Глава 8: Украденное детство

***

Токио район Гиндза: 3:50

      В тесной утробе лифта мы застыли шестеро, сломленные, измученные, пропитанные чужой кровью — лишь только Стрекоза оставался относительно чист несмотря на перевязанную руку. Он съежился, жалкий, растрепанный, словно выброшенный на берег после бури. Тишина давила на перепонки, тяжелая, как надгробная плита. Ран и Риндо оценивающе ощупывали взглядами Стрекозу, а Майки, с отрешенным видом, уставился в пол, словно надеясь отыскать там ответы на мучившие его вопросы. Санзу же, как всегда, метал ледяные молнии из своих голубых глаз, поочередно прожигая ими то меня, то беднягу Стрекозу.       — Да вы меня точно в могилу свести хотите, — прохрипел Стрекоза, когда табло лифта высветило 37 этаж и продолжило неумолимо ползти вверх. — 50-й этаж, серьезно? Нельзя было где-нибудь пониже?       — Можем отправить тебя в подвал, на экскурсию в пыточную, — надменно хмыкнул Санзу.       — Только не говори, что он еще и высоты боится.       — Он боится всего, — закатила я глаза, услышав тихое бормотание Стрекозы: «Неправда, не всего».       — Великий Призрак, всемогущий хакер, и боится высоты и крови… М-да, — протянул Ран, задумчиво крутя в руках зажигалку.       — Да хватит уже, а, — обиженно огрызнулся Стрекоза. — Я не боец, я просто задрот, вот и все. Боже, как же страшно… — Сменяющиеся цифры пугали его сильнее, чем, казалось, вся эта безумная ситуация. — И вообще, ты уверена, что мы в безопасности? Мы, черт побери, вшивом отеле, в самом центре Гиндзы! Офигенная прятка, просто зашибись! Инагава-кай нас точно здесь не найдут!       — Прекрати ныть, все равно тебе сейчас некуда деваться. Ты ранен, твой приют спалили, а на новый нужно время.       — Да, но я подумываю насчет старого…              — Сначала раны, потом все остальное, — отрезала я, и лифт звякнул, открывая двери. Словно уставшие призраки, мы проковыляли по коридору, пересели в другой лифт и, наконец, оказались в квартире Майки. Ран и Риндо, как полноправные хозяева, тут же залезли в шкаф и достали бутылку виски и лед. Санзу, с отсутствующим видом, уселся на барный стул у кухонного острова, подперев тяжелую голову рукой. Майки остался стоять у стены, лишь слегка облокотившись на нее. Усадив Стрекозу на соседний стул, я принялась снимать с него футболку, точнее, разрезать ее.       — И вот мы вытащили твою задницу из огня, а благодарности — ноль? — Ран поставил стакан возле него и протянул такой же мне. Я принялась разбинтовывать пулевое ранение на плече Стрекозы, осматривая рану — зрелище не из приятных.       — Ну что там? Я умру? — О, боже… Я тяжело выдохнула и закатила глаза.       — Не дождешься, — фыркнула я, доставая из рюкзака все необходимое. Спирт, бинты… хорошо что нитки с иголкой едва поместились, мой рюкзак и так рвется сбежать от меня.       — Вы меня вытащили, потому что я вам нужен, — буркнул Стрекоза, отводя взгляд.       — Пей, иначе будет больно, — я сунула ему в руки стакан и сделала большой глоток из своего. Майки спокойно наблюдал и слушал. Он вообще не был особо разговорчив, но не со мной, наедине. Удивительно, даже как-то…       — Ты что-то разыскал важное?       — Можно и так сказать… Аааай! — тут же проорал Стрекоза, когда я начала протирать спиртом его пулевое ранение. Боль пронзила его, как раскалённый нож, и в его глазах мелькнула такая мука, что сердце сжалось от жалости. Ну ладно все-таки мне его чуть чуть жалко. — Эй, больно! Всё, не надо, не трогай меня, заживёт само!       — Сиди смирно, — строго, но с ноткой заботы ответила я.       — Эй, ну само затянется, правда! Харэ, ай, блять! — Я стукнула его по ноге, и он заскулил, как раненый зверь, полный отчаяния. — Да скажите этой мазохистке что-нибудь! Где типо мужской солидарности, парни?! Блять! — Он отнекивался, вырывался, ойкал, вызывая смешки у Риндо и Санзу. Ран был в нокауте от этого представления, а лёгкая улыбка Майки настораживала — она скрывала что-то тёмное, глубокое. — Изверги! Изверги вы все!       — Я тебя щас привяжу к столу, — пригрозила я, Стрекоза снова что-то пробурчал под нос, осушил стакан виски залпом и попросил налить ещё. Ран, понимая его муки, обновил стакан.       — В общем, пока ай, ай… Ты по-нежнее умеешь быть?       — Нет, не умею. Продолжай, что накопал, — я кинула взгляд на рану: так, вроде промыла, осталось зашить.       — В общем, перед тем как взорвался корабль, я смог пробиться в их базу данных. Точнее, скользнул на короткое время прямо в комп Араки, — я кинула взгляд на Майки; он наблюдал, как я вытаскиваю нитки и иголку, а Стрекоза пока был сосредоточен на рассказе, забыв о боли на миг. — Проще говоря, выяснить, где Араки, не удалось, но на кое-что бросилось в глаза. Это что, блять, нитки?! — Его глаза стали как пять копеек, полные ужаса и неверия. — Ты блять что, вышивкой блять начала заниматься?! Крестики будешь делать?       — Да хоть петельки, тебе нужно зашить рану, — фыркнула я, вставляя в медицинскую иголку крючок и нить.       — Не, не, не, я пас! Не надо! Слушай, ты обработала сначала, да и дело с концом. Ненормальная, ты явно подалась в мазохисты!       — Лия права, там нужно зашивать, — пожал плечами Риндо, ухмыляясь; его явно забавлял Стрекоза, но в глазах мелькнуло сочувствие к этому бедолаге.       — Не надо мне ничего зашивать! Остановись, мелкая, я ж слабенький, я умру! — Его голос дрожал от страха.       — От зашивания ещё никто не умирал. Я попрошу, чтобы тебя связали сейчас, — я грозно сложила руки крестом на груди, — Стрекоза, не беси, иначе ещё дырок в тебе понаделаю.       — Ты не женщина, а монстр! — взвыл он и тут же глотнул стакан виски, осушил полностью. Остался сидеть на месте, смирившись с неизбежным. Я подошла к нему и, пожалуй, начну спереди. Уселась на стул рядом и развернула к себе. — Нет, ну правда, парни? Мужская солидарность, а я подсоблю — деньги насчёт, банк взломаю, да хоть что!       — Лучше продолжи рассказ, — холодно кинул Майки и взял бокал с виски, делая глоток.       — Ах да, Араки… — вспомнил Стрекоза, и я проткнула его кожу. Тот завыл и стукнул здоровой рукой по столу. — Блять! — Риндо прыснул со смеху, до этого бедный старался выдержать. — Да за что ж ты меня так ненавидишь? — Он шипел и скулил, продолжая говорить дальше, его голос полон муки, но и решимости. — В общем, там было кучу папок, хотел что-нибудь накопать на него, сдать полиции. Но бессмысленно полиции сдавать — они у них под ногами. В документах проскочило… Долго ещё? — шипит он, когда я почти закончила спереди зашивать пулевое. — Проще говоря, на полицию не полагаться, хотя это было очевидно. В общем, ай, ай… — Он попытался отодвинуться, но я опять стукнула того по ноге. — Монстр! В общем, одна папка кинулась мне на глаза. Хотел зайти туда, но там столько кодов, что пиздец. Я думал, у меня глаза к верху полетят. Что бы то ни было, там что-то важное… — Я наконец закончила и отрезала нить специальными ножницами. Стрекоза выдохнул с облегчением, но я перешла теперь к ране позади, и тот снова сделал глоток виски. — Да блять… — проныл он. И тут же зашипел, когда острая иголка пронзила его кожу. Зашивать я, конечно, не мастер и точно не хирург — не идеально, но лучше, чем ничего.       — Не дёргайся, — фыркнула я, стараясь удержать его на месте, но пальцы предательски дрожали от напряжения.       — В общем, не удалось взломать ту папку, но раз она так тщательно спрятана, значит, там что-то по-настоящему важное — то, что могло бы перевернуть нашу игру с ног на голову. Мы как-нибудь разыграли бы это, — развёл он руками, а потом добавил: — Ах да, папка была странно подписана — что-то вроде «Проект 'Moth-1175'». Рука моя скользнула, и, кажется, случайно я затянула нитку слишком туго, стягивая кожу Стрекозы. Сердце ухнуло куда-то в пятки, а в висках глухо забарабанило, устраивая дикую головную боль.       — Блять!!! — проорал Стрекоза, его голос сорвался на хрип боли. Его голова шлёпнулась на стол, и он захныкал от боли, словно герой трагедии,       — Прости, прости, я случайно! — вырвалось у меня, но от ребят, и особенно от Майки, это не ускользнуло. Я заметила их подозрительные взгляды — острые, как лезвия, пронизывающие душу.       — Ты знаешь, что в той папке? — тихо проговорил Майки, видя, как моя рука дрогнула, а хныкающий Стрекоза уже, кажется, напился и лишь пускал проклятья в мою сторону, как истинный джентльмен.       — Нет, — выдавила я, чувствуя, как тело покрывают мурашки, будто сама смерть дышит мне в затылок, холодная и неумолимая, сжимая сердце ледяными пальцами.       — Ты бы не дёрнулась, — заметил Риндо, его слова повисли в воздухе, как приговор.       — Это… — я сжала губы, понимая, что выкрутиться не удастся. Боль в груди нарастала, душная, невыносимая.       — Кажется, я понял, о чём ты, — резко проговорил Стрекоза, и его глаза округлились от ужаса. — Только не говори, что они… Нет, это же бред… — Я сжала его здоровое плечо, намекая, чтобы он замолчал, и тот застыл, больно зашипев, как паровой котёл на последнем издыхании.       — Вы, блять, издеваетесь?! — Санзу подскочил с места, его ярость была как буря, готовая всё разметать. — Что вы скрываете, вы оба! Как, блять, вам доверять, если вы ничего не говорите? Очевидно, что вы знаете! — Я прикусила губу, ощущая на ней металлический привкус крови — вкус страха и вины, что жгли изнутри.       — Первый раз поддержу Санзу, — закатил глаза Ран.       — Хватит, — сказал Майки, и его холодный взгляд скользнул по мне и по Стрекозе, проникая в самую душу, заставляя сердце сжиматься от ужаса. — Что за проект?       — Это не связано… ммм, ни с чем таким, — тихо проговорила я, голос дрожал, как лист на ветру. — Какая разница?       — У нас был уговор, — Майки резко подошёл ко мне, и в нос ударил запах металла вперемешку с горьким шоколадом — аромат, что будил в душе бурю противоречий. — Я отменю нашу сделку сейчас же, если не обьяснишься. — Его глаза горели холодом, в них не было ничего человеческого, казалось, это и есть его «чёрный импульс»? Нет, он говорил, что когда его поглощает, он не контролирует себя, а сейчас он был в полном сознании, но эта тьма… она жила в нём.       — Так успокоимся, давайте, — вмешался Стрекоза, его голос был хриплым от усталости — это не связано ни с Бонтэном, ни с нами. Да и дело-то такое, что… — Он закусил губу. — О боже, это даже не объяснить. — Подумал Стрекоза, и я видела в его глазах ту же муку: не ну правда, мы даже если и хотели кратко объяснить, то это сложно. Я смотрела в его глаза, дрожащей рукой коснулась ножниц и сглотнула ком в горле.       — Это один эксперимент над людьми, — тихо выговорила я, точнее, над «детьми», хотела поправить себя, но промолчала, слова застряли, как шипы в сердце. Я понимала, что нужно рассказать. В голове роились мысли, словно пчёлы, заполняя всё жужжанием и гулом — хаосом боли и ужаса. Они опять будут похищать детей спустя 18 лет? Нет, не может быть… Они не могут. Это же… Господи! Они будут вдалбливать свои правила, законы, то, что они — семья, заставлять драться, убивать, обучать, пытать… И никакой жалости там не будет. Нет, невозможно. Это невозможно. Сердце разрывалось от боли к тем невинным душам, от воспоминаний о страданиях, что жгли, как огонь.       — Лия? — Стрекоза коснулся плеча, вырывая меня из омутa мыслей. Хотелось взреветь, как раненый зверь. Я почувствовала касание на запястье — Майки сжал пульс, его пальцы были тёплыми, но хватка — как кандалы. Голова кружилась, вкус металла встал во рту, такой отчётливый, но я должна была сосредоточиться. Майки слышал, как бьются вены на моём запястье — ритм страха и вины, — и нежно разжал хватку.       — Обговорим на собрании? — всё, что выдавила я. — Завтра. — Я отвернулась и сделала последний шов на Стрекозе, нежно заклеивая рану большим пластырем.       — Тогда сбор в три, — кинул он ребятам, и те пожали плечами, начали медленно ретироваться из квартиры к лифту, их шаги эхом отзывались в моей душе. — Идём, Стрекоза, имя хоть скажешь?       — Куда идём? — он тяжко встал с места, морщась от боли. — А имя никому не говорю, просто Стрекоза.       — Тут свободных кроватей нет, так что перекантуешься на 30-м этаже, там есть свободный номер, — сказал Ран, его тон смягчился.       — Ох, спасибо, а то я с ума схожу от этой высоты, — Санзу прожег меня взглядом, полным обиды и ярости, и задел плечом специально, покидая квартиру Майки, оставляя после себя шлейф напряжения.       Тишина обрушилась на нас, словно погребальная плита. Майки, сжав в руке стакан, плеснул туда виски и, будто неся неподъемную ношу, поплелся к дивану. Мои глаза впились в его спину, пытаясь прочесть там ответы.       — Твой пульс сорвался вскачь. Я не знаю, что это за проект «Moth-1175», но ты… ты знаешь слишком много.       — Слишком, — выдохнула я, и горечь, как ядовитый дым, заполнила все вокруг. Пепел, табак, кровь, грязь… Все смешалось, словно в адском котле, и живот болезненно скрутило от подкатившей тошноты.       — У тебя есть время, чтобы собраться с силами перед объяснением. Я буду ждать. Но у тебя всегда есть выбор, Лия. Ты можешь просто уйти. Я не стану тебя удерживать.       — Вот так просто?       — Вот так просто, — повторил он, ощущаю, как эта фраза обжигает горло. Он коснулся шеи, разминая татуировку «ханафуда», и хруст суставов прозвучал зловеще в этой тишине. Он сидел, устремив взгляд на восходящее солнце, на то, как оно алчными мазками кроваво-алого окрашивает небо. Слишком ядовито, слишком жадно оно пожирало остатки ночи. Этот багровый рассвет был одновременно прекрасен и пугающе опасен.       — Не поверю, что ты просто отпустишь меня.       — Почему ты так думаешь?       — Значит, ты достиг своей цели? Планы на меня? Все кончено? Больше нет сделки?       — Я сказал, что отпущу тебя, — он откинул голову на спинку дивана, и в его глазах мелькнул недобрый огонек. — Но я не говорил, что навсегда. — Уголки его губ тронула хищная усмешка. В этих каплях крови, запекшихся на пепельных волосах и лице, он казался демоном, вырвавшимся из преисподней. Но в то же время… в нем было столько болезненной хрупкости, словно он был падшим ангелом или призраком, навеки заблудшим в собственной тьме.       — Душ не примешь?       — Иди первая, — бросил Майки, и я, не говоря ни слова, направилась в ванную. Как ни крути, квартира огромная, а ванная всего одна. Что за черт? Видимо, Майки никого сюда не водит. Это было видно хотя бы по тому, что здесь не было даже запасной тарелки… всего одна кружка, один набор вилок и ложек. Будто ему нравится это одиночество. Так какого хрена я здесь делаю? Он думает, если я уйду, то он сможет меня найти? Наглый, самоуверенный идиот! Я фыркнула и включила воду. Теплые струи смывали кровь, одежду я закинула в стирку. Надо будет выйти в магазин и купить хоть что-то, а то носить его вещи, конечно, удобно, но… Голова гудела, и я тяжело сглотнула ком в горле. Проект… он решил его продолжить? Неужели повторится все то, что было со мной? Почему я не знала об этом раньше? Никто лично не рассказывал… Я лишь краем уха слышала обрывки фраз Рёхея и Араки. Когда я прямо спросила Кобаяши, он отмахнулся:       «Тебя посвятят в это, когда ты официально вступишь в якудзу и тебе исполнится 25, а пока не забивай голову ерундой.»       После вступления я действительно узнала о проекте, но не потому, что мне кто-то рассказал. Я сама выкопала информацию, нагло лазая в архивах поместья Савады. Черт! И как все это объяснить Майки и остальным? Одна мысль об этом заставляла меня дрожать всем телом. Тяжело выдохнув, я направилась к выходу. Майки… что ж ты ковыряешься в моей душе, словно заноза… Иногда мне хочется задушить тебя собственными руками. Хотя я сама не лучше. Сама сдала себя, хоть и не хотела этого. Нужно просто собраться с мыслями!

***

      Мы сидели в огромной комнате для собраний, и среди новых лиц, восседавших слева от Майки, выделялся Какучо — шрамированный парень с мутным, потухшим взглядом. Видимо, его только-только выписали из больницы. Но выглядел он не лучше Стрекозы, который благородно устроился справа от меня: повязка на руке поддерживала его израненное тело, а в глазах таилась глубокая, невысказанная боль. Мы все словно на похоронах — как и в прошлый раз, — уже две или три минуты молчали в гнетущей тишине. Лишь Стрекоза невольно дёргал ногой, и от этого меня жутко бесило, невыносимо бесило! Я пнула его под столом, и он болезненно вздрогнул, сжав губы от внезапной вспышки боли.       — Не ну правда, у кого-то похороны, — пробормотал Стрекоза, стараясь разрядить воздух.       — Я каждый раз так говорю, — лениво кивнул Ран, потягивая виски из бокала, его голос звучал устало.       — Хватит, я тебе ногу прострелю, — огрызнулась я.       — В моей крови нет дозы энергетика, уж простите, никто меня не выпустил за баночкой! — вместо нервного подёргивания ногой он принялся отбивать ритм пальцами по столу, будто дирижирует симфонией хаоса. Пиздец. Я и так вся на нервах, а этот «герой» ещё их добросовестно мотает, как флаг на ветру. Чёртов наркоман, зависимый от энергетиков, — иронично ухмыляюсь про себя. Какучо сидел с перебинтованной ногой и рукой, и было видно, как ему тяжело — он морщился от боли, пытаясь удержать себя в седле. Кто его вообще из больницы выписал? Ненормальный. Он выглядел хуже привидения, бледный, сломленный. А напротив меня Майки устроился с мешками под глазами не хуже — пара уставших сов, готовых вот-вот клюнуть. Идеальная компания для апокалипсиса, браво.       — И так, что мы выяснили? — подал голос Риндо, его тон был твёрдым.       — На меня не смотрите, я выяснил всё, что мог, поплатившись пулей в плечо! Это моё первое пулевое вообще-то.       — С крещением, — хлопнула я его по незадетому плечу.       — Спасибо, очень мило с твоей стороны, — Стрекоза снова начал дёргать ногой, и я сжала переносицу, пытаясь удержать утекающие мысли, борясь с волной отчаяния, что накатывала на меня.       — Ладно, задам вопрос прямо: что такое проект «Moth-1175»? — подал голос Санзу, его слова резанули воздух. — Выкладывайте, иначе мы расторгнем сделку.       — Эй-эй, у меня никакой сделки с вами нет, — поднял Стрекоза здоровую руку вверх в знак капитуляции, его взгляд метнулся ко мне. — Я в этом проекте лишь отрывки знаю по рассказам. — Он бросил взгляд на меня, и я прикусила внутреннюю щеку, чувствуя, как комок в горле растёт. — К тому же это мерзко, всё так мерзко, — фыркнул он, голос дрожал от отвращения и скрытой ярости. — Мне начинать или сама?       Я махнула рукой — пусть он начинает, а я подхвачу на лету, добавлю или отвечу на вопросы, — потому что одна не выдержу эту тяжесть, эту бездонную пропасть воспоминаний.       — Ладно, проект этот — что-то типа секретного, — пожал плечами Стрекоза, его слова повисли тяжёлым облаком. — Савада крадёт детей из семей.       — В смысле крадёт? — эхом отозвался кто-то, и в голосе сквозил ужас.       — Ну, в том-то и смысл: убивает родителей ребёнка — пшик, и их нет, — а детей… куда? Верно, в детдом. Но этот сученыш их тут же подхватывает, живо оформляет документы на отцовство. Видели же, он очень любит детей. И грабастает себе.       — На хрена ему дети? — морщится Санзу, его лицо исказилось от смеси гнева.       — Вырастить таких, как она? — он указал на меня, и я поморщилась, словно проглотила кислый лимон, чувствуя, как внутри всё сжимается от стыда и боли.       — Нахрена? — повторил Ран тот же вопрос, его глаза потемнели.       — О Господи, из тебя дерьмовый рассказчик, — вздохнула я, но в голосе не было злости — только усталость от ноши, что давила на меня.       — Сама бы и рассказала, — фыркнул он и замолчал, опустив взгляд.       — Ладно, значит, так, — я ощетинилась, тело машинально напряглось, как струна, готовая лопнуть от переизбытка эмоций. — От своего лица говорю. Причину убийств моих родителей я не знаю, как и остальных причин убийств других — тоже не знаю. Может, некоторые и были в якудза, но Савада убирает о смерти родителей буквально всю информацию. Похищая детей… — Я выдохнула, борясь с комом в горле, с этой жгучей, раздирающей душу тоской. — Как и сказал Стрекоза, он оформляет опекунство. Вы же в курсе, что он прикрывается бизнесом строительства? Так вот, денег немерено, поэтому какая разница, куда попадут дети? Главное — что обеспечены, верно? Верно. Проще говоря, он собирает детей — по какой тактике, я понятия не имею, как он их выбирает — тоже не знаю. По связям каким-то, или бывшим членам якудза. Но я знаю, что мои родители не были в якудза — это сто процентов. Моих родителей он убил, когда мне было шесть, и быстро забрал меня к себе. Я осталась одна, родственников не было, поэтому как бы полиции или детдому только легче — если меня куда-нибудь в руки сплавят. — Я притормаживаю, осматриваю лица: вроде все понятно разложено по полочкам, все смотрят с понимающим взглядом, — вообще таких детей было много. Семнадцать детей, мы жили под одной крышей. До десяти лет нас воспитывали нянечки, но не ходили ни в школу, ни куда. Домашнее обучение — нас словно прятали. И ясно было, для чего… — Я почувствовала ком в горле, густой, как слёзы, что вот-вот прорвутся, — эту безысходную, разрывающую сердце тьму, где каждый из нас был сломанным осколком чужой жестокости.       — Ты не знала, что это он убил твоих родителей? — словно лезвием полоснул Коко, ощущая, в горле нарастает ком.       — Откуда? Мне ведь только шесть исполнилось. Я не знала, что это был он… А я была слишком глупой, слишком маленькой, — плечи мои дрогнули. — Доказательств не было. Полиция замяла убийство, свернув расследование так быстро, словно это была случайность, не стоящая внимания. Даже не стали искать виновного в их смерти… В общем, обо мне он не особо заботился. Просто перекинул ответственность на нянек, и все. Получился такой мини-детский дом. Я была первой, кто появился в том доме, и поначалу он даже навещал меня, пытался изобразить заботу, что ли… Не знаю. А к десяти годам меня отправили в лагерь за городом…       И тут ком в горле разросся до немыслимых размеров, сдавливая и терзая. Хотелось замолчать, но сквозь боль я продолжила, сжимая кулаки до побелевших костяшек и натягивая рукава свитера, чтобы скрыть эту дрожь.       — Лагерь был… особенным. Там нас начали тренировать, учили драться и всему такому. Мы были детьми, и, конечно, не понимали, зачем это нужно. Переломанные кости, вывихи, избиения, непрерывные тренировки и внушения, что Инагава-кай — это твой дом. Что Рёхэй Савада — твой отец, что он тебя спас, и ты должна ему жизнью. Внушения на детей действуют намного сильнее, чем на взрослых, как вы знаете. После обучения основам боя, в двенадцать лет нас отправили в другое место. Я не знаю, куда, нам завязали глаза. А мы, глупые, думали, что это сюрприз, какой-то подарок. По правде говоря, мы все поначалу любили его, отца этого… Он был добр. Хоть и учили нас драться, но ведь защита никому не помешает, и навыки боя тоже, так мы думали… Нам выдали по пайку еды и заперли в огромной комнате без кроватей, без окон, просто голые стены и пустое пространство. Каждому дали в руки нож и велели спрятать его от других детей. Ну, я и спрятала. Зачем? Понятия не имею. Но что-то я тогда почувствовала… опасность. Мы были детьми, нам было непонятно, мы думали, это обычная тренировка или детская игра… — мой голос дрожал, а ногти впились в ладони, раздирая кожу.       — Нас заперли там на два месяца. Сказали, выйдут только те, кто верен отцу. Знаете, что такое голод и жажда? — Я слабо улыбнулась, бросив взгляд на Рана. — Так вот, сначала все было нормально. Некоторые идиоты быстро съели свои пайки и начали голодать. Мальчишки, как всегда, были сильнее девочек и пытались отобрать еду. Но мне как-то повезло, я хорошо схватывала приемы ближнего боя на ходу… Не важно, что было дальше, — мой голос сорвался, и я почувствовала, как он дрожит. Я не хотела рассказывать во всех деталях, что случилось в том помещении. — Кровавая баня, убийство… Из семнадцати детей выжило всего пять. Я в том числе, — я сжала зубы.       Я видела, как Ран вздрогнул, а Риндо открыл рот, чтобы что-то сказать, но тут же закрыл его.       — Эти ублюдки дали ножи детям, заставляя убивать друг друга. Что прекрасно доказало их эксперимент. Выживших они быстро отправили на обучение, только уже намного более жестокое. Там ломались кости почти каждый день. Поэтому нам ничего не оставалось, кроме как слушаться и делать то, что они хотят. И каждый день нам вбивали в голову, что мы дети Инагава-кай, и мы должны быть верными.       — Зачем? — вырвалось у Рана, словно стон.       — А разве не ясно? — хмыкнула я. — Идеальные убийцы, натренированные с малых лет, идеальные верные машины для убийства. Так и получилось, — я дернула плечом. — Эксперимент в этом и заключался: превратить детей в убийц, преданных своему клану, отнять у них все, чтобы они никуда не могли деться. Они сделали все, чтобы мы не сбежали. Нам это было ясно как белый день, но мы ничего не могли поделать. Мы были детьми, нам оставалось лишь смириться и делать все, что они скажут. Ведь если ты не делал то, что они говорят, было хуже: сломанные ребра или пуля в ногу, — я пожала плечами и выдохнула. Сердце нещадно сжалось. Я прикусила губу, ощущая взгляды, полные сочувствия.       — Нет, не смотрите так! Так жалостливо, будто я пережила ад… Хотя, да, это был ад в самом прямом смысле для подростка и ребенка. Они учили нас пытать, драться, стрелять, ломать кости. Но я это пережила! Я здесь, и я жива! Так что засуньте свою жалость себе в жопу! — прорычала я и откинулась на спинку стула. Хотелось исчезнуть, спрятаться. Меня снова трясло, но уже от злости. Я почувствовала кровь на ладонях, но мой черный свитер все впитывал.       — Они там совсем чокнутые? — Коко был в явном шоке от такого рассказа, его глаза расширились от ужаса.       — Больные, — хмыкнул Какучо, но в его голосе сквозила горечь, словно он сам чувствовал эту тьму.       — Больные? — нервно выдохнул Ран, его слова дрожали от напряжения. — Это мягко сказано.       Они старались не смотреть на меня, отводили взгляды, словно боялись обидеть. Единственный, кто не отрывал от меня глаз, был Майки. Но в его взгляде не было сожаления. Нет, он не жалел меня. Там таилось что-то иное — холодная, безжалостная пустота.       — Значит… выжило пять из семнадцати? Ахуеть, то есть прям… Ну вы там того? — Ран провёл пальцем по своей шее, имитируя перерезание горла, и я тяжело выдохнула, чувствуя, как ком в горле сжимается от воспоминаний.       — Да, — прошептала я с дрогнувшим голосом, и слёзы жгли глаза, но я сдерживала их, чтобы не развалиться на части.       — Если всем вам внушали, что Инагава-кай — ваш дом, и вы верны только ему… Почему ты не поддалась этому наваждению? — спросил Ран.       — О, а это моя история, — помахал рукой Стрекоза, его глаза загорелись гордостью, — я заметил её на камерах во время очередной сделки. Она явно убивала нехотя, с такой мукой в душе. И не убивала толком — только ранила, отправляла в больницу с простреленной ногой, рукой или бедром. Короче, ей заказали меня как цель, а я втихую поглядывал, как она отчаянно меня ищет. — Он говорил гордо, словно он видел во мне не убийцу, а потерянную душу. Это радовало, ведь он единственный кто меня таковой не считал.       — Я потратила год на это задание, — выдохнула я, и голос сорвался от усталости. — Ещё и эти тупые записки он оставлял. Сначала вроде «неудачница», «не поймала» с дурацкими рожицами, а потом начал давать наводки — про то, что Рёхэй убил моих родителей. Я и до этого сомневалась, подозрения грызли изнутри, как так вышло, что у семнадцати детей убили родителей, и он, как милый, приютил нас всех? Всё было очевидно, как день, но внушение работало, цеплялось за разум, словно паутина. А он ещё нас награждал за каждое задание, поощрял, как будто мы были его любимыми питомцами…       — Ага, дав парочку подсказок, я посеял в ней сомнения, а потом нашёл факт, — продолжил Стрекоза, его голос смягчился, — кстати, об этом. Брат, возможно, жив, потому что в полицейской базе данных, в одном из отчётов, было указано, что в доме нашли только девочку — никакого брата и в помине. Дело было зашифровано, спрятано глубоко, пришлось попотеть, «побиться» с полицией клавишами. А в следующем отчёте вдруг пишут, что брат был мёртв, когда приехали, вместе с родителями. Но Лия говорит, что брат прятался в своей комнате, и она слышала два выстрела, а не три. Ну, пораскинув мозгами, я копался в данных, как крот, и сделал вывод: возможно, твой брат выжил.       — Возможно, но не факт, — прошептала я, и сердце сжалось от отчаяния. — Потому что на опознании я видела мёртвое тело брата — его лицо… оно преследует меня в кошмарах.       — Ты была мелкой, он мог подсунуть любое тело, похожее на твоего брата. Ты же знаешь, как они лгут, — мягко возразил Стрекоза.       — Стрекоза, хватит! Брат бы меня нашёл, если б был жив! — громко рявкнула я, сдерживая слезы. Я притихла, задыхаясь от боли. Стрекоза замолчал, виновато опустив глаза. В комнате повисла тяжёлая тишина, во рту стоял металлический привкус крови — словно я выпила бокал крови, а то и два, — а воздух казался густым.       — Пиздец, — выдохнул Ран, его голос дрожал от сочувствия.       — Подожди, то есть ты типа профи, и убийца? — спросил он, и в его глазах мелькнуло не осуждение, а глубокая жалость. Мерзко.       — Не совсем сильная… Точнее, мне просто везло, преследовала удача. Я не на уровне Кобаяши или Араки, но потягаться могу, — ответила я тихо, чувствуя, как одиночество накрывает волной.       — Подождите, — прервал Санзу, его тон был полон напряжённого беспокойства. — Пять детей, пять целей, которых мы хотим убить… — Я кивнула, и слова повисли в воздухе.       — Всё верно. Нас распределили как учеников каждому из них. Змея забрал Рё, Мию — Ишимото, и так далее… В общем, они взяли нас как учеников, обучали каждый своему делу. Меня всему учил Кобаяши — типа ментор и ученица. Насколько мне известно, меня должны были посвятить к 25 годам в этот весь проект. Посвятить в каком смысле? Я не знаю. Так к чему вопрос, Санзу?       — Кажется, до меня дошло, к чему этот вопрос, — Коко задумчиво кивнул самому себе.       — Замена для этих отбросов, — чуть слышно пробормотал Риндо, погруженный в свои мысли.       — Замена?       — Точно! — Стрекозу осенило. — Вполне логично! Раз ты была ученицей Кобаяши, значит, в будущем ты бы унаследовала его работу и место. Замена старых кадров новыми, более преданными, потому что вам с детства вдалбливали, что клан — это ваша семья, ваш дом.       — Логично, — тихо проговорила я, уставившись невидящим взглядом в стакан. Неужели это правда? Неужели Рёхэй планировал заменить старую гвардию новыми, обученными нами детьми? Меня передёрнуло от отвращения. Неужели я должна была занять место Кобаяши? Продолжить его грязные дела, мучить людей, торговать женщинами, превращая их жизни в ад? Я подтянула ноги к груди, обхватила их руками, впиваясь ногтями в ладони. Если Стрекоза прав, то вот ещё одна, веская причина вернуть меня. Потерять подготовленного бойца — серьёзный удар, а быструю замену не найдёшь, верно?       — …ия. Лия. Лия! — голос Стрекозы, словно щелчок, вырвал меня из пучины мрачных мыслей. Я подняла глаза, оглядывая ребят. Они странно переглядывались, словно я была заразной. Я резко одёрнула себя, отпустила ноги, выпрямила плечи, стараясь казаться собранной.       — Задумалась, — неловко объяснила я.       — Если теперь так подумать, — продолжил Санзу, — и она — замена тем шестерым, то логично избавиться и от остальных, таких же, как она.       — Что?       — Логично, — подтвердил Ран, кивнув.       — Стоп, стоп, стоп! — я прервала их, не веря своим ушам. — Что вы имеете в виду? Вы хотите добраться и до остальных? До остальных детей?       — Ну, как ты их там называла? Змей, Мия…       — Нет, они здесь ни при чём! Они — не наши цели! — взревела я, чувствуя, как внутри поднимается волна ярости.       — Но какой смысл убивать Кобаяши и остальных, если их ученики, такие как ты, займут их место и будут делать то же самое, что и они? Уверен, и охотятся на нас тоже, — спокойно объяснил Риндо.       — Мы не будем их трогать! — повторила я грубее, сжимая кулаки.       — Послушай, мы понимаем, что ты не поддалась внушению и сбежала каким-то чудом из Инагава-кай. Но те дети… — попытался успокоить меня Ран.       — Вот именно, Ран! — я ударила ладонью по столу, и кровь, сочившаяся из разодранных ладоней, окрасила дерево. — Вы не понимаете! Они — дети, как и я, у которых украли детство! Они ни в чём не виноваты! Убивать их — бессмысленно и бесчеловечно! Я вам этого не позволю! У них просто нет выбора, кроме как работать на отца. У нас у всех не было выбора! — проговорила я с комом в горле, сдерживая рыдания.       — Эй, у тебя кровь, — Стрекоза коснулся моего плеча, но я грубо отмахнулась от него.       — Послушай, — громко заявил Санзу, — они станут на место этих людей и будут так же работать на Саваду!       — Мы убьём Саваду! И всё! Клана не будет! Ясно?! Мы не будем убивать детей! — выкрикнула я, дрожа от гнева и отчаяния, и, развернувшись, выбежала из комнаты.       Вены обжигала неукротимая злость, раздирая душу на части, — хотелось вонзить пулю в лоб каждому из них. Я услышала шаги позади, тяжелые, как приговор.       — Остановись, — спокойно произнес Майки. — Лия…       Но я не хотела слушать. Во мне кипела ярость, обжигающая, как раскаленное железо, — ярость за тех, кого они жаждали убить. Тех, кому не оставили выбора, кого с детства кормили ядом лжи, вбивая в головы искаженную правду. Да, они верны Саваде, да, по сути, наши враги… Но я росла с ними! Мы делили пот на тренировках, слезы в моменты отчаяния, страх на заданиях. Они были частью меня, как братья, как семья. Почему их нужно убивать? Почему они… Резкий хват сжал мое запястье, не давая уйти, — как цепь, связывающая с реальностью.       — Я ухожу. Достаточно! — Я рвусь, вырываюсь, но крепкая хватка Майки держит железно. Он сжимает запястье, и пульс бьется о его большой палец, как пойманная птица, грозя вырваться на свободу, разорвав кожу.       — Успокойся. Поговорим.       — Нет! Твои идиоты не станут меня слушать! Им плевать! Да, они в Инагава-кай, но они не виноваты — Савада похитил их, сломал, выковал из невинных детей убийц! Им внушили это все, запихнули в головы ложь, как яд! А Санзу и Ран хотят их прикончить?! Серьезно?!       — Успокойся, — прорычал Майки, его голос — низкий гром. — Не кричи, Лия. Я прекрасно понимаю, о чем ты.       Я сжимаю кулак, бью — удар летит к его груди, полный отчаяния, но он перехватывает его в полете, мягко, но неумолимо, и впечатывает меня в стену. Голова глухо стукается о холодный камень, его рука ложится на горло — не душит, но давит, заставляя прийти в себя.       — Успокойся и выдохни, — шепчет он, и только теперь я понимаю: воздуха в легких катастрофически мало, грудь жжет, как от удушья. Я делаю нервный выдох, за ним — судорожный вдох, и волна ароматов накрывает: осенние листья, пропитанные дождем, тепло дерева, терпкий кедр — запах его, такой живой…       — Слушай, я поговорю со своими. Давай так: если они не встанут на нашем пути, не будут в нас стрелять, мы их не тронем. Просто пусть не вмешиваются.       — Я не могу отвечать за это, — бормочу я, голос дрожит.       — А я не могу отвечать за своих, Лия. За тех, кто окажется в опасности, если к их головам приставят дуло. Ты умная, ты понимаешь… — Его слова — как факт. Рука его горячая, обжигает кожу, и странно: мне хочется этого тепла, словно он — пожар, что обещает очищение, но оставляет после себя пепел, оседающий в легких, тяжелый, как вина. Я понимаю. О, как я понимаю! Слизываю солоноватую кровь с разбитых губ, отваживаю взгляд — он так близко, его черные глаза полны тьмы, но эта тьма меня не пугает. Потому что в жизни только она у меня и есть.       — Лия… — Его голос — шелк по коже, мурашки бегут волной, ком в горле душит, не давая ответить. Логика кричит: ситуация безвыходна, риски — как пропасть под ногами. Голова тяжелеет, словно налита свинцом, и я тяжело выдыхаю, роняя лоб на его плечо — сдаюсь, отдаюсь этому моменту, этим демонам внутри, что рвут душу на клочья.       — Хорошо… Я попробую их отговорить. Прошу, не стреляйте первыми. Это все, чего я прошу. Пожалуйста…       Его тело — камень, напряженное, как тетива, готовая лопнуть.       — Хорошо, — выдыхает он, обжигая кончик уха теплом дыхания. — Я поговорю с ребятами.       — Может, уже отпустишь? — шепчу я, но в глубине души не хочу — цепляюсь за это тепло, как утопающий за соломинку. Боже, Лия, о чем ты? Вокруг хаос, война с якудза, кровь и крики, а ты стоишь, как маниакальная девчонка, вдыхая его запах, словно это спасение. Меня никогда не тянуло к мужчинам — они казались омерзительными тенями, эгоистичными уродами, жаждущими лишь утолить свою похоть. Но от Майки… от него не тошно. Он другой.       Майки отходит на шаг, разжимает запястье — медленно, неохотно.       — Я вернусь в квартиру, — бормочу я. Он кивает, и я, более медленным, размеренным шагом, направляюсь к лифту, сердце все еще колотится, эхом той ярости и той странной, теплой близости.

***

Flashback

      Комната была огромной, даже величественной, хотя это величие и отдавало могильным холодом, пробирающим до костей. Ладони и ступни будто сковывал лед. Сырость пропитала все вокруг, и едкий запах плесени щекотал нос, вызывая неудержимый зуд. В глубине кармана куртки покоился нож — подарок Аракая, друга отца, «горы мышц и татуировок», как шептали за спиной мальчишки. Он казался великаном, чья грозная внешность контрастировала с той шоколадной добротой, что изредка одаривала меня, вопреки отцовскому презрению к сладкому. Мигающие светильники словно издевались, подчеркивая голод, грызущий изнутри. Запасы подходили к концу, а неизвестность давила тяжким грузом. Сжавшись в углу, я наблюдала за этим «театром теней»: кто-то тихо всхлипывал, кто-то возбужденно шептался, а кто-то, словно призрак, блуждал по серому лабиринту. Обшарпанные стены источали холод, пронизывающий до самых глубин души. «Здесь вообще был мертвый холод… зачем они нас сюда отправили?» Вопрос бился в голове, как птица в клетке. Мы же старались, мы учились хорошо, мы всегда слушались… Голова бессильно опустилась на колени, и тихий всхлип вырвался наружу. Я так скучала по брату, по маме, по отцу… по дому, где тепло и безопасно.

***

      Голод терзал, вгрызался в души наши, превращая в жалкие тени самих себя. Наглые мальчишки, словно хищные звери, отнимали крохи еды у слабых девчонок. Я забивалась в угол, стремясь раствориться в тени, стать невидимой. Всегда пряталась, не сильная, не быстрая… Учитель говорил, отставала в тренировках, но быстро схватывала на лету. Они твердили, это чтобы мы могли себя защитить. Иронично. Громкий крик, полный боли и отчаяния, пронзил затхлое помещение, эхом отражаясь от стен.       — Отдавай еду! Я знаю, что она у тебя есть! — мальчишка, Кагу, с черными, как смоль, волосами и такими же черными глазами, полными злобы, схватил за волосы девочку с карамельными локонами. «Карамелька», ласково мы ее прозвали в классе. Кагу же был воплощением жестокости, наслаждаясь страданиями слабых. Его злоба отталкивала, отравляла все вокруг.       — У меня ничего нет! Отпусти! — хныкала Карамелька, тщетно пытаясь вырвать свои волосы из его цепкой хватки, чувствуя, как безжалостно их вырывают. Это уже третий подобный случай за эти две недели, что мы словно в клетке. Голод сводит с ума, разъедает изнутри. Но сколько бы мы ни взывали о помощи, наши крики тонули в равнодушии окружающих. Дети разбрелись по углам, каждый сам за себя. Дружбы здесь не было, только страх и подозрение. Мало кто решался сбиваться в группы, понимая, что никому нельзя доверять. Голод затмевал разум, стирал границы между людьми. Я сжалась в своем углу, крепко прижимая к себе оставшийся кусочек хлеба и конфетку. Это был мой последний резерв, на случай, если голод станет невыносимым. И вода… Без еды можно прожить, но не без воды. Живот жалобно урчал, напоминая о себе. В черной куртке я сливалась с тенью, мечтая лишь об одном — вернуться домой.

***

      Мне было невыносимо. Нутро сводила острая, режущая боль, тело изнывало от слабости, а ледяной озноб пронизывал до костей. Я смотрела на детей, некогда невинных, а ныне озверевших — они дрались. Дрались за жалкие крохи еды, за то, что когда-то называлось помощью. Кагу, этот мальчик с угольно-черными волосами, вонзил нож в одного из них, вырвав кусок жизни вместе с едой. Затем, не дрогнув, сорвал с тела несчастного шапку и носки, облачившись в чужое тепло. Я видела его… мертвым. Лежащим бездыханно на грязном полу, а под ним — растекающееся багровое пятно, похожее на вишневый сироп, но такое далекое от сладости.       Несколько дней спустя еще одна стычка обернулась трагедией. Один из мальчишек толкнул другого так яростно, что тот рухнул, ударившись головой о твердый пол. Он больше не поднялся. Под его головой тоже разливалась жуткая лужа «сиропа», от которой веяло смертью. А потом… они забили Карамельку. Просто растоптали ногами, как ненужную вещь, потому что нашли у нее воду. Воду — источник жизни, ставший причиной гибели.       Мне ничего не оставалось, кроме как сидеть в углу, съежившись от ужаса, и беззвучно плакать. Тело отказывалось повиноваться, скованное страхом. Я не могла ни встать, ни пошевелиться, лишь беспомощно смотреть на безжизненные тела мальчишек и Карамельки. Здесь прочно поселился тошнотворный запах разложения, запах смерти, который въедался в душу.       — Эй, плакса, — услышала я над собой. Подняла голову. Передо мной стояла Мия. Ее черное каре обрамляло осунувшееся лицо, а зеленые глаза смотрели с непонятной смесью жалости и презрения. — Так ты не выживешь, если на тебя нападут, — хмыкнула она, высокая и болезненно худая.       — У меня нет еды, — прошептала я, как будто это могло что-то изменить.       — Я не за этим пришла, — отрезала она и отошла в сторону. — Иди к нам. Мальчишки не тронут, если мы будем держаться вместе. — Она указала на угол, где сидел мальчик. Тору. Я помнила его. Невысокий, мой ровесник, молчаливый и отстраненный. Он почти не говорил, лишь кивал или кратко отвечал на уроках. — В любом случае, решать тебе, — пожала плечами Мия. — А то Кагу стал как-то странно на тебя коситься.       От этих слов меня пронзил озноб. Я поняла, что это правда. Его взгляд, липкий и оценивающий, преследовал меня все эти дни. Я кивнула Мие, поднялась с насиженного места и, пересилив дрожь в ногах, пошла в сторону одинокого мальчика, надеясь найти хоть немного тепла в его тихом присутствии.

***

      — Мне страшно, — прошептала я, и голос мой дрожал, словно осенний лист на ветру.       — Мне тоже, — отозвалась Мия. Мы сидели, прижавшись друг к другу, словно два испуганных зверька, ища спасения в тепле объятий. У окна все еще чувствовался тошнотворный запах, но даже он не мог заглушить смрад беды, который вьедался в легкие, терзал душу. — Я хочу домой…       — Я тоже, — прошептала я в ответ, губы мои пересохли от ужаса. — И конфету… — Слабая улыбка тронула губы Мии. Тору сидел поодаль, не пытаясь согреться нашей близостью. Он был один в своем горе.       — Как думаешь, мы умрем здесь?       — Нет, — твердо ответила Мия, мотая головой. — Мы не должны, слышишь, плакса? Мы выживем. Все трое. Вместе. Как тебе идея?       — Эй вы! — Грубый окрик Кагу пронзил тишину, словно удар хлыста. Мы вздрогнули, словно нас ударило током. — Да вы, две сопливки! Гоните все, что у вас осталось!       — Но у нас ничего нет, — пролепетала Мия, пряча глаза.       — Не врите! Воду гоните! Я видел, у кого-то из вас она еще есть! Я видел, как вы пили! Иначе окажетесь там же, где и он, и она… — Он указал своим ножом на бездыханные тела Карамельки и еще семерых, разбросанных по всему помещению. В его глазах пылали злоба, ненависть и голод. Он был одержим голодом. Мы с Мией сжались, ощетинились, цепляясь друг за друга, словно загнанные в угол дикие кошки. — Вы что, оглохли?! — Он сделал шаг вперед, но маленький Тору встал у него на пути, заслонив нас своей хрупкой спиной. — Ах, вот значит, у тебя вода! — Ухмылка оскалилась на его губах. — Думаете, вы не перегрызете друг другу глотки, когда вода закончится? Ха! Да уверен, вы друг друга обглодаете до костей! — Тору стоял неподвижно, не обращая внимания на острие ножа, направленное на него. Но я видела, как он дрожал. Не от холода — от страха. Ему страшно. И мне страшно. — Гони воду! — Рывок, удар, и Тору падает, сраженный ударом по лицу. Он всхлипнул, и слезы ручьем потекли по его щекам.       — Ха, плакса! — передразнил его Кагу и двинулся к нам. Но Тору вцепился в его штанину, не давая подойти. — Вот же упрямый коротышка! — Он со всей силы ударил его ботинком по лицу. Хлынула кровь. Я зажмурилась, слезы катились по щекам, я хотела заткнуть уши, чтобы не слышать ничего, но Тору не отпускал его штанину. — Видимо, ты не понял! — Кагу набросился на него, оседлал сверху и принялся избивать кулаками. В какой-то момент я увидела, как изо рта Тору вылетает что-то белое. Зуб.       — Прекрати! — Мия попыталась оттащить от него черноволосого, но тот залепил ей пощечину, и Мия упала. Всхлипывая, она снова попыталась оттащить его, а я сидела, застыв в оцепенении, не в силах пошевелиться. Мое тело словно окаменело… Кагу занес нож над Тору и опустил. Но Тору не сдался. Он поставил блок, как нас учили. Как учили? Да, нас учили этому. Нас учили драться. Нас учили защищаться. Нас учили убивать? Для этого нас сюда отправили? Чтобы они посмотрели, кто кого убьет? Кто окажется сильнее? Кагу продолжал нависать над ним, пытаясь отнять жизнь. Жизнь… Да, он хотел его убить. И у других детей не вишневый сироп на лицах, это кровь. Настоящая. А это трупы. И если я ничего не сделаю, Тору станет одним из них. Рука сама потянулась к ножу во внутреннем кармане куртки. Я выхватила его и бросилась к Кагу. Нельзя убивать Тору! Он нас защитил с Мией! Кагу почти достал ножом до его груди. Я замахнулась, крепче сжала рукоять и обрушила нож на Кагу. Я почувствовала, как нож разрывает плоть. Я ударила прямо в шею. Почувствовала, как руки окрашиваются в кровь. Почувствовала запах крови, словно вкус металла. Отчетливо. Ясно. Кагу захрипел, захлебываясь, и рухнул на Тору, заливая его кровью. А я смотрела на свои руки и на нож и не чувствовала… не чувствовала, что поступила неправильно. Но ведь это неправильно. Я только что… убила Кагу? Я убила человека? Нет, я убила мальчишку. Тору молча смотрел на меня и кивнул. Поднял нож Кагу, взял два ножа в руки и обвел взглядом остальных детей. И тогда я поняла, что убивать… просто. Только вот какая-то тяжесть появилась в груди. Неприятный осадок… Странный, болезненный.

***

Токио район Гиндза: 5:40

      Шаги в комнате заставили меня вздрогнуть всем телом. Адреналин ударил в голову, точно ледяной волной. Судорожно схватив пистолет под подушкой, я резко села в кровати, навела оружие, большим пальцем скидывая предохранитель. Посреди комнаты, словно призрак, стоял Майки. С мокрых волос стекали капли, а на плечах небрежно покоилось полотенце. В его сонных глазах отражалось дуло пистолета, нацеленное прямо в него.       — Черт, опять ты? — выдохнула я, возвращая предохранитель на место и опуская оружие. — Я могла выстрелить! У тебя что, желание с жизнью покончить?       — Пока вроде не планировал, — пожал он плечами. — Тебе кошмары снились снова. Во сне ты вся издергалась.       — Ты что, подглядывал? — поморщилась я, словно лимонной кислоты глотнула.       — Нет, просто выходил из душа и заметил. Это трудно не заметить.       — Совсем псих, — тихо пробормотала я, выбираясь из-под одеяла и ощущая, как по коже бегут мурашки. Почему, почему именно детство мне приснилось? Да еще и первое мое убийство… Мне давно не снилось мое детство. Обычно снится Кобаяши и все его пытки. Но уж точно не детство…       — Тебе каждый день кошмары снятся? — с каким-то странным участием спросил Майки.       — Не твое дело, — бросила я пистолет на кровать и, не глядя на него, быстро скрылась за дверью ванной.       В зеркале на меня смотрели запавшие глаза с темными кругами и растрепанные волосы. Боже, с такими снами я точно никогда не высплюсь…       Приведя себя в порядок, насколько это было возможно, я вышла из комнаты. Майки сидел за кухонным островком и уплетал свои любимые тайяки, набивая рот, как хомяк. Я хмыкнула. Странное, даже глупое сравнение, особенно если вспомнить, как этот самый человек, спокойно стоял, наблюдал за человеком с простреленным горлом, из которого хлестала кровь, и в его глазах читалось какое-то жуткое наслаждение.       — Где Стрекоза?       — На тридцатом этаже, номер 318.       Я тут же направилась к лифту.       — Ты куда? — спросил Майки.       — Хочу обновить его повязку, — я кивнула на рюкзак, висевший у меня на плече, — и поговорить.       Майки кивнул в ответ.       — Лия, — лифт открылся, и я обернулась. — Ты в порядке?       — Ты спрашиваешь это из вежливости?       Майки слегка нахмурился, будто и сам не знал, зачем задал этот вопрос. В своей белоснежной головушке он пытался найти на него ответ.       — Нет, мне действительно стало интересно, — спокойно ответил он, и от его слов мое сердце бешено заколотилось. Такого я точно не ожидала услышать.       — Сказать честно или соврать?       — Я ненавижу ложь.       Я зашла в лифт и тяжело выдохнула.       — Тогда хреново, — и тут же нажала на кнопку вниз. Створки быстро закрылись, и я поймала на себе его мрачный взгляд, словно он видел меня насквозь.