Глава 19: Рождество, градус повышается

***

Токио район Роппонги: 21:50

      Вечер продолжался, градус рос в быстрой прогрессии, словно кто-то специально подбрасывал в комнату побольше углей и накалял комнату.       Санзу вдруг подался вперёд, сгребая колоду.       — Один на один, — сказал он, глядя на меня своими расплывшимися зрачками. — Ты и я. Остальные пусть смотрят.       — С чего вдруг такая честь?       — Хочу посмотреть, есть ли у тебя что-то, кроме красивого платья и острого языка.       — О-о-о, — протянул Ран, разворачиваясь к нам всем корпусом. — Дуэль. Ставлю на Лию.       — Ставлю на Санзу, — тут же откликнулся Коко. — Ничего личного, просто он непредсказуемый мудак, а это в покере плюс.       — Спасибо, Коко, — не глядя, бросил Санзу.       — Не благодари, я на тебе зарабатываю. — Я посмотрела на Санзу. Потом — на карты в его руках. Отступить сейчас — значит проиграть до начала игры.       — Сдавай.       Первую партию он забрал. Забрал грязно, красиво — блефовал с мусором на руках, поднимал ставки так, будто у него флеш-рояль, и я сбросила пару королей, поверив. Когда он вскрылся, показывая свои жалкие семь-два разномастные, за столом взвыли.       — Ты сбросила королей! — Стрекоза схватился за голову. — Королей, Лия!       — Хреново дела, детка, — Ран сочувственно похлопал меня по плечу. — Он тебя прочитал. — Санзу сгребал фишки медленно, наслаждаясь каждой секундой.       — Вот и всё, — протянул он. — Вот и вся ты. Красивая обёртка, а внутри — ссыкливо и пусто. Неудивительно, что…       — Договаривай, — сказала я ровно. Он ухмыльнулся и не договорил. Специально. Оставил висеть в воздухе, чтобы жгло.       — Ещё партию, — сказала я.       — О, она злится, — Санзу раздал карты. — Обожаю.       Вторую партию я вела иначе. Молчала. Не трогала фишки лишний раз, не смотрела на свои карты дважды, ставила ровно, скучно, одинаково — с парой и с мусором. Я видела, как Риндо, наблюдавший из-за плеча Санзу, чуть приподнял бровь. Он понял, что я делаю, раньше всех.       На ривере я пошла ва-банк.       — Блефует, — сказал Коко.       — Не блефует, — сказал Какучё.       — Блефует, — Санзу смотрел на меня в упор. Я смотрела в ответ. В его расширенные, мёртвые зрачки, в его ухмылку, в его шрамы растянутые на губах.       — Узнай, — сказала я. Он колебался. Впервые за вечер — колебался. А потом двинул фишки вперёд.       Я перевернула карты. Фулл-хаус.       Секунда тишины — и стол взорвался. Ран орал так, что, наверное, было слышно в общем зале. Стрекоза стучал ладонью по столу. Даже Риндо позволил себе улыбку шире обычной.       — Красивая обёртка, говоришь? — я подтянула фишки к себе, глядя на Санзу. — Странно слышать про пустоту от человека, у которого вместо мозгов — то, что рассыпано на том столе.       Ран присвистнул. Стрекоза сделал вид, что ему срочно нужно налить всем ещё. Санзу перестал улыбаться. Медленно, очень медленно он подался вперёд, и воздух в комнате сгустился, как перед грозой.       — Повтори.       — Ты слышал.       — Хватит. — Голос Майки. Он даже не повысил его. Одно слово — и оно легло между нами, как лезвие. Санзу замер. Я замерла. Майки не смотрел ни на него, ни на меня — он смотрел на стол, крутя в пальцах пустой стакан, но было предельно ясно: следующее слово любого из нас будет стоить дорого.       — Ничья, — резюмировал Какучё спокойно. — Один — один.       — Ничья, — эхом повторил Санзу, откидываясь назад. Он ухмылялся снова, но глаза остались злыми. — Пока что.       — Так, всё! — Ран хлопнул в ладоши, вскакивая. — Официально объявляю: хватит меряться. Рождество, мать вашу! Праздник! А какой праздник без… — он уже шёл к двери, доставая телефон, — …украшений?       — Ран, — устало начал Риндо.       — Молчи, братишка, я всё организовал заранее.       Через пять минут дверь открылась, и в комнату вошли девушки. Пять. Красивые, ухоженные, в платьях, которые стоили как чья-нибудь месячная зарплата, — и с профессиональными улыбками, которые стоили ещё дороже.       — Дамы! — Ран раскинул руки, как хозяин цирка. — Добро пожаловать в ад. Не бойтесь, кусаемся мы только по предварительной договорённости.       Пока девушки осваивались, Стрекоза уже оказался рядом со мной с бутылкой чего-то подозрительно крепкого.       — Так, Лия, ты отстаёшь. Все пьют, а ты трезвая, это оскорбление праздника.       — Я пью.       — Ты нюхаешь стакан. Вот, — он щедро плеснул мне, — за победу над Санзу. Такое нельзя не отметить.       — Стрекоза, ты меня споить пытаешься?       — Я? — он прижал руку к груди с видом оскорблённой невинности. — Я пытаюсь создать праздничную атмосферу. То, что ты после третьей становишься весёлой, — приятный побочный эффект.       — После третьей я становлюсь меткой. Хочешь проверить на дартсе?       — …Ладно, пей в своём темпе, — быстро сдался он.       Ран тем временем времени не терял. Он уже сидел, развалившись на диване, и с обеих сторон к нему прильнули две девушки — блондинка и рыженькая. Одну он целовал так, что впору было отвернуться, а вторую придерживал за талию, явно намекая, что очередь живая.       — Ран, — не удержалась я, — а ты двоих-то осилишь? — Он оторвался от блондинки — не сразу, демонстративно не сразу — и посмотрел на меня поверх её плеча с самой наглой ухмылкой этого города.       — Детка, я Хайтани. Я и троих осилю, просто третью жалко — Риндо тоже человек, — и вернулся к прерванному занятию под смех Стрекозы.       Риндо, к слову, вёл себя куда сдержаннее. Он просто протянул руку одной из девушек — тёмненькой, с умными глазами, — и та без слов устроилась у него на коленях. Никаких поцелуев, никакой показухи. Он продолжал спокойно потягивать виски и участвовать в разговоре, лишь придерживая её за талию, — и почему-то это выглядело в разы более властно, чем весь цирк его старшего брата.       — А вы, мальчики? — одна из оставшихся девушек с улыбкой посмотрела на Какучё и Коко.       — Работаю, — коротко сказал Какучё, даже не взглянув.       — Он всегда работает, — пояснил Коко. — А я считаю. Милая, ты стоишь дороже, чем удовольствие от тебя, это плохая инвестиция. Ничего личного.       — Коко, ты романтик, — вздохнул Стрекоза. — А я… я пас, у меня сердце слабое.       — У тебя всё слабое, — фыркнул Санзу.       Последняя девушка — высокая, эффектная, явно самая опытная из всех — окинула взглядом комнату и безошибочно выбрала цель. Она направилась к Майки. Плавно, красиво, с той уверенностью, которая обычно срабатывает. Что то внутри зашевелилось, мерзкое, неприятное, но я тут же откинула это подальше. Майки поднял на неё глаза. Просто поднял глаза. Ни слова, ни жеста — только этот взгляд, тёмный, пустой, холодный, как прорубь. Девушка остановилась на полушаге. Улыбка сползла с её лица, и она — профессионалка, повидавшая всякое, — попятилась.       — Иди сюда, — Санзу грубо поймал её за запястье и дёрнул к себе, усаживая рядом. — Не трать время. Его высочество сегодня занят. — Он посмотрел на меня через стол, ухмыляясь. — Смотрит. — Я почувствовала, как вспыхнули щёки, и молилась, чтобы в полумраке этого не было видно.       — Санзу, — тихо сказал Майки.       — Что? Я вру? — Санзу закинул руку на плечи девушки, не отрывая от меня глаз. — Весь вечер. Как приклеенный. Все же видят, просто все, кроме меня, вежливые.       — Санзу, — повторила я, — тебе так интересно, куда смотрит Майки, потому что он на тебя стал меньше смотреть? — Стрекоза поперхнулся. Ран, не прекращая целовать блондинку, показал мне большой палец. Санзу медленно повернул голову. Ухмылка. Шрамы. Злоба.       — А ты знаешь, что бывает с теми, кто…       — Оба. Хватит. — Майки поставил стакан на стол. Негромко. Но звук вышел такой, будто передёрнули затвор. Санзу осёкся. Я прикусила язык. Даже Ран на секунду оторвался от своих девочек, оценил обстановку и философски заметил:       — А по-моему, отличный вечер.       Майки откинулся на спинку дивана. И — я почувствовала это раньше, чем увидела, — снова посмотрел на меня. Спокойно. Не отрываясь. Как весь вечер.       «Смотрит»— сказал Санзу.       И самое страшное было не это.       Самое страшное — что мне нравилось.       «Ошибка, Лия. Всё это — одна большая ошибка.»       Я подняла стакан, который налил Стрекоза, и выпила залпом.

***

      Алкоголь растекался по венам тёплыми волнами, и с каждым глотком комната становилась мягче, звуки — глуше, а мысли — честнее. Вот в чём проблема выпивки: она не добавляет ничего нового. Она просто убирает замки с дверей, которые я так старательно запирала. И за каждой из этих дверей был он.       Майки смотрел на меня — и я чувствовала этот взгляд физически. Не глазами, не разумом — кожей. Затылком, когда отворачивалась. Ключицами, когда наклонялась за бокалом. Он смотрел не так, как Ран, — в его взгляде не было ни игривости, ни оценки. Он смотрел так, будто уже всё решил. Давно. И просто ждал, когда до меня дойдёт.       И внутри всё сжималось. Не от страха, нет — я боялась многого в этой жизни, но страх я знала в лицо, и это был не он. Это было что-то тягучее, тёмное, поднимающееся от живота к горлу, — что-то, от чего хотелось одновременно сбежать из этой комнаты и остаться в ней навсегда. Что-то, что я упрямо, отчаянно, каждый божий раз называла ошибкой — потому что назвать это настоящим именем было страшнее любого пистолета.       «Не смотри на него. Не смотри. Не…»       Я посмотрела. Конечно, я посмотрела. И он не отвёл глаз — он никогда не отводил, — и на секунду весь этот шум, дым, смех, музыка схлопнулись в одну точку, и остались только его тёмные глаза, в которых не было ничего холодного, когда он смотрел на меня. Вот в чём был весь ужас. Со всеми — лёд. Со мной — что-то другое. Что-то, чему я не имела права давать имя.       Я отвернулась первой. Как всегда. И выпила ещё. Как всегда.       Голова уже кружилась — приятно, легко. Стрекоза своего добился, гадёныш: три коктейля, «попробуй, это почти сок», ага, конечно, сок, с ноги бьющий сок. Слова стали даваться легче, смех — быстрее, и я поймала себя на том, что хихикаю над очередной перепалкой Рана и Санзу, которая началась, как всё у них, — из ничего.       — …я тебе говорю, это была моя территория, — Ран, уже без пиджака, с рыженькой девушкой, дремлющей у него на плече, лениво тыкал в Санзу пальцем.       — Твоя территория — это диван и зеркало, Хайтани.       — И весь Роппонги, детка.       — Роппонги — Бонтена.       — А я кто, по-твоему? Балерина?       — С такими волосами? Возможно.       — Так, всё, — Ран сел ровнее, — розовый ты мой, давай поговорим о волосах. Ты выглядишь как жвачка, которую переехал грузовик.       — А ты как участница группы, которую распустили за ненадобностью.       — Риндо, он меня оскорбляет.       — Он прав, — не отрываясь от бокала, сказал Риндо.       — Предатель! Я тебя вырастил!       — Ты воровал мои карманные деньги.       — Это называется «раннее финансовое образование», спроси у Коко.       — Подтверждаю, — отозвался Коко. — Лучший урок экономики — это когда тебя грабит родной брат.       Я смеялась. По-настоящему, до слёз, откинувшись на спинку дивана, и на какое-то время почти забыла, где нахожусь и с кем. Почти поверила, что это просто вечеринка. Просто друзья. Просто Рождество.       Мне следовало помнить, что в этой комнате «просто» не бывает ничего.       — Скучно, — вдруг сказал Санзу. — Одно слово. Но все знали: когда Санзу скучно — молись.       Он поднялся — резко, дёргано, как всегда после очередной дозы, — и его расплывшийся взгляд прошёлся по комнате, зацепился за дартс в углу. Потом — за девушку, которая сидела рядом с ним весь вечер.       — Вставай.       — Что?.. — она улыбнулась неуверенно, ещё не понимая.       — Вставай, — он сдёрнул её с дивана за руку грубо, что та чуть не упала, и потащил к стене. — Постоишь. Украсишь интерьер. — Он поставил её спиной к мишени. А потом вернулся к столу, сгрёб с него ножи — те самые, разложенные среди карт и фишек, — и я почувствовала, как трезвею. Быстро. Рывком.       — Санзу… — начала девушка. Голос дрогнул.       — Стой ровно, — он взвесил нож в ладони, — и всё будет хорошо. Наверное.       — Пожалуйста…       — О, игры! — оживился Ран, поудобнее устраиваясь, как в театре. — Ставлю двадцатку, что он промажет максимум на ладонь.       — На ладонь? Он под кайфом. Принимаю, — тут же отозвался Коко. — Промажет сильнее.       Я смотрела на девушку — по её щекам уже текли слёзы, размазывая тушь, она вжималась в мишень, боясь пошевелиться, — и ждала, что кто-нибудь скажет «хватит». Риндо лениво наблюдал. Какучё — я видела — просчитывал траектории, но молчал. Майки… Майки смотрел на Санзу без всякого выражения. Оценивающе. Как смотрят на дрессированного зверя: сорвётся — не сорвётся.       Никто. Никто не собирался это останавливать.       Для них это был вторник. Для Санзу чужая жизнь стоила меньше, чем фишка на покерном столе, — и все в этой комнате давно приняли это как погоду. Идёт снег. Санзу кидает ножи в живых людей. Что поделать, декабрь.       А я? А я видела это тысячу раз, когда Кобаяши простреливал голову шлюхе только за то, что она не так ему отсосала.       Первый нож вошёл в мишень в десяти сантиметрах от её виска. Девушка всхлипнула. Второй — у плеча. Третий — между рукой и талией, так близко, что распорол ткань платья.       — Ладонь, — довольно констатировал Ран. — Коко, гони бабки.       — Он два раза глубоко вдохнул перед броском, это нечестная трезвость…       — Гони. Бабки.       Санзу опустил руку с последним ножом, повернулся к дивану и картинно поклонился. Девушка сползла по стене, дрожа, и одна из подруг тут же оттащила её в сторону, к бару, суя в руки стакан.       — Кто следующий? — Санзу обвёл нас взглядом. — Ну? Или тут все только языками работать умеют?       — А-а-а давай я! — Стрекоза вскочил — и его повело так, что он чуть не снёс стол. Я машинально подхватила его под руку.       — Ты уверен?       — Абсолютно! — он гордо выпрямился, держась за меня. — Я, между прочим, лучший хакер! Меня пули боятся! Я… — Он дошёл до стены. Встал спиной к мишени. Посмотрел на Санзу, крутящего нож в пальцах. И весь его боевой запал испарился со скоростью звука.       — Так, — сказал Стрекоза совершенно другим голосом, — я передумал.       — Стой, где стоишь.       — Санзу, дружище, братишка, солнце моё розовое, — Стрекоза вжался в мишень, — я только сейчас вспомнил, что у меня аллергия. На ножи. Смертельная. Врачи запретили. И вообще я, кажется, сейчас уссусь, и это будет очень неловко для всех, особенно для уборщицы, она хорошая женщина, пожалей хотя бы её!       Ран рыдал. В голос. Риндо прятал улыбку за стаканом, даже Какучё позволил себе усмешку.       — Ты же элита Бонтена, — напомнил Коко, вот как? Уже записали в элиту и Стрекозу? Хоть мы и не были частью Бонтена, но сам факт, что мы все работаем вместе, уже делал нас ее частью. Стоило об этом тоже поразмыслить, правда как только голова протрезвеет.       — Элита Бонтена хочет жить! В этом весь смысл элиты — она выживает!       — Свободен, — брезгливо махнул Санзу, и Стрекоза телепортировался обратно на диван с грацией спасённой газели, тут же залпом допив чей-то бокал.       — Никогда, — выдохнул он, — больше никогда не пить с вами. С Нового года. Точно.       И тут Санзу повернулся ко мне. Медленно. Как разворачивается змея. Расплывшиеся зрачки нашли меня в полумраке, и по его губам поползла та самая ухмылка — предвкушающая, голодная.       — А ты? — тихо сказал он. И в комнате стало тише. — Не боишься туда встать? — Вот оно. Весь вечер он искал, куда воткнуть нож поглубже, — и нашёл.       — Санзу, — голос Какучё. Ровный, предупреждающий.       — Я просто спросил, — Санзу не отрывал от меня глаз. — Она весь вечер такая смелая. Языкастая. Фулл-хаусы собирает. А как до дела — так что? Тоже уссышься, как Стрекоза? — он наклонил голову набок.       «Не ведись. Он этого и хочет. Не ведись, Лия, ты же взрослая, ты же умная, ты же…»       Алкоголь тёплой злой волной поднялся от груди к голове. Я поставила стакан на стол — аккуратно, беззвучно — и встала.       — Лия, — сказал Стрекоза. Уже без смеха.       — Лия, — Риндо тихо весомо.       Я не ответила ни одному. Прошла через комнату — каблуки по полу, шаг за шагом, семь взглядов на спине — и встала к мишени. Спиной к пробковому кругу, лицом к ним ко всем. Рукоять первого ножа Санзу торчала у самого моего виска — там, где десять минут назад стояла плачущая девушка. Ран больше не улыбался. Стрекоза привстал. Какучё поставил стакан.       А Майки…       Майки медленно выпрямился на диване. И впервые за вечер его взгляд оторвался от меня — и упёрся в Санзу. И от этого взгляда температура в комнате упала градусов на десять. Но он не сказал ни слова. И я поняла почему: он ждал. Ждал, отступлю ли я сама. Это был мой выбор — и он, чёрт бы его побрал, уважал его. Или может он проверял своего верного пса Санзу подошёл ближе, подбрасывая нож на ладони. Хищник. Чистый, беспримесный хищник, дорвавшийся до самой интересной добычи вечера. Зрачки — бездонные, ухмылка — до шрамов, походка — мягкая, стелющаяся.       — Надо же, — протянул он почти нежно. — Встала.       — Кидай, — сказала я. Голос не дрогнул. Спасибо, виски.       — Не боишься, что рука соскользнёт? — он остановился в пяти шагах. — Я ведь под кайфом, детка. Сам не знаю, куда полетит.       — Врёшь. — Я смотрела ему прямо в глаза. — Тебе просто нравится, когда боятся. Так вот — обойдёшься. — Что-то мелькнуло в его мёртвых зрачках. Удивление? Азарт? Уважение? С Санзу никогда не поймёшь.       — Санзу. — Голос Майки разрезал тишину. Тихий. Абсолютно спокойный. И оттого — страшнее крика. — Если промажешь… — Он не закончил. Ему не нужно было заканчивать. Санзу медленно улыбнулся, переводя взгляд с Майки на меня и обратно, — и поднял нож.       — Ну что, — прошептал он. — Проверим, чего ты стоишь.       Нож вошёл в мишень с сухим, коротким звуком. В сантиметре от моего уха. Я не моргнула. Не потому что храбрая. Не потому что пьяная. А потому что моё тело давно разучилось вздрагивать от таких вещей. Еще в подвалах, о которых я стараюсь не вспоминать, — из меня выбили этот рефлекс. Буквально. Вздрагиваешь — получаешь. Моргаешь — получаешь. И в какой-то момент тело понимает: замри. Стань камнем. Камню не больно. Смешно. Всё, что они делали со мной, чтобы сломать, — сейчас работало на меня.       Тёплая капля скользнула по коже над ухом. Лезвие всё-таки чиркнуло — тонко, аккуратно, почти нежно. Санзу не промахнулся. Санзу никогда не промахивался. Он сделал это специально — оставил метку, проверил, дрогну ли. Маленькая капля крови. Незаметная. Но не для них.       Я увидела, как изменилась комната. Ран перестал улыбаться — совсем, впервые за вечер его лицо стало лицом человека, который убивал. Риндо медленно снял девушку с колен и отставил стакан. Какучё уже стоял — я даже не заметила, когда он успел подняться. Стрекоза замер с открытым ртом.              А Майки…       Майки не пошевелился. Только его пальцы — я видела краем глаза — сжались на подлокотнике так, что побелели костяшки. Он смотрел на каплю крови на моей коже, и в его глазах происходило что-то, для чего у меня не было слов. Что-то тёмное поднималось там, со дна, — то самое, что я видела в заброшке. Но он не двигался. Ждал. Смотрел. С тем же невыносимым, жадным интересом — только теперь к нему примешалось что-то ещё. Что-то опасное.       «Он ждёт, что я сделаю. Все ждут.»       Я подняла руку. Медленно. Провела пальцем по коже над ухом, посмотрела на красный след на подушечке. Кровь. Моя кровь. Санзу думал напугать? Но меня не напугаешь ножом. Меня пугают совсем другие вещи. Например, взгляд слева от Санзу. Я слизнула кровь с пальца — медленно, демонстративно даже пошло. Глядя Санзу прямо в глаза, — и оттолкнулась от мишени. От чего Ран ухмыльнулся,       — Неплохо, — сказала я. Голос ровный. Внутри — звенящая, пьяная, злая пустота. — Моя очередь.       — Что? — Санзу склонил голову набок. Я подошла к мишени, выдернула нож — тот самый, с капелькой моей крови на лезвии, — и взвесила его в ладони.       — А станешь ты, Санзу? — я кивнула на мишень. — Или боишься? — я улыбнулась и подняла нож. — Предупреждаю: я пьяна.       Тишина. Абсолютная. Даже музыка, казалось, стала тише. А потом Ран заржал. В голос, откинув голову.       — Она его вызвала! Она его, блять, вызвала! Риндо, ты это видишь?!       — Вижу, — Риндо смотрел на меня внимательно, цепко. Слишком внимательно.       — Так, так, так! — Коко уже был на ногах, глаза горели, телефон в руке. — Дамы и господа, у нас незапланированный аттракцион! Приём ставок открыт! Встанет ли Санзу под нож? Если встанет — попадёт она или зацепит? Стрекоза, с тебя полтинник за вход в тотализатор!       — Ставлю на то, что он встанет, — сказал Ран. — Он психопат, психопаты не отказываются.       — Ставлю, что она его зацепит, — Стрекоза шлёпнул купюры на стол. — Чисто из мести за коктейли, Лия, не подведи!       — Ты ставишь на то, что мне порежут лицо, и просишь не подвести? — уточнил Санзу.       — Праздник же!       Санзу не слушал. Санзу смотрел на меня. И я видела, как в его расплывшихся зрачках крутятся шестерёнки — медленно, сквозь химию, но крутятся. Он оценивал. Пересчитывал. Хищник, который каждый раз хотел разорвать мне глотку, но свой шанс он упустил.       — Пьяна, говоришь, — протянул он.       — В хлам, — соврала я. Алкоголь давно выгорел — сгорел в той злой вспышке, когда лезвие чиркнуло по коже. Осталась только холодная, кристальная ясность. Та самая, рабочая. Та, которую я ненавидела в себе больше всего.       — Санзу, — вдруг сказал Майки. Все повернулись. Он сидел всё так же — расслабленно, откинувшись, — но взгляд его теперь метался между нами двумя, и в этом взгляде было… любопытство. Холодное, глубокое, исследовательское любопытство. Он не собирался это останавливать. Наоборот. Он получал гребанное удовольствие. Ладно давайте признаемся, всем здесь находящимся нравилось что происходит. Адреналин, азарт, кровь.       — Вставай, — закончил Майки. Санзу моргнул.       — Чего?       — Ты слышал. — Майки взял свой стакан, глядя на меня поверх кромки. — Она встала. Твоя очередь. Или в Бонтене слово теперь ничего не стоит?       — Ох-х-х, — выдохнул Ран с наслаждением. — Босс сегодня щедрый на зрелища.       Санзу медленно перевёл взгляд с Майки на меня. Потом — на нож в моей руке. И ухмыльнулся — широко, безумно, растягивая шрамы до предела.       — А знаешь что? — он стянул с шеи приспущенный галстук и отбросил его в сторону. — Ладно. Ладно! Давай, детка. Покажи, что там у тебя есть, кроме фулл-хауса.       Он прошёл к мишени — вразвалку, нагло, — развернулся и встал, раскинув руки, как на распятии. Даже глаза не закрыл. Конечно, не закрыл. Он тоже был сломан — просто по-другому, в другую сторону. Его сломали в безумие. Меня — в лёд.       — Ставки закрыты! — объявил Коко. — Общий банк — четыреста тысяч! Лия, от твоего броска зависят финансовые судьбы, не торопись!       — Не зацепи ему лицо, — попросил Ран. — Хотя нет, зацепи, хуже не будет.       — Иди нахуй, Хайтани.       Я встала на позицию. Пять шагов. Смешное расстояние. Я попадала с пятнадцати — в темноте, в движущуюся цель, с вывихнутым плечом. Я почувствовала взгляд Майки — тяжёлый, немигающий — и на секунду мне стало по-настоящему страшно. Он смотрел в душу, туда, в мой гребанный подвал. Не на красивое платье. Не на разрез на бедре. На такую же, как он.       …А может, наоборот. Может, он единственный, кто смотрел — и видел человека. Я не знала. Я, блять, не знала, и это разъедало меня изнутри хуже любой кислоты.       — Ну? — крикнул Санзу от мишени. — Уснула? Или всё-таки боишься, дет…       Нож вылетел из моей руки раньше, чем он договорил.       Тонкий свист. Глухой удар.       Лезвие вошло в пробку в сантиметре от его уха. Ровно в сантиметре. Зеркально. С той же стороны. И — я знала это ещё до того, как бросила, — самым краешком чиркнуло по коже. Капелька крови выступила над его ухом. Маленькая. Незаметная. Но не для них.       Тишина стояла секунды три. Потом комната взорвалась.       — ЧЕТЫРЕСТА ТЫСЯЧ МОИ! — заорал Стрекоза, вскакивая. — ОНА ЕГО ЗАЦЕПИЛА! Я БОГАТ! Я ГЕНИЙ! ЛИЯ, Я ТЕБЯ ЛЮБЛЮ!       — Зеркальный бросок, — Ран одобрительно присвистнул. — Сантиметр в сантиметр.       — Отомстила — спокойно сказал Риндо, потягивая виски.       — Красиво, — признал Какучё, и от него это стоило дороже любых оваций. — Чисто. Даже пьяная.       А Санзу… Санзу медленно поднял руку, тронул кожу над ухом, посмотрел на красный след на пальцах. И начал смеяться. Тихо, потом громче, потом — взахлёб, безумно, до слёз.       — Сука, — процедил он.       — Взаимно, — я улыбнулась самой сладкой из своих улыбок. — С Рождеством, Санзу.       — Ты специально целилась в то же место.       — Конечно, специально. Долг платежом красен. Ты порезал меня — я порезала тебя. Всё честно. Или у наркоманов с арифметикой плохо?       — Я тебя когда-нибудь прикопаю, — он оттолкнулся от мишени, выдёргивая нож. — Клянусь. Красивую могилку сделаю. С цветочками.       — Сначала научись попадать трезвым, а потом угрожай.       — Я попал ровно туда, куда целился!       — Я тоже. В этом и проблема, да? — я наклонила голову. — Мы одинаково хороши. Тебя это бесит.       — Меня бесишь ты. Целиком. Как явление.       Я выдохнула — медленно, незаметно — и только сейчас почувствовала, как колотится сердце. Не от броска. Броски я делала на автомате, тело помнило всё. И не от перепалки — с Санзу мы грызлись с первого дня. Мы ненавидели друг друга честно, открыто. Нет. Сердце колотилось из-за другого. Я повернулась к дивану. Майки сидел неподвижно. Стакан замер в его руке на полпути к губам. Он смотрел на меня — и уголок его рта был приподнят. Едва заметно. На миллиметр. Сано Манджиро улыбался.       Мне.       Он единственный за весь этот цирк не сказал ни слова. Не ставил, не комментировал, не смеялся. Просто смотрел — как смотрел весь вечер. Жадно, опасно, с тьмой в глазах. И всё внутри — всё, что я так старательно замораживала, зашивала, хоронила, — сжалось в один горячий, отчаянный узел где-то под рёбрами. Потому что этот миллиметр улыбки был страшнее всех ножей этого вечера. Потому что от ножей я умела защищаться. А от него — нет. Ошибка, — привычно сказала я себе. Но я перестала уже верить в это слово.

***

23:59

      Музыка стала громче. Пьяные девушки — откровеннее, пошлые звуки поцелуев — отчётливее. Напряжение спало: стало спокойнее, тише. Осталась только пошлость.       Ран целовал девушек нежно, почти напоказ — его пальцы неспешно блуждали по оголённой коже. Риндо лишь наслаждался женским присутствием: лёгкие поцелуи в губы, в шею — ничего лишнего. А Санзу… Санзу был диким. Он поглощал свою добычу, словно хищник — грубо, больно. Девушка под ним буквально дрожала — от страха, а не от возбуждения, и, похоже, для него это было привычно. Он напоминал его. Кобаяши… Тот тоже делал больно, грязно, без капли жалости. Думаю, из них двоих вышел бы идеальный механизм — из Санзу и этого урода.       — Итак, — Какучё поднялся и улыбнулся. Улыбнулся так, что даже Ран оторвался от своих двух спутниц. — Заводы Савады. Все до единого… Сгорело всё.       Улыбки моментально расцвели на лицах — на всех до единого. Даже на моём. Я бросила взгляд на Майки. Он смотрел прямо перед собой — в пустоту. Но уголок его губ дрогнул. Едва заметно, мимолётно.       — С Рождеством, — тихо произнёс он и поднял бокал.       — С Рождеством! — грянуло в ответ хором.

***

      Запах спиртного разъедал, праздник обернулся подобием перепалки. Я наблюдал, как Стрекоза внимательно следит за Риндо, который методично, со щелчками и лязгом предохранителя, разбирал пистолет. Коко уже успел обыграть Рана в карты, с гордостью заявляя, что тот слишком предсказуем. Этот праздник не был тем самым.       Рождество ассоциировалось у него с теплом Эммы, мерцанием гирлянд и её вечными просьбами помочь украсить ёлку. Он не любил это время года за суету, за то, как Эмма заставляла его бегать в магазин за продуктами. Подготовка к Рождеству искренне раздражала его тогда. Но потом, сидя за столом со всей своей Свастикой — близкими и родными, — он чувствовал, как тепло разливается в груди. Он смотрел на Эмму, на её взгляды, украдкой бросаемые на Дракена, на то, как тот невозмутимо держал лицо, глупо стараясь каждый раз отвести глаза, делая вид, что не замечает её. Как в дешевых мыльных операх. Но внутри он смеялся над этой картиной, а потом разражался звонким, громким хохотом, когда Баджи в очередной раз проигрывал Такеши в приставку. Это было тогда. Он ощущал тогда тепло, а не этот вечный холод и Черный импульс, нагло скалящийся на всё вокруг.       Рождество он устраивал, пытаясь каждый год почувствовать хоть что-то, вспомнить, понастальгировать, наконец, немного расслабиться, чтобы не думать. Просто не думать и не ощущать. И впервые в жизни, именно в это гребаное Рождество, он впервые купил кому-то подарок. Глупо… Он ощущал себя дураком, мальчишкой, протягивая ей этого до одури глупого медведя, которого сто раз хотел разорвать, чтобы из него вылетели все его синтепоновые внутренности. И скрыть место преступления, как всегда скрывал свои убийства. Но протянул. Отдал. И увидел лишь боль в глазах, которой Черный Импульс упивался, будто задел струны её души. Те самые, к которым он прикасался в первые дни. Это было приятно, и в то же время мерзко. Он хотел вытравить из неё всю эту гнойную месть, эту боль, что разъедала её. А с другой стороны, он хотел просто оставаться наблюдателем и наслаждаться, как она ломается, не понимая своих ощущений, не зная, куда деть свои хаотичные мысли. Ублюдок. Ты гребанный ублюдок, Манджиро, и это было ясно давно. Ты хочешь тепла, когда сам даришь лишь боль и холод. И с этими мыслями Черный импульс утробно заурчал, соглашаясь. Он молчал. Сегодня он был тише обычного, не говорил, не показывал себя. В Рождество он всегда молчал, будто давая передышку себе и ему. Недолгую, позволяя расслабиться.       Когда Майки увидел её, первое, что он хотел сказать, узрев её у двери: «Это сон». Просто гребанное воображение, которое он сам себе нарисовал. Или Санзу решил подкинуть ему пару таблеток в бокал, чтобы немного расслабить. Но потом он понял, что все смотрят на неё, а значит, это не его личное воображение. Первая мысль, промелькнувшая в голове, когда он взглянул на неё, была простым, банальным словом: «Красивая». Короткое красное платье, искрящееся на свету, распущенные волосы, никаких толстовок, скрывающих её прекрасное тело. Действительно красивое. Идеальная форма груди на тонких бретельках, выточенная талия, обтянутая платьем. И открытое бедро, оставляющее за собой самые грязные мысли, которые роились у всех.       Вторая мысль обожгла. Он не хотел, чтобы на неё смотрели. Он видел похотливые взгляды Рана, Риндо. Он видел, как на неё смотрят все в его кругу. И впервые захотел пустить пулю в лоб даже им всем, несмотря на то, что они были его исполнителями, причем самыми верными. Третья мысль выстрелила куда-то в грудь, где жар разлился по всему телу, и зубы сжались от боли. Пальцы побелели на стакане. И это казалось не его мыслями, потому что он отчетливо слышал шепот:       «Она наша, да, малыш Майки, мы ведь её сломаем до конца? Не сломал он, сломаем мы».       И эта мысль обожгла его хуже чертового клейма. Когда наши взгляды столкнулись, это был последний удар, который он мог вынести, не сорвавшись. Но еще один, и он бы просто забрал её отсюда. Жар разлился в животе, картинками показывая перед глазами её губы, её вкус, он будто ощутил их снова, её руки на своей шее. И то, как в ней было горячо и тесно, как её тело покрывалось мурашками. И как… Его будто забросило туда, в то гребанное заброшенное здание, где они, как два животных, совокуплялись. И делали это так, будто это было последнее, что они хотели сделать перед своей участью.       Она плавно прошла по залу, и в приглушённом свете мелькнула подвязка на бедре — маленький нож, почти незаметный. Почти. Она будто нарочно предупредила всех: даже здесь, даже сейчас — она при оружии. От этой мысли хотелось ему рассмеяться. Даже в грёбаное Рождество эта девчонка не давала себе спуску: всегда настороже, всегда готова принять бой, готова к любому исходу. Это было забавно. И он просто не мог отвести взгляд.       Я смотрел только на неё. И мне было плевать, что все видят, как он смотрит.       Нет — он думал развратно. Уже в первые десять минут игры в покер он хотел её прямо здесь. Разложить на этом грёбаном покерном столе, взять её, без каких либо прелюдий, трахнуть ее, чтобы снова почувствовать то тепло, вкус этих губ — и плевать, кто что скажет. Обозначить границы. Чтобы Ран прекратил пялиться на её открытое бедро и грудь. Чтобы Риндо не смотрел на неё так оценивающе, с этим своим интересом. Чтобы Коко не прикидывал в уме стоимость платья — потому что сам он разорвал бы это платье на ней в первые же две секунды. Да, именно это он, как ненормальный, представлял в своей больной голове.       Хотелось просто забрать.       Спрятать.       Присвоить.       После таких мыслей хотелось разве что пустить себе пулю в лоб — лишь бы избавиться от них. Но в то же время я понимал: эти мысли его удовлетворяют. Ему нравится думать грязно и жестоко. И я понимал: бездна, в которую он падает, неизбежно утащит и её. Потому что именно её взгляд, раз за разом скользящий по нему, ясно давал понять — она не боится. Она из тех, кто смотрит в эту бездну и погружается в грёбаную грязь вместе с ним. И ни он, ни она не хотели это останавливать. Оба, как два последних идиота, цеплялись за мысль: «Ошибка. Это просто ебучая ошибка». Всё.       Но какая, к чёрту, ошибка? Если все вокруг уже давно всё поняли. Все. До единого. Глупцов в этой комнате не было. И именно поэтому Санзу пытался зацепить, ударить побольнее. Он ревновал. Санзу, чёрт побери, ревновал — настолько, что я буквально видел этот гнев, его можно было ощутить, к нему можно было прикоснуться. Пёс кусался и злился на нового хозяина, появившегося у его Короля. Я понимал, что добром эти посиделки не кончатся, поэтому перехватывал слова, гасил выпады — хоть это и было бесполезно. Но, признаться, в какой-то момент мне даже захотелось увидеть, как эти двое — слишком разные — схлестнутся. И кто из них первым проявит слабость. Он? Или она? Кто укусит сильнее.       В итоге — снова ничья. Хотя даже в рулетке с ножами Лия уделала Санзу в два счёта.       Боже, а как же мне снесло голову, когда она демонстративно слизала кровь со своих пальцев. Пришлось вцепиться в грёбаное кресло, чтобы не сорваться — не взять её прямо там, у мишени, не наброситься на неё, как зверь. Я вёл себя как животное. Животное в самом разгаре пубертата. И это раздражало. Бесило. Но самое паршивое — такой голод я испытывал только к ней. Просто, блять, наблюдая, как эта девушка движется, как смеётся, как порой колко врезается в чужой разговор. Даже глядя на Рана, едва не трахнувшего сразу двух девиц сразу прямо здесь, я не чувствовал и десятой доли того, что чувствовал от одного её присутствия. Это пугало. И распаляло одновременно.       — Чёрт, Стрекоза, тебе пора в кровать, — она ловко подхватила его за руку, когда тот, пошатнувшись, чуть не рухнул на стол.       — Брат, — хмыкнул Ран, — тебе реально пора на боковую. А то не хочу потом отдирать твою кровь со стола, если случайно ударишься башкой и помрёшь. Будет некрасиво.       — Полностью солидарен. Нам нового хакера придётся искать, а это куча затрат. Пожалей мои финансы и моё сердце.       — Ничего я не нажрался, — промямлил хакер. Лия хмыкнула и покачала головой. — Ладно, согласен... Мне бы прилечь. На пару минут.       — О нет, не здесь, тупица. Вставай давай, — она поднялась, придерживая Стрекозу, и аккуратно повела его к выходу.       — Эй, крошка, просто сдай его нашей охране — они его уложат. И возвращайся, начинается самое интересное, — улыбнулся Ран.       Лия в ответ лишь хмыкнула и скрылась за дверью, оставив после себя шлейф духов и запах кожи — жасмин с корицей, щекочущий что-то в груди.       — Майки, — голос Санзу заставил меня оторвать взгляд от двери, за которой она только что исчезла, и посмотреть в его огромные зрачки. Кайф пожирал его мозг. — Она правда...       — Заткнись, — я оборвал его, поднялся с кресла и взглянул ему прямо в глаза. — Достаточно, Санзу. Словишь передоз — и я не стану спасать твою задницу снова. — Я направился к выходу. — Продолжайте веселье. Какучё, за мной.