её слова принесут хоть немного облегчения. Но вместо этого ощущаю, как внутри сжимается всё сильнее. Любовь, да… Это любовь, но разве она не должна была спасти меня? Вместо этого она держит меня на привязи, снова и снова возвращая в этот кошмар. — Но если это любовь, то почему она так больно? Почему она рушит меня, а не делает сильнее? — прошептала я, будто спрашиваю саму себя. — Почему я должна выбирать: остаться и умереть здесь или уйти и жить, но оставить их позади? Это… это просто невыносимо. Света мягко сжимает мою руку, давая понять, что она здесь, что она рядом и слышит всю боль, которую я больше не могу держать в себе. — Может, дело не в том, чтобы бросить их, а в том, чтобы отпустить, — говорит она едва слышно, будто сама не уверена в своих словах. — Отпустить ту часть себя, которая держит тебя на привязи к этому. Чтобы ты смогла найти себя… и путь, на котором нет ни лжи, ни страха. Где будешь только ты — настоящая. Её слова повисают в тишине, словно подтягивая меня к краю, где мне предстоит сделать выбор, к которому я так долго боялась подойти. Я заглянула ей в глаза — в этих глазах, которые всегда были для меня якорем, надеждой и тихой поддержкой. Глаза, которые умели светиться заботой даже в самые трудные моменты. — Думаешь, мне их надо бросить? — тихо спросила я, слабо улыбнувшись, но в её взгляде мелькнуло какое-то смятение, словно она не знала, что ответить. В воздухе повисла тишина, заполненная невыносимым ожиданием. Но прежде чем она успела что-то сказать, тишину пронзил резкий звонок телефона. Мы обе вздрогнули. Света быстро поднесла телефон к уху, и я уловила, как её лицо стало серьёзным. Она что-то коротко ответила, несколько раз кивнула, но, закончив разговор, лишь застыла, словно окаменев, с застывшим, почти пустым взглядом, устремлённым куда-то мимо меня. — Свет, всё в порядке? — спросила я, когда она, наконец, убрала телефон и медленно опустила руку. Света молчала, как будто старалась подобрать слова, которые могли бы объяснить то, что только что услышала. Но её губы шевельнулись почти беззвучно, будто каждое слово было для неё невыносимо тяжёлым: — У мамы… случился инсульт. Слова прозвучали, как глухой удар, повисли между нами, будто ломая воздух пополам. Я посмотрела на неё, стараясь уловить хоть какую-то надежду, но её лицо оставалось холодным, глаза пустыми и невидящими, словно она ушла куда-то далеко от меня. — Но всё же будет хорошо? — прошептала я, боясь услышать ответ. Она медленно повернулась ко мне, и в её глазах мелькнуло что-то беспомощное, разбитое, как тонкий лёд под давлением. Голос её стал едва слышным, почти безжизненным: — Она умерла. Эти слова прозвучали так тихо, что я, на мгновение, подумала, будто ослышалась. Казалось, сама комната стала холоднее, а тишина — плотнее, удушливее. Света замерла, как каменная статуя, её глаза остекленели, будто в один момент в них погас свет. Она потеряла свою тихую уверенность, свою силу, и передо мной стояла лишь тень той Светы, которую я знала. Мне хотелось обнять её, закрыть от боли, но я видела, что она словно бы сжалась, как птица, которую охватил мороз. В эту страшную минуту мне казалось, что мир вокруг нас как будто замер — ни звука, ни движения, только тишина, полная тревоги и несказанной боли. Я медленно подошла к Свете и обняла её, чувствуя, как она становится всё более холодной, как будто вся её энергия, все её надежды разом выветрились. — Я… я не знаю, что сказать, — выдавила я сквозь собственные слёзы, прижимая её к себе. — Мне так жаль… Света, не отстраняясь, тихо всхлипывала, её плечи дрожали, и я ощущала, как боль сжимает её сердце, а вместе с ней и моё. В такие моменты слова теряют смысл, и всё, что остаётся — это поддержка, простое человеческое тепло, которое может хоть немного смягчить горечь. — Как же так? — прошептала она, прерывисто дыша, и я чувствовала, как каждое её слово проникает в самое сердце. — Я даже не успела… я так много ей не сказала. Столько раз обещала, что всё будет хорошо, что я буду рядом. Я осторожно отстранилась, чтобы посмотреть ей в глаза. Они были полны слёз, отражая ту бездонную печаль, которая охватила её. Я пыталась представить, каково это — потерять родного человека, с которым у тебя остались несказанные слова, незавершённые дела. — Свет, я здесь, — сказала я, пытаясь вложить в голос всю свою поддержку. — Ты не одна, и мы пройдём через это вместе.