На разных берегах

      Вчерашний день продолжался в ее чашке кофе. Такой же горький и обжигающий. Она пыталась не придавать значение чистым бокалам, которые со вчерашнего вечера сохли на полотенце возле раковины. Лазанью спрятала поглубже, чтобы не видеть и не вспоминать. Она отчаянно пыталась не предавать значение всем этим мелким деталям, которые кричали о вчерашнем ужине, точнее о его завершении. Джойс трёт виски — головная боль пульсирует в такт мыслям о Хоппере. Она обнимает себя, чувствует, как холодны её пальцы — будто она уже отделилась от собственного тела.       Вчера, когда песочный джип был во дворе её дома, она чувствовала, как одиночество, в котором ей приходилось жить последние месяцы, медленно отступало — будто туман перед рассветом. И вот уже воздух наполнялся чем‑то живым — не просто присутствием, а ощущением, что она снова часть мира, а не наблюдатель. Но сегодня двор был пуст. Ни следов шин на гравии, ни отблеска фар в утреннем мареве. Только влажная земля и тишина — такая плотная, что Джойс невольно задержала дыхание, словно боялась разорвать ее своими шагами.       Она стояла у окна, сжимая в руках чашку. Вчера всё было иначе. Вчера она смеялась — по‑настоящему, до слёз, как в те времена, когда жизнь ещё не превратилась в череду осторожных движений и приглушённых эмоций. Вчера еда казалась вкуснее просто потому, что он сидел напротив, хмурился над вилкой, а потом вдруг улыбался — редко, но так, что у неё перехватывало дыхание. Вино было терпким, но она не чувствовала горечи — только тепло, растекающееся по венам, и странное ощущение, что даже стены этого дома, столько месяцев хранившие её одиночество, на один вечер стали мягче.       Вчера Хоппер ворвался в её застывший мир не как гость, а как пробуждение. Он не говорил громких слов, не клялся в чувствах — он просто был. Ставил локоть на стол, сбивал салфетки в комок, закатывал глаза на её шутки, а потом вдруг замолкал, смотрел так, будто пытался запомнить каждую черту её лица. И она, сама не замечая, начинала дышать глубже, двигаться свободнее, словно её тело наконец вспомнило, как это — жить не вполсилы.       А потом…       Потом был тот миг — короткий, как вспышка молнии, — когда она сказала не то. Или он. Или оба сразу. Слова, тяжёлые и острые, упали между ними, и мост, который они так осторожно возводили весь вечер, дал трещину, а затем с грохотом рухнул. Теперь она снова была на другом берегу. Совсем одна. Джойс опустила чашку на подоконник. Кофе оставил на дне тёмный след, похожий на отпечаток её вчерашнего настроения. Она провела пальцем по стеклу — там, где ещё хранился призрачный контур его силуэта, если смотреть под определённым углом.       За окном моросил дождь — тихий, монотонный, как её мысли. Она подошла к двери, прижалась лбом к прохладному дереву. Где‑то далеко, за этой стеной дождя, за этим пустым двором, был мир, где люди смеются, обнимаются, строят мосты, которые не рушатся. Но здесь, в её доме, было только эхо того, что могло бы быть.       И тишина. Такая густая, что её можно было потрогать.Такая тяжёлая, что Джойс едва удерживалась на ногах. «Когда всё закончилось», — думала она. — «И Уилл вернулся домой целый и невредимый. Когда Оди закрыла портал, оставив в прошлом эту дрянь. Я думала, что жизнь измениться.» Но место тревоги заняло вовсе не спокойствие или тихая радость. Все пространство заполонило одиночество. И ее тело, и ее дом. Весь мир. Сыновья были рядом, но она была от них так далеко… Что едва слышала их голоса. Джойс винила себя за это, ведь хорошая мать не закрывается от своих детей. Но это происходило так неосознанно и быстро, неконтролируемо. — Мам, — где‑то за спиной прозвучал осторожный голос Джонатана. — Всё хорошо? — Да, всё хорошо, — натянула улыбку, но губы дрогнули.       Джонатан стоял напротив, сжимая в руках потрепанную сумку. Его взгляд — взрослый, почти болезненно внимательный — скользил по её лицу. Он знал. Всё слышал вчера, каждое слово, но не находил, как это облечь в фразы. Как помочь. А может, лучше промолчать? Джойс шагнула ближе, поправила ворот его джинсовки. Ткань под пальцами была теплой, привычной. — Ты почему не позавтракал? — спросила она, глядя ему в глаза. В голосе — мольба, будто от его ответа зависело что‑то большее, чем просто приём пищи.       Выдохнула, и вместе с воздухом будто вытолкнула вчерашнюю обиду. Сердце кололо, ноги подкашивались. Сегодня — тяжёлый день. Утром привезут товары: распаковать, разложить по прилавкам, сверить с отчетом. Десятки дел, где нельзя ошибиться. Нет времени на паузы, на боль, на мысли о том, что… — Мам, я не хочу. Не переживай, — перебил он. — Ты куда так рано? Ты не подвезешь Уилла? — Мама, мы же вчера говорили. У меня сейчас… — он запнулся, отвел взгляд в сторону, — важные дела. Мы с Уиллом договорились. Его ребята встретят на полпути. — Прости, Джонатан. Я совсем забылась.       Она провела ладонью по его волосам — так она делала, когда он был маленьким. Поспешно чмокнула в щёку. Он улыбнулся — уголок губ дрогнул вверх, но тут же опустился. В глазах — не осуждение, а тихая, взрослая печаль. Потом развернулся и вышел. Джойс осталась одна. Несколько секунд стояла, считая удары сердца. Затем медленно подошла к окну. За стеклом — серое утро, капли на стекле, размытые очертания двора и её сына, идущего к машине. Вдохнула, задержала дыхание, выдохнула. Пора.       На цыпочках прошла к спальне Уилла. Дверь скрипнула — едва слышно, но она всё равно замерла, боясь нарушить его сон. Он лежал, свернувшись калачиком, одеяло сползло до пояса. Она присела на край кровати, вдыхая запах детского сна — тёплый, с нотками шампуня и чего‑то неуловимо родного. Пальцы сами потянулись к его волосам. Провела по прядям, запоминая текстуру, тепло, вес этого прикосновения. Он здесь. Живой. Как будто всё, что было, — сон. Как будто не было города, хоронившего её сына. Как будто она не шла по извилистым дорогам Изнанки, не вытаскивала из него эту дрянь, не слышала его сдавленный вздох, не чувствовала на руках его мокрый, хриплый кашель. Глаза защипало. Она моргнула, смахивая влагу. Наклонилась ближе, шепнула: — Уилл, мой мальчик… Вставай.       Мальчик зашевелился. Сначала — рассеянно, потом веки дрогнули, и в глазах вспыхнуло узнавание. — Мам? — Да, солнышко. Пора вставать.       Он потянулся, зевнул, сел в постели. Всё так же — её маленький, её живой. Тот, за кого она прошла через ад и вернулась.       В окно пробился луч солнца, осветил их лица. Где‑то за стеной дома залаяла собака, проехала машина. Обычные звуки утра. Обычные чудеса.

***

— Чёрт! — хрипло вырвалось у него.       Джим рывком соскочил с кровати, пиная разбросанные вещи. Штаны нашёл под стулом, рубашку — на полу у двери. Ширинка с визгом зацепилась за пуговицу, бляшка ремня врезалась в большой палец. Он зашипел, сжал кулак, но ругательство проглотил. Куртка обнаружилась в соседней комнате. Завтрака — нет. Горячего душа — тоже. Он уже шагнул к выходу, но тяжесть в груди пригвоздила к месту. Зажмурил глаза, развернулся. Пошёл в её спальню. Не свою. Половица скрипнула под ногой, будто шепнула: «Ты вчера перегнул». Он замер на пороге. Подходить боялся — она казалась слишком хрупкой для его утреннего хаоса. Её кудряшки отрасли за эти месяцы. Беспорядочные завитки падали на лицо, цеплялись за губы, лезли в глаза. Непослушные, по‑детски наивные. Джим замер, чувствуя, как что‑то в груди сжимается.       Она ведь ребёнок.       Мысль ударила под дых. Вчера он наговорил ей лишнего. Кричал. Тыкал в ошибки. А она — просто хотела обычного детства. Кулак сам сжался.       Я ужасный отец.       Вышел, не оглядываясь. В коридоре задержался у зеркала: красные глаза, щетина, тень вчерашнего провала на лице. Провел ладонью по лбу, будто стирая следы ночи. В машине рация трещала, как разбуженный улей. Он достал её из бардачка, где она уже час вибрировала. — Да знаю! Уже в пути! — рявкнул он, затем швырнул рацию на соседнее сиденье.       Пальцы всё ещё дрожали. Он сжал руль и завёл двигатель. Двор медленно поплыл назад, в зеркале заднего вида — окно её спальни. Занавески не шелохнулись.

***

      День предательски медленно тянулся, как смола — вязко и неотвратимо. Джойс прилипала к ней пальцами, она слепила её мысли в комок — теперь они точно надолго останутся в ее голове. Эта смола слепила и ее губы — говорить, улыбаться давалось с трудом. В каждом её телодвижении прослеживалось напряжение: как крепко, почти до побеления кожи, она сжимала в руках канцелярский нож, как туго мотала скотчем. Надо было посчитать товар на прилавке, сверить с тем, что написано на бумаге.       Один, два, три, пять, десять… Черт!       Один, два, три, четыре, шесть… да что ж такое?!       Бывали минуты, когда весь мир вокруг становился мыльным. Он плыл в каплях влаги, скопившиеся в уголке глаз. Потом она быстро моргала, смахивая ее. Но слезы подступали вновь. Джойс всегда была терпеливой и почти никогда не плакала. С самого юношества стремилась быть сильной, и эти правила пронесла и во взрослую жизнь. А сейчас… Сейчас она устала. Устала быть сильной всегда и везде, быть сильной для всех.       Когда рабочий день близился к завершению, она осознала, что не успела разобрать даже половину. Намеченный план рассыпался разочарованием, обидой к себе и своим неугомонным чувствам. Пришлось задвинуть коробки обратно в складское помещение. Огромная коробка с канцелярией, бытовой химией и прочей мелочевкой отошли на верхние полки.       «Завтра разберу».       Она хотела уже уйти и закрыть смену. Но взгляд её зацепился… На полу ровно по центру застыла еще одна картонка. В темноте, в пыли она была так похожа… на Джойс. Мятая, рваная, на несколько раз перемотанная скотчем, всеми забытая, отодвинутая в самый дальний угол. Совсем одна. Опять сердце провалилось куда-то в желудок. Только сейчас держаться в присутствии этой одинокой разочарованной жизнью коробки Джойс не смогла. Села на нее и без зажима в голосе заплакала. Она чувствовала, как холод пробирается к ней под одежду и щекочет ее. Засов открылся — поток боли затопил её.       Когда буря утихла, она где-то на самом дне своей души соскребла остатки самообладания, поднялась на ноги и наконец закрыла смену. По улицам ехала быстро, стараясь поскорее оказаться на пороге дома и увидеть лица тех, кто хоть чуточку держал её на плаву. Они были так осторожны, они были сильнее любых антидепрессантов. Они были с одинаковыми стрижками. И в глазах их читалось взрослая глубина. Захлопнув за собой дверь, она ожидала увидеть две темно-русые макушки, услышать шорохи, спокойные голоса. Но вокруг все пугающе замерло. Джойс огляделась вокруг — на крючке не висело курток, не было зонтов. Страх подпрыгнул под ребрами, заколотился. Дыхание перехватило. Она быстрым шагом устремилась в комнату к Уиллу, а в голове её по кругу носилась одна единственная мысль: Только бы все не повторилось.       Джойс открывает дверь резко, с ударом ручки об стену. Все лицо её напряглось, покрылось морщинами страха и отчаяния. — Мама! Ты меня напугала! — подпрыгнул сидящий за столом мальчик.       Он сидел в чуть влажной куртке, по которой стекали остатки дождя. На спинке деревянного стула висел нераскрытый зонтик. А под ним на ковролине проявлялось мокрое пятно. Уилл отбросил карандаш в сторону. Его большие карие глаза смотрели на мать с испугом. — Что случилось, мам?       Джойс какое-то время стояла и молчала, пока сын пытался привести её в чувства своим вопросом. Она оттаяла от шока. — Ты почему в куртке? — Прости. Я очень хотел доделать рисунок, пока идея из головы не вылетела. Смотри!       И он показал ей свой рисунок. Большая космическая база, с множеством комнат и коридоров. Он изобразил вид сверху, поэтому все предметы внутри были плоскими. «Поэтому что это планировка», — объяснился мальчик. Джойс внимательно слушала его, пытаясь вникнуть в каждое слово, но мысли были где-то далеко отсюда. Не в этой комнате, не в этом доме. Она похвалила сына, потрепала его по голове. Уговорила снять промокшую куртку, ведь это точно не отвлечет его от рисования. Тот согласился. И она ушла. Ушла продолжать свой вечер на кухне. Совсем одна.       На столе лежала записка от Джонотона. Размашистый и неаккуратный почерк: буквы скакали вверх‑вниз, будто не желали стоять в ряд. «Я у друга. Я тебе говорил», — было написано в записке. Честно говоря, Джойс и не помнила, чтобы сын что-то говорил про друга и ночевку. «Какой-то он странный в последнее время», — думала она. А потом себе же отвечала: «А может это я странная?». Свой провал в памяти решила списать на таблетки, которые ей прописал доктор несколько месяцев назад, когда Боб…       Тоска, которую она делила только на Джима внезапно раздвоилась.       «О, господи! Боб…»       Стыд хлестнул её по щекам и шее. Своим длинным холодным хлыстом. Всю ночь и утро она не выпускала из головы ссору с Хоппером. Но по всем соображениям совести должна была думать уж точно не об этом. Ведь и пол года не прошла, как Боб…       «Прости меня!»       А она позволяла себе широко улыбаться, делить ужин и вино с другим мужчиной. Она вчера позволила себе быть живой, хотя должна была похоронить себя вместе с Бобом. Хотя бы на время. Хотя бы год. Чтобы Боб отпустил её и простил. Он бы все понял. Если бы Джойс не дала слабину сейчас. Эта бесконечная цепь — ссора с Хоппером, воспоминания об Изнанке, призрачные надежды, одиночество — тянулась с самого утра до вечера, звеня холодными звеньями в ее мыслях. Каждое звено было острым, царапало изнутри: вот — стыд за сорванный голос, вот — тень Уилла в больничной палате, вот — молчание, которое она не могла разорвать. А теперь добавилось новое звено — вина перед Бобом. Вчера, когда Джим постучался в дверь, оно ненадолго вылетело из сознания, затерялось где-то под столом. Но сейчас она отыскала его. К сожалению.       Время близилось к полночи. И ей стоило бы принять душ, поужинать в конце концов. Вместо этого она открыла шкафчик, достала ту самую бутылку вина. Остаток — на два бокала. Один налила себе, второй… второй так и остался пустым. Джойс так и не поняла кому из них он был предназначен — Бобу или Джиму.       И где-то в глубине лесной чащи, в деревянном доме тоже вовсю лился алкоголь. Только крепче. И мысли в голове плясали такие же. Болезненные. И всё так… разделилось. На два дома. На две тишины. На две боли.