Трещины

      Сегодня вечер был особенно теплым. Весна в этом году выдалась очень холодной, поэтому такие деньки были отрадой для всех жителей Хоукинса. Воздух был легким и свежим, почти неподвижным. Лишь изредка поднимался легкий ветер, шумя в ветвях деревьях, которые только начинали впитывать в себя весеннюю зелень. Пахло новой жизнью и свободой. Прекрасное время в году. Хочется все в своей жизни изменить. Осчастливить себя. Окружающих. Сама природа так и шепчет тебе на ухо: «ты живой и свободный!».       Солнце только начало соскальзывать за горизонт, раскрашивая небо в теплые оттенки. Оно игралось на ветвях высоких деревьев, падая на крыши домов. После и на них не удерживалось — рыжим цветом растекалось по прошлогодней траве. Большой джип песочного цвета стоял у одноэтажного дома с очень низкой крышей. Он, как и всё вокруг, был окутан в эту таинственную весеннюю тишину. Внутри пахло едой и уютом. Пахло семьей и спокойствием. Такого не отыщешь на полках магазина. Вот поэтому Джим так любил заезжать в гости к Байерсам, пусть и позволял себе эту слабость очень редко.       Приехал он как раз вовремя — «еще пару минут, и ужин готов», — так ему сказала Джойс, встретив его на пороге своего дома. Она была очень рада гостю. И как бы отчаянно она не прятала эту улыбку, Хоппер все равно расшифровал всё: и пружинистую походку, и горящие глаза. Сам и не заметил, как под густыми усами вырисовывалась ответная улыбка. Его усадили за стол, поставили перед ним белую посуду в голубо-красный цветочек. Он смотрел на эту, крутящуюся у плиты, женщину и чувствовал, как в груди расплывается тепло. Такое густое и сладкое… Как кисель. И когда Джим чувствовал, что не в силах терпеть это, неловко подпирал щеку рукой и глазами обводил контуры цветов на блюдце. Сначала по красному цветочку, потом по голубому, потом по зеленому листочку, сплетающему этот незамысловатый рисунок. Потом опять по красному, потом по голубому… — Джим! — громко позвала его Джойс, да так, что Джим чуть вздрогнул. — Ты будешь кофе? — Э… Да, Джойс. я буду кофе, — чуть растерянно ответил он, почесывая жесткую щетину.       Тут же подумал про себя: «Вот дурак. Даже не побрился». — Мальчики, лазанья готова!       Хоппер чуть поежился на стуле. Сейчас придут ее сыновья и обнаружат его, чужака, сидящего за их столом. Да, он не один раз помог их семье. Служил верно им и всему городу, как и полагается хорошему шефу полиции. Но не более. Он не родственник, не лучший друг семьи, по крайней мере для мужской половины этого дома. Джойс развернулась к нему лицом с противнем в руках. Она обмотала свои ладони кухонным вафельным полотенцем, чтобы не обжечься. Улыбалась, чуть поджав свои губы, и любовалась своим творением. Такой домашний и даже в какой-то степени интимный жест. Опять сердце Хоппера кольнуло. — А ты чего так вдруг… решил заехать к нам? — пыталась завязать разговор Джойс. — Да подумал тут, что давно у вас не бывал. Уже как недели две. Хотел спросить, как поживаете… все дела. — Месяц, — поправила его она.       Хоппер в ответ виновато промолчал. И правда…. Давно он здесь не бывал… Не то, чтобы он не хотел. Скорее напротив — даже очень хотел, но навязчивые мысли ему закрывали дверь в дом Байерс на несколько тяжелых амбарных замков. И каждый из этих замков был подписан кричащими красными буквами «Это лишнее». Соваться в дом к Джойс без особой нужды он не видел смысла. Если дело касалось их жизней и жизней всего города, то он мог примчаться к ней на всех порах. Но в мирное время… Ему было страшно видеть ее такую обычную, в домашнем халатике, поверх которого надет голубой фартук. Ее непричесанные волосы, чуть размазанную тушь на глазах. Боялся, потому что видел перед собой женщину. Не пострадавшего, не гражданина, а именно женщину. Живую и счастливую. Хопперу даже в какой-то степени было стыдно нарушать эту домашнюю идиллию, которая, казалось, была предназначена для ее сыновей и… другого мужчины. Но не для него.       Когда сыновья вышли из своих комнат на кухню, на столе уже дымилась еда. Они быстро поздоровались с гостем и приземлились на стулья. Джойс аккуратно взяла тарелку, лопаткой положила кусок и поставила перед ним. Поставила и горячий кофе. Потом разложила по тарелкам еду для своих мальчиков. Только после уселась за стол сама, но пока не ела — с интересом наблюдала за гостем. Хоппер без раздумий стал жадно глотать еду, обжигая нёбо. Голод и неподавляемый комок чувств, природу которых Джим и не понимал, торопили его. — Хоппер, тебя не кормят что ли? — с усмешкой сказала она. — Было бы кому. Джейн еще малышка. А так вкусно дома у нас никто не готовит.       Мужчина оглядел сидевших за столом парней. Проверял их реакцию, так и спрашивая себя: «не слишком ли?». В каждом своем действии, слове, взгляде он пытался дать себе отчет, бил себя по щекам обжигающим словом «лишнее». Парни, заметив на себе его изучающий взгляд, молча опустили лица в свои тарелки. Неловко. — Как дела на службе? — как-то игриво спрашивала Джойс, кончиком вилки поглаживая сырную шапочку лазаньи. — Люди как всегда с ума сходят, — он усмехнулся. — А в целом всё нормально. — А у тебя как дела на службе? Верно служишь экономике нашего города? — брови Хоппера весело подпрыгнули. — Да ну тебя, Хопп!       А после Джойс заливисто засмеялась. Джиму нравилось, как она это делала — без оглядки, целиком. Он следил за ней с легким прищуром, как она беспокойно ёрзает на стуле — то скрестит ноги, то распрямит их. Как накручивает на палец прядь волос, а потом машинально поправляет рукав халата, будто пытаясь унять внутреннюю дрожь. Как пальцами обнимет стакан, пытаясь успокоиться. Нет. Это был не флирт, а что‑то более настоящее, неумышленное. Джойс всегда была такой — уставшей, но светящейся изнутри. И в те редкие моменты, когда она была собой, она позволяла выпускать эту искру.       Её сыновья ужинали молча, но каждый наблюдал по‑своему. Старший, прищурившись, фиксировал детали: как мать слишком громко смеётся над пустяковой шуткой, как Хоппер нервно теребит салфетку. Он складывал из жестов и пауз невидимую карту их диалога — и уже понял главное. А младший, копируя брата, не анализировал — просто чувствовал, что взрослые играют в непонятную игру. И всё же смех был настоящим, пусть вымученным и неуклюжим; в этом заключалась странная правда момента. Они не до конца понимали, что именно происходит между матерью и Хоппером, но оба ощущали: за этой неловкостью скрывается что‑то важное, что взрослые прячут даже от себя.       Когда парням их игры уже знатно наскучили, они отблагодарили Джойс за ужин и поспешили покинуть кухню. Она проводила их мягким взгядом, а потом резким движением опять повернулась к Джиму. Джойс шутила, Хоппер подхватывал. Проверял ее на прочность своими колкими фразами. Как всегда. Но в меру. Она подмигивала, кусала губы. И делала это так кокетливо-развязно, что Хоппер забыл, с чего начал. Из уст его вылетало все, что только приходило в голову. Даже иногда то, что в голову еще прийти не успело, уже вертелось на его губах. Как и это предложение. — Джойс Байерс, — она с интересом на него взглянула. — Я тут подумал… А может нам выбраться из своих тесных комнат куда-нибудь? На пикник, например. Ты и я… — Джим тут же осекся. — и наши дети. — Неплохая идея. — Неплохая?! — Джим театрально возмутился, вскинув руки. — Ты слишком злая, Джойс Байерс. — Я?! — она снова рассмеялась. — Ну уж явно не злее тебя.       Тарелки, кружки опустели. Рядом появились и пустые стеклянные бокалы, на которых остались мутные отпечатки от губ и пальцев. «После кофе не пьют вино» — говорила она. А он самодовольно отвечал: «Да кого это волнует». И сейчас, когда им уже было выпито два бокала, он чувствовал себя победителем. За окном уже совсем стемнело. Все вокруг засыпало, только Джим и Джойс делили стол и разговоры на двоих. Минуты бежали свой кросс, а Джим даже и не замечал этих неугодных бегунов. А потом внезапный и такой неуместный вопрос сбил Хоппера с толку. — Как там Джейн? — между прочим спросила Джойс, так осторожно. — Да нормально всё. Сон до обеда, сладости, музыка, а вечером фильмы.       Пауза. Долгая, изучающая. Джойс сидела молча и что-то перебирала в голове. А Хоппер пытался делать вид, что не замечает того, как она нахмурилась и отвела взгляд в пол. Задумчиво прикусила губу. Она всегда так делала, когда решала что-то важное. Это был её жест, только её. Он узнает его из тысячи. Так прикусывает губы только Джойс Байерс. — Одиноко ей, — в ее голосе мелькнула грустинка. — Почему?       Хоппер чуть отодвинулся, в ожидании серьезного разговора. Так неприятно было ощущать, что тот искристый воздух, которым они дышали эти часы, разрядился. Её смех затих, а взгляд стал тяжелее и пропала эта приятная непринужденность. Не зря он волновался. Ох, уж точно не зря… — Ты все время на работе, а она дома. Совсем одна. — Ну не брать же ее с собой. — Я не об этом, Хопп. Ей надо общаться со сверстниками. Ну или, в конце концов, хотя бы с другими людьми. — А ей меня что ли мало? — он напрягся. — Джим, — она мягко понизила голос. — Конечно мало. Она только растет. Она должна видеть мир и разных людей. — Но это опасно для неё. — Я и не говорю про шумные людные места. Вот, например, когда в последний раз она виделась с Майком? — Недавно, — и чуть поразмыслив, ответил. — Снежный бал. — О боже, Хоппер! Это было… очень давно. — она перегнулась к нему через стол. — Ты же опять держишь ее взаперти. Разреши ей хотя бы видеться с ним. Да и с остальными ребятами. — И что ты предлагаешь? Отпускать ее одну? — Они могут сами приходить к ней. — Джойс, я знаю как всё будет. Сначала они будут таскаться к ней! А потом и сама к ним тайком сбегать будет! Да и не хочу я у себя дома устраивать этот детский сад! — Хоппер, ты не слышишь меня! — Я тебя отлично слышу! Не надо меня учить, Джойс! — он резко поднялся из-за стола. — Не будь эгоистом! — она подлетела к нему. — Посмотри на себя, Джойс! Ты же трясешься за своего малого! А сама заставляешь меня подвергать мою дочь опасности! — Где ты увидел это? Разговор вообще был о другом! — Джойс сорвалась на крик. — Не лезь не в свои дела! — крикнул он в ответ. — Ты как всегда упертый… — Джим остановился, в ожидании того, что она скажет. — Ну же! Ну!.. Говори! Ты уже начала, — говорил он полушепотом, смотря на нее с вызовом. — Как осел! — А знаешь что, Джойс Байерс?! — он заходил кругами, сжимая и разжимая кулаки, словно борясь с собой. — К черту пикник! И твои советы! И тебя тоже — к черту!       Он хлопнул дверью. Джим сел в машину и провёл рукой по лицу, стирая винные следы вечера. Тепло, что ещё минуту назад разливалось в груди, теперь казалось насмешкой. Кулак врезался в руль. Сигнал рванул тишину, резкий, как вскрик. Джим замер, прислушиваясь к эху. Дыхание вырывалось рваными толчками, зубы скрипели в пустоте. Джим поспешно просунул руку в бардачок, ища сигареты. Закурил. Завел машину. И уехал прочь.

***

      Оказавшись на пороге дома, он почувствовал: гнев ещё тлел, но уже не жёг, как раньше. Сердце кололо, а в голове крутились обидные слова. Он метался по комнате — то швырнул куртку на диван, то рванул в ванную, умылся ледяной водой, то забежал на кухню, достал банку пива. А за ним — Джейн, хвостиком. «И так с Джойс поцапались, так и ты еще ходишь за мной» — подумал про себя Хопп, делая вид, что не замечает её. — Она права, — наконец подала голос девочка. — Кто «она»? О чем ты? — Джойс. Мама Уилла. — Откуда ты.? — прикрикнул Хоппер и тут же кинул взгляд на черную ткань, лежавшую на полу. — Ты зачем делала это?! — Поздно. Тебя не было дома. Я испугалась. — И поэтому подслушивала наш разговор?! — гнев вспыхнул снова. — Новое правило!       Он схватил лист и карандаш со стола и стал писать большими печатными буквами «Не шпионить в мирное время». Как будто суд вынес приговор. Джейн выхватила карандаш из его рук. — Не спорь со мной! — Нет! — она сломала карандаш пополам. Ее глаза пульсировали гневом. У Джима тоже. — Сколько раз мы с тобой говорили?! Ты не используешь свои силы на мне! Я говорил тебе это?! — он сорвался на крик. — Говорил?!       Он грубо схватил ее за руку, повернув к себе. Наклонился и говорил тихо, через зубы. Он медленно между каждым словом расставлял паузы. Тянущие, с болью бьющие по сердцу. — Я. Тебе. Говорил это?!       Джейн от обиды поджала губы, да так, что те побелели. От переносицы до лба потянулись хмурые линии. Она сжала свои кулаки до побеления и полумесяцев под ногтями. Она вот-вот взорвется. По-настоящему. Но Хоппер не сбавлял хватку, лишь сильнее дернул её. Всё в сегодняшнем дне вело его к это всплеску. С самого утра и до вечера его словно проверяли на прочность. И кульминационной точкой для него стала Джейн. Она как завершение этого безумного дня. Последнее предложение. Последняя точка. — Еще раз!       Он почувствовал как Джейн затряслась от гнева. Но взглянув в безумные, уставшие глаза Хоппера, напряжение в ее теле тут же ушло. Она обмякла под его хваткой, растеклась обидой и болью. Села на пол и разрыдалась. Громко, почти без слез. Этот переход произошел так резко, что Хоппер опешил и чуть оступился, отпустив её кисть. Опора в виде его руки пропала и она упала на пол, нелепо шлёпнувшись на спину. Он стоял несколько секунд и тупо глядел в пол, не осознавая происходящее. Гнев испарился. Он смотрел на неё и не понимал, как всё дошло до этого. — Малышка, — придя в себе, наконец мягко проговорил он.       Опустился на колени, прижал её голову к груди. Пальцы осторожно гладили тёмные волосы. Губами коснулся макушки, ожидая, когда буря утихнет. Почему она сломалась так резко? Он не знал. Только чувствовал, как стыд впивается в грудь, будто острый осколок. «Это было жестоко. Обвинять её, не выслушав». Они ведь даже не сказали друг другу это, уже ставшее таким родным, тихое «привет». — Прости меня, малышка. Я не хотел кричать на тебя. — Я знаю, — наконец подала она голос. — Но я устала быть одна. Я скучаю по Майку. И остальным. Я скучаю по друзьям. — Джейн говорила прерывисто, заполняя паузы своими всхлипами. — Я знаю, — на выдохе произнес он. — Я все решу. Обязательно решу, моя хорошая.       И прижал её крепче.