Часть 33

Я открываю глаза, и головная боль тут же оглушает, словно кто-то сжал виски холодными пальцами. Пульсация в черепе — медленная, тяжёлая, и кажется, что мысли словно прилипают к этому гудящему напряжению. Но никуда не деться: больничный закончился, и, хочешь не хочешь, нужно вставать на работу. Я осторожно поднимаюсь на локтях, и взгляд цепляется за знакомый хаос вокруг. С тех пор как я поругалась с Кисловым, прошла уже неделя. Комната застыла в том же беспорядке, будто время остановилось в момент, когда я, вымотанная и злая, захлопнула за ним дверь. Бутылки из-под вина остались так, как были, — полупустые, некоторые перекосились, а одна так и осталась с открытой пробкой, словно замерла, ожидая продолжения. Несколько смятых пачек от сигарет валяются в разных углах, некоторые с вытряхнутыми на пол окурками. Всё это — немые следы той ночи, разбросанные так, будто кто-то вывалил мусор прямо из сердца. На столе осталась его зажигалка — единственное, что напоминало о том, что он вообще здесь был. Я подхожу к ней, беру её в руки. Лёгкая, холодная, она будто звенит во мне чем-то горьким, и я ловлю себя на мысли, что давно пора было выкинуть её. Взгляд скользит по комнате — вокруг валяются записки, скомканные бумаги, листок с моим сумбурным текстом, который я так и не отправила ему. Я тогда даже не дочитала до конца, просто бросила. Окно закрыто, и воздух стоит, тягучий, пропитанный запахом старого вина и сигаретного дыма, как напоминает о каждом нервном выдохе и каждом глотке, сделанном после его ухода. Тяжело вздохнув, я ощущаю, как наваливается усталость. Всё это — тяжёлый груз на плечах, от которого давно пора избавиться. Этот хаос уже неделями тянет меня назад, а я держусь за него, будто он способен что-то объяснить или вернуть. Но вдруг накатывает другое чувство — ощущение, что пришло время положить конец этому беспорядку. Я перевожу взгляд на часы: до выхода на работу ещё четыре часа. На удивление, я проснулась намного раньше, чем планировала. Что ж, это, пожалуй, к лучшему. Времени хватит, чтобы убрать этот бардак, стереть все следы той ссоры, будто вычеркнуть из памяти все неотправленные письма и горькие слова. Пора навести порядок. Стараясь не обращать внимания на пульсирующую боль в висках, я начинаю с самого простого. Беру первую бутылку — её стекло приятно холодит пальцы, но отчётливый запах старого вина заставляет меня скривиться. С усилием выливаю остатки в раковину, и густая, кисловатая струя медленно исчезает в сливе. Так и с каждой — одна за другой, опустошаю их и складываю в пакеты. Ощущение, что вместе с ними уходит какая-то часть накопившейся тяжести, как будто по каплям смывается всё то, что держит меня в этом застое. Затем принимаюсь за пепельницу — в ней целая груда окурков, чёрных, с застывшими следами пепла, остывших дней назад. Каждый окурок — это моя усталость, нервозность, бессонные ночи. Я поддеваю один, другой — руками, торопливо, не обращая внимания на то, что пальцы пачкаются в пепле. Выбрасываю их, и воздух будто становится чуть легче. На очереди — разорванные записки, которые я бросила в порыве злости. Кусочки бумаги, на которых виднеются мои полузабытые слова, корявые строчки, порой неразборчивые от размазанных чернил. Собираю их в кучу, не читая, не вспоминая, просто скомкиваю и отправляю в мусорное ведро. Чувствую себя немного легче, когда понимаю, что от этих обрывков уже не осталось ничего, кроме легкой пыли. Когда я добралась до стола, взгляд упал на зажигалку Кислова. Она лежала там всё это время, как молчаливое напоминание, кусочек его присутствия в моей жизни, который я так и не решилась выбросить. На секунду я задерживаюсь, сжимаю её в ладони, ощущая прохладный металл, пытаясь понять, что с ней делать. Потом, будто преодолев невидимый барьер, не глядя бросаю её в пакет с остальным мусором. Осталась ещё одежда, разбросанная у кровати: моя кофта, его старая футболка, которая случайно затесалась среди моих вещей. Она пахнет им — знакомо, чуть терпко, с едва уловимой нотой его одеколона. Странно, что после недели этот запах всё ещё держится. Я стою, сжимая её в руках, и чувствую, как воспоминания снова поднимаются волной. На мгновение возникает соблазн оставить её — пусть бы осталась хоть эта малая часть, как иллюзия присутствия. Но что-то внутри меня словно взрывается — тёплое чувство тает, оставляя лишь усталость и пустоту. Эту футболку я и видела-то всего пару раз на нём, и, кажется, теперь она всё больше напоминает о тех ссорах, о последней неделе, когда я пыталась забыть, пыталась выбросить всё это из головы, как мусор, который мешает дышать. С усилием сминаю её и, не раздумывая, бросаю в пакет с мусором, туда же, где зажигалка, обрывки записок, пустые бутылки и старые пачки сигарет. Всё — пусть уйдёт. Хочу, чтобы этот хаос, эти остатки его присутствия больше не держали меня. Слышу, как ткань глухо падает на дно пакета, и ощущаю странное облегчение, будто в комнате стало больше воздуха. Больше ничего не напоминает о нём. Медленно, шаг за шагом, я очистила каждый угол, стёрла следы воспоминаний, которые мучили меня всю эту неделю. Вскоре комната снова приобретает привычный вид, и остатки той ночи исчезают, оставив лишь свежий воздух. Я открываю окно, впуская прохладу, и, наконец, выдыхаю. Окинув комнату напоследок, я краем глаза замечаю часы и замираю. Чёрт, времени почти не осталось! До выхода автобуса совсем немного, а теперь, когда Кислов больше не подбросит меня на своём мотоцикле, придётся спешить, как в старые времена. Хватаю сумку, оставляя куртку на вешалке — на улице сегодня тепло, куртка не нужна. Быстро выбегаю из квартиры, стуча каблуками по лестнице, и несусь к остановке через двор. Солнечные лучи мягко освещают асфальт, воздух прохладный, но совсем не холодный. Улыбнувшись себе, подбегаю к остановке как раз вовремя, чтобы вскочить в автобус, двери которого уже готовы закрыться. Я едва успеваю удержаться за поручень, и мои глаза сразу натыкаются на косые взгляды. В салоне, как обычно, полно бабушек, которые переглядываются, шепчутся, кивают в мою сторону с неодобрением, словно я не пассажир, а незваная гостья. Их бормотание едва слышно, но я ловлю несколько слов — про мою скорость, "молодёжь нынче вообще ни стыда, ни совести", и всё в таком духе. Смотрю на них, пытаясь не улыбнуться: всё возвращается на круги своя, и это даже приятно. Одна из бабушек, стоящая у окна, усердно разглядывает меня, поджав губы. Я усмехаюсь, ловлю её взгляд и перевожу его в окно, где дома и деревья плавно сменяют друг друга за стеклом. Весь этот автобусный ритуал, ворчливые взгляды и приглушённое шептание возвращают меня в ту рутину, которую я, пожалуй, даже успела немного забыть. Теперь всё снова привычно, знакомо, как будто я никуда и не уходила. Автобус плавно останавливается, двери открываются, и я спускаюсь на тротуар. Здесь, на набережной, воздух тёплый, свежий, с тонким солёным привкусом моря, который ощущается с каждым вдохом. Чуть морщит глаза от солнечных бликов на воде — волны мягко касаются берега, с ленивым шумом откатываясь обратно. На секунду останавливаюсь, чтобы затянуться сигаретой, чувствуя, как лёгкая горечь дыма смешивается с этим бодрящим морским воздухом. Медленно иду вдоль набережной, позволяя себе немного расслабиться перед началом смены. Шум города кажется здесь приглушённым, и от этого даже мысли становятся чуть легче, спокойнее. Впереди виднеется ресторан — белые стены, стеклянные двери. Сегодня мне снова предстоит натянуть улыбку, встречать гостей и обслуживать, будто в этом нет ничего сложного. Но сейчас, в эту минуту, когда до работы ещё несколько шагов, хочется просто идти, не спеша, с сигаретой в руках, слушая шум моря и чувствуя свободу, хотя бы короткую, пока не начнётся день. Сделав последнюю затяжку, тушу сигарету и бросаю окурок в урну. Вдохнув ещё раз полной грудью, направляюсь к ресторану, готовясь к новому дню. Захожу через чёрный вход, привычный, скрытый от глаз посетителей, и направляюсь на кухню. Здесь всё так же, как я помню: шум ножей, запахи специй и свежеиспечённого хлеба, стук кастрюль. Вижу дядю Толю стоящего у плиты, и сердце приятно сжимается от внезапного чувства дома. — Ну, вот и наш больничный вернулся! — улыбается он, поворачиваясь ко мне с привычной тёплой усмешкой. Его добродушное лицо, обветренное временем, кажется почти родным. — Как там твои рёбра? В порядке уже? — Лучше, дядь Толь, спасибо, — усмехаюсь, легко похлопывая себя по боку. — Скучала по вам тут, и по твоему фирменному блюду. — Ещё бы, — фыркает он, с нескрываемой заботой глядя на меня. — Ну ты смотри, аккуратнее. Ещё пару дней могла бы отдохнуть, а то только вернулась — и сразу на передовую. — Да куда там, соскучилась я по этому всему, — отвечаю, чувствуя, как на душе становится тепло. Доброе отношение Толи всегда придавало мне сил, даже в трудные моменты. — Не прям очень, конечно, но соскучилась. Толя усмехается, его глаза искрятся добротой. — Ладно, иди, переодевайся, — машет он рукой, будто прогоняет меня. — А то я тут совсем не справляюсь. Некому воровать мою еду, представляешь? Я смеюсь, представляя, как он метается по кухне, пытаясь одновременно готовить и следить за тем, чтобы его любимое пюре не сгорело. — Как так? Непорядок, нужно срочно исправить, — подхватываю я, налегая на шутливый тон. — Дядя Толя без меня не выживет! — Ну-ну, смотри, я тебе на ужин свой знаменитый салат оставлю, если не вернёшься в ближайшее время! — подшучивает он, вытаскивая из кастрюли ложку с тёплой едой и притягивая её к себе, будто собирается оставить её на потом. — Ты не посмеешь! — смеюсь в ответ, направляясь к раздевалке. Прохожу по коридору, который, кажется, за время моего отсутствия ничуть не изменился. Всё на своих местах: шумы, запахи, знакомые голоса, которые смешиваются в единый рабочий ритм. Но вдруг, остановившись у раздевалки, краем глаза замечаю, что дверь в кабинет Владимира Павловича приоткрыта. Оттуда доносится напряжённый разговор. Я собираюсь пройти дальше, но, услышав голос Кислова, невольно замираю. Стараюсь не дышать, чтобы услышать хотя бы обрывки фраз. Глубокий, спокойный голос Павловича, в котором звучит строгость, и тихий, но раздражённый голос Кислова, словно бы на грани взрыва. — Да не ори ты! — зло сказал Владимир Павлович, его голос прорезал тишину коридора. — Ты хоть понимаешь, о чём сейчас говоришь? Понимаешь, какие последствия будут? Забыл, почему ты здесь оказался, что ли? — Нет, не забыл, — сухо ответил Кислов, и в его голосе звучало упрямство, едва сдерживаемое раздражение. — Но отгребаю последствия уже. Хватит с меня. Я отработал на тебя сполна, а теперь ухожу. Пауза, во время которой, кажется, сгустился воздух в коридоре. Даже со стороны было ясно, что этот разговор давний, что напряжение между ними копилось не один день. — Да, отработал, — прошипел Владимир Павлович, — и хорошо за эту работу получил, хотя я мог не платить тебе ни копейки! — Пару тысяч? — резко бросил Кислов. — Это ты называешь хорошей оплатой за такую работу? В кабинете снова повисла пауза, и я затаила дыхание, прислушиваясь. Голос Владимира Павловича стал более колким и глухим, будто он говорил, стиснув зубы. — А тебе напомнить, как я твою задницу спас? — его голос сочился угрозой. — Как спас твоих дружков? Если бы не я, ты бы уже гнил в тюрьме, а твоя… Я отшатнулась, осознав, что невольно подслушиваю нечто гораздо большее, чем личная ссора. Кислов и Владимир Павлович стояли на краю чего-то, что изменит всё. — Подслушивать нехорошо, тебя мама не учила? — вдруг раздалось прямо у моего уха. Я в испуге чуть не вскрикнула, но вовремя прикусила язык. Повернувшись, увидела Сергея — он стоял совсем рядом, привычно улыбаясь своей ленивой, самодовольной улыбкой. — Ты совсем дурак?! — прошипела я, пытаясь прийти в себя после неожиданного испуга. — Я что, напугал зайку? — усмехнулся он, сделав вид, будто искренне удивлён. Глаза его сверкнули, и было видно, что он развлекается от всей души. — Да у меня чуть инфаркт не случился, идиот! — прошептала я, еле сдерживая раздражение. — Ну-ну, не надо так, — сделал он вид, будто сочувствует. — Ты ведь только из больницы, нечего тебе вновь туда возвращаться. — Ты что здесь вообще забыл? — спросила я, скрестив руки на груди. — Я? Я к отцу зашёл, — сказал он небрежно, делая вид, будто не замечает моего раздражения. — А вот что ты здесь делаешь, мне бы хотелось узнать. — Шла в раздевалку, — ответила я с нажимом. — Ммм… — протянул он, качнув головой и глядя на меня с откровенным весельем. — Только, смотрю, не дошла. Похоже, шнурок развязался по пути, и ты решила тут присесть, ненароком подслушивая разговор, да? Я с вызовом посмотрела на него, чувствуя, как сердце продолжает колотиться после всего, что услышала и теперь еще и от его наглости. — Нет, не угадал, — отрезала я, сжав зубы, отчётливо понимая, что он прекрасно всё понял. — И много услышала? — Сергей, словно играючи, наклонил голову, прищурившись. — Я не подслушивала, — отрезала я, бросив на него раздражённый взгляд. — Ясно, — он усмехнулся, будто сделал для себя вывод. — Ничего интересного, значит. А хочешь, я расскажу, о чём таком занятном они там болтают? — Нет, не хочу, — парировала я. — Не нуждаюсь в информации о Кислове. — Да? А чего так? Поругались, что ли? — Сергей ухмыльнулся ещё шире, явно понимая, что задел меня за живое. — Сергей, не прикидывайся дураком, — прошипела я, чувствуя, как внутри поднимается злость. — Меня уже порядком достала твоя игра, чьи правила я никак не могу понять. Ты уже рассказал мне правду о Кислове и моём брате, и на этом всё. Чего ещё ты хочешь? — Ну, как насчёт узнать, почему они, да и не только они, всё это делают? — он говорил с таким видом, словно пытался продать мне какую-то небывальщину. — Кислов как раз об этом с моим отцом разговаривает. — Ну и какая же причина? — с недоверием спросила я, ощущая, как внутренне напряглась. У Сергея был способ влезть под кожу и заставить прислушаться к его словам, как бы мне этого ни хотелось. — Ну для начала давай отойдём, — Сергей кивнул в сторону чёрного выхода. — Чтобы нас вдруг не услышали. Он неспешно двинулся к двери, и я, недовольно поджав губы, пошла за ним. Внутри всё бурлило — любопытство бороло. Мы вышли через чёрный выход, и Сергей остановился, облокотившись на кирпичную стену. Он достал сигарету, закурил, глядя на меня с привычной полуулыбкой, как будто проверял моё терпение. — Ну? — сказала я, скрестив руки на груди, чувствуя, как внутри нарастает раздражение. — Так что за великая тайна? Сергей затянулся, выпуская дым медленно, словно наслаждаясь тем, как я завожусь. — Всё просто, — наконец проговорил он, слегка изменив тон. — Эти люди играют в слишком большую игру. Они думают, что могут держать всё под контролем, но… — он махнул рукой, — всё это так легко рушится. — И что, значит, Кислов и твой отец в этом как-то замешаны? — спросила я с насмешкой, всё ещё сомневаясь, что его рассказ — не очередная манипуляция. Сергей слегка усмехнулся, заметив мои сомнения. — Замешаны? Ты бы видела, как. Кислов тут отнюдь не последний игрок. Это тебе не просто ресторан, знаешь ли, — его глаза на мгновение потемнели, взгляд стал серьёзным, почти пугающим. — И если ты думаешь, что всё, что я тебе рассказал, было просто так… подумай ещё раз. Есть вещи, которые лучше знать заранее. Я почувствовала, как внутри холодеет, но постаралась скрыть это, глядя на него с вызовом. — Зачем мне это знать? — спросила я, стараясь держать голос ровным. — Потому что Кислов, твой брат … и мент с певцом эти тоже... все они уже сделали свой выбор. А тебя это касается больше, чем ты думаешь. — А Боря с Егором тут при чем вообще? — нахмурилась я, пытаясь понять, что Сергей имеет в виду. Он бросил на меня хитрый взгляд, будто давно ждал этого вопроса. — Ну, скажем так, они далеко не случайно здесь оказались, — сказал он, снова затягиваясь. — И что, они теперь соучастники какой-то "большой игры"? — саркастично произнесла я, скрестив руки. — Ты вообще себя слышишь, Сергей? — Послушай, — он сделал шаг ближе, его голос стал тише, серьезнее, почти предостерегающим. — Это не просто работа или дружба. Эти люди завязаны так, что одного человека хватит, чтобы всё посыпалось, если он выйдет из игры. — Сергей, хватит нести какой-то бред, — вскипела я. — Скажи прямо, что происходит. — Какая же ты невыносимая! — закатил он глаза. — Ладно, говорю всё прямо, чтобы твой маленький мозг всё понял. Всё это началось ещё когда ты попала в детдом. Ты ведь помнишь, какую интересную игру затеяли тогда парни? Благородная игра в дуэли. Только от этой игры гибли люди, и их тела находили. Шло большое расследование, отец твоего дорогого Бори и мэр города всячески пытались скрыть любые факты причастности парней, но какой-то майор из Москвы рылся очень сильно. Я почувствовала, как меня охватывает тревога. — И мой отец решил предложить им помощь взамен на некоторые услуги по грязной работе, что он не мог делать сам, ибо же... убийства. Они, конечно же, отказались, лучше ведь сесть в тюрьму или сбежать, чем таким заниматься. Но тут внезапно вскрывается небольшой факт: их дорогая подружка из детдома страдает от травли других детей. Пока они балуются, остаются лишь синяки и небольшие шрамы, но в следующий момент может случиться всё что угодно, правда? Я пыталась осмыслить его слова, но в голове всё перемешалось. — И именно из-за тебя все трое соглашаются, — продолжал Сергей, и его голос стал почти холодным. — Ну а затем и четвертый, твой брат, что чуть ли не сразу вернулся в город, узнав, что ты в детдоме. — Я ничего не понимаю, — перебила я, пытаясь вникнуть в суть. — Всё просто, — он наклонился ближе, его лицо стало серьезным. — Твои дорогие Генка и Ванечка делают почти всю грязную работу, Боречка иногда им помогает и заметает все следы, ну а Егорушка становится звездой, отвлекая всех своими концертами и распространяя наркоту среди фанатов. И всё бы ничего, они соглашаются чуть ли не на рабство ради тебя, но есть ещё одно условие: они не могут иметь никакого контакта с тобой. Ни видеться, ни созваниваться, ни списываться, чтобы никто не испортил этот славный механизм, что позволяет моему отцу делать свои грязные дела. Я, сжимая кулаки, слушала его. Это было похоже на безумный фильм, но реальность, казалось, ещё более жестока. — Только вот Кислов нагло нарушил это правило, начав встречаться с тобой. Ему удалось замять это с моим отцом, он стал выполнять больше грязной работы и работать в ресторане, чтобы быть всегда под присмотром. И только и тут всё пошло не по плану. Ты обо всём узнала и решила с ним порвать, а он, похоже, реально решил измениться ради тебя, и прямо сейчас уходит с работы. Меня обдало холодом, когда я осознала всю серьёзность ситуации. Я чувствовала, как всё это постепенно затягивает меня в водоворот событий, из которого не будет выхода. — Только не думаю, что у него это выйдет, разве что мертвым. — Мертвым? — спросила я, мой голос дрожал от испуга, не веря своим ушам. Эта простая идея не могла укладываться в моей голове. — Ну да, а ты что думала? Если ты начинаешь играть с огнем, то либо обожжешься, либо сгоришь. Другого не дано, — произнес Сергей, его голос звучал спокойно, даже слишком спокойно, как будто он говорил о погоде. Меня охватила паника, и я почувствовала, как по спине пробегает холодок. — Нет, нет, нет, так не должно быть! — вырвалось у меня, и я невольно сжала кулаки. Внутри меня поднималась буря, и все эти мысли о насилии, о смерти, о том, что я должна была делать, вызывали у меня рвоту. — Ну, есть у меня один вариант, — прошептал Сергей, его выражение лица стало серьезным, глаза сузились. Он знал, что говорит что-то важное, но мне не хотелось это слышать. — Что за вариант? — спросила я, стараясь угадать, к чему он клонит. — Ты же хочешь, чтобы парни прекратили всем этим заниматься, правильно? Но произойдет это лишь в двух случаях: либо они умрут, либо сядут. Как я сказал, другого не дано... Не дано, пока жив мой отец. — Он сделал паузу, позволяя мне переварить его слова, а потом добавил: — Ты ведь не хочешь, чтобы они продолжали это делать ради тебя? Я прищурилась, моё сердце колотилось в груди, словно пыталось вырваться наружу. Слова Сергея звучали как приговор, который не оставлял мне шансов на спасение. — На что ты намекаешь? — спросила я, мой голос стал жестче. Я знала, что не хочу слышать ответ, но не могла остановиться. — Я не намекаю, говорю прямо, — он наклонился ближе, его лицо стало серьезным, а в глазах появилась решимость. — Пока жив мой отец, твои любимые друзья будут в плену ради тебя, не забывай. Словно в этот момент в моем сознании вспыхнула яркая лампочка. Я почувствовала, как мир вокруг меня стал холодным и пустым. Это было как кошмар, из которого невозможно проснуться. — И что ты предлагаешь? — спросила я, пытаясь собрать мысли в единое целое. — Убей его, — произнес Сергей, и его голос звучал так, будто это было что-то само собой разумеющееся. Я сделала шаг назад, как будто между нами возникла бездна. Мои мысли закружились в хаосе. — Чего? — моё сердце забилось быстрее. Я не могла поверить в то, что он предлагает. Это было невозможно! — Убей его, — повторил Сергей, и на его лице появилась тень усмешки, словно он ждал, что я соглашусь. — Ты с ума сошел? — воскликнула я, не в силах сдержать эмоции. Мой разум не мог принять такой вариант, это было вне пределов допустимого. — Он же твой отец! Как ты можешь вообще говорить об этом? — Да не отец он мне, — отрезал Сергей, его лицо искажалось ненавистью. — И мне совершенно плевать на него. Главное, чтобы он умер, и я получил его завещание. Я остановилась, моя голова закружилась от неожиданности. — Стоп... стоп, стоп, стоп. То есть ты всё время вел эту странную игру, чтобы получить наследство? — спросила я, пытаясь осознать, что происходит. — Именно так, — подтвердил он, его голос звучал так, будто он открывал мне какую-то великую тайну. — И мне нужно, чтобы ты его убила. — Но если тебе так нужно наследство, почему сам не убьёшь? — спросила я, чувствуя, как мои нервы натягиваются до предела. — Это рискованно, — ответил он, снова делая шаг ко мне, его взгляд становился всё более настойчивым. — Если это так рискованно, почему я должна это делать? — не унималась я, находясь на грани. — Тебе ведь важны эти парни? — сказал он, прищурив глаза, как будто его аргумент должен был остановить меня. — Да, важны, но я не могу просто так убить человека! — воскликнула я, не понимая, как я оказалась в такой ситуации. — Это безумие! — Безумие? — повторил Сергей, и в его голосе прозвучала насмешка. — Ты не понимаешь, что в этом мире просто так ничего не дается? Если ты не сделаешь этого, ты потеряешь их всех. Это не игра, это реальная жизнь, где ставки высоки. Ты должна решать. Мои мысли метались, словно волны на бурном море. Я чувствовала, как страх и ненависть смешиваются внутри меня, вызывая бурю. Убить человека? Я никогда бы не подумала, что окажусь в такой ситуации. Но на кону стояли жизни моих друзей. Я должна была что-то решить, но какой ценой? — И как это сделать? — спросила я, мой голос дрожал, но я знала, что не могу отступить. Я была в этой игре, и, похоже, у меня не было другого выбора.