Опять мы

      На следующий день Хоппер уже был в магазине у Джойс. Он нервно переминался у прилавка, то и дело поглядывая на дверь. — И ты представляешь: этот сопляк бегал к нам домой всё это время! А Джейн его прикрывала! — Джим размашисто жестикулировал, не в силах сдержать волнение. — Я открываю дверь в её комнату — а он под кроватью! Как крыса!       Джойс вздохнула, поправила стопку журналов на прилавке. Взгляд её был спокойным, почти отстраненным. — Я догадывалась… Ведь у них есть и рация, и Майк, к тому же, знает, где вы живёте. А ты запрещаешь. У них же начинается переходный период. Естественно, запрет только подогревает интерес, понимаешь?       Хоппер вздрогнул. Глаза округлились, дыхание замерло на полувдохе. Он словно увидел перед собой картину, от которой кровь отхлынула от лица. Переходный возраст… — А если он делал это… — голос его дрогнул, — если они… — Нет! Нет‑нет! — Джойс резко подняла руки, будто отталкивая его мысли. — Этого точно быть не могло. Они ещё слишком малы. — Я работаю в полиции, Джойс, — он сжал кулаки, голос стал жестче. — Я знаю, что подростки начинают творить в этом возрасте! Даже самые непримечательные… тихие… — Джим, — мягко, но настойчиво. — Это не те подростки. Это Джейн и её друзья. Они другие. Понимаешь?       Он хотел возразить, но слова застряли в горле. Перед глазами — лицо дочери: «Я не трофей. Человек». — Возможно ты и права. Но я не могу привести ни одно доказательство, подтверждающее это. — Так и не приводи, — её губы смягчились в улыбке. — Джим, я уже говорила тебе. Не усложняй все. Все не так страшно.       Хоппер на мгновение замер. Потом едва заметно, чуть ехидно кивнул, будто поймал её на чём‑то неуловимом. Джойс в немом вопросе наклонила голову. В эту секунду между ними что‑то растаяло. То самое, что замерзало годами, начинало оттаивать ещё на том самом ужине. Потом снова заледенело — под грузом недосказанного, страха, привычки держать оборону. А сейчас… холодные глыбы трескались, и тёплые капли начали растекаться между ними.       Он чуть расслабил плечи. Густые брови больше не сходились в непреклонной складке, хмурый прищур смягчился. Та самая жёсткая морщинка, годами вырисовывавшаяся вечной яростью, теперь казалась просто следом усталости. И тогда Джойс впервые за долгое время по‑настоящему увидела его глаза. Голубые‑голубые… И такие добрые. Не суровые, не настороженные — просто добрые. Как будто сквозь броню прорвался свет, который она почти забыла.       Она и сама не заметила, как ладонь потянулась к нему — словно не по собственной воле, без команды разума. Потянулась на автомате, потому что ему нужна нежность. Нужна поддержка и просто чьё‑то тихое «я рядом». Он готов побороть всё: и вооруженные силы правительства, и монстров из другого измерения, и смерть коллег. Сжатые кулаки, твёрдый взгляд, спина прямо — он умеет быть стеной. Но нет ничего страшнее для этого мужчины, чем дела сердечные. Чем признаться, что боится. Чем позволить себе надеяться.       Её ладонь легла поверх его руки. С таким же трепетом, как и вчера. В машине. Она вспоминала то касание весь остаток дня, а сегодня Джим вновь решил напомнить о себе — приехал.       И вдруг она поняла, что Хоппер всегда был как лед — боялся растаять в тепле. Боялся, что если позволит себе мягкость, то всё рухнет: контроль, порядок, его хрупкая защита вокруг Джейн. Поэтому и строил мир вокруг себя такой же — холодный, чёткий, с жёсткими гранями. Чтобы никто — даже он сам — не смог проникнуть вглубь и увидеть, как там, под коркой, всё дрожит и норовит сломаться. А Джойс это чувствовала. Каждой клеточкой. И находила в нём эту отдушину — ту тихую гавань, где можно было на миг опустить плечи и перестать быть «сильной Джойс». Она ведь и сама всегда стремилась быть непобедимой: смелой, решительной, неуязвимой. Именно такая Джойс нужна для своих мальчиков. Но здесь, рядом с ним, можно было просто быть.       Она подняла на него глаза так и говоря: «Как там, у тебя за стеной? Все хорошо? За моей тоже. А пустишь меня к себе?». А Хопп впервые за долгое время ответил ей коротким «пущу». Правда, не вслух. Хоппер чуть приоткрыл рот — хотел что-то сказать. Но потом видимо передумал и сомкнул губы. Джойс чуть сильнее сжала руку, цепляясь пальцами. — Ты не один, — тихо сказала она, почти шёпотом. — Даже если тебе кажется, что ты должен всё держать в своих руках.       Он не ответил. Только ресницы дрогнули, а в глазах мелькнуло что‑то неуловимое — то ли благодарность, то ли страх. А потом он медленно, будто преодолевая невидимую преграду, накрыл её руку своей. Не сжал — просто положил сверху.       Где-то за стенами магазина шумели машины, люди. Но здесь. Возле кассы. У этого угла магазина время будто остановилось. И лёд начал таять — не весь, не сразу, но достаточно, чтобы стало ясно: даже самые твёрдые стены можно пробить простым прикосновением. Джойс и Джим, защипнув все лишние звуки улиц и бесконечных тревог, наконец коснулись их тишины. Не вскользь, не торопясь. Впервые — сполна. И этого дрожаще-долгого момента хватило, чтобы позволить осознать всё, о чем они так боялась думать. Все до боли просто.       И, казалось, ясно всем каким должен быть следующим шаг. Даже думать и не надо было — все дальнейшие слова и движения были прописаны обыкновенным сценарием жизни.       Касание. Чуть нежнее. А потом губы.       Но ничего такого не происходило. Воздух между ними дрогнул — и тут же застыл. Время растянулось, как резина, а потом вдруг щелкнуло обратно, вернув их в обычный мир: за спиной Джойс звякнул колокольчик входной двери, в зале кто‑то окликнул продавца, снаружи проехала машина, громко сигналя.       Хоппер медленно отвел руку. Не резко, не стыдливо — будто просто вспомнил, что так нельзя. Что есть границы, которые он сам же и выстроил. Джойс тоже отступила на полшага. Её пальцы, ещё секунду назад тёплые и уверенные, теперь безвольно опустились вдоль тела. Она хотела что‑то сказать — «извини», «это ничего не значит», «я не должна была» — но слова не шли. Вместо них — неловкая пауза, которую оба боялись заполнить.       Он прокашлялся. — Ну, я пошел… — Пока, Джим!       Джойс вернулась к кассе, поправила непослушную челку. В каждом её телодвижении читалась недосказанность и легкое раздражение. Они почти сказали друг другу те самые слова, что неосознанно подготавливались месяцами. Но момент оборван и назад его уже не вернуть. — Привет, Джойс, — нараспев сказала Карен.       Уилер внимательно осмотрела Джойс. И только потом повернулась, дабы поглядеть на удаляющиеся мужскую фигуру. Все поняла, но лезть в чужое дело не стала. Правда в голове удивилась «неожиданной паре». А потом в себя же проговорила, отвечая на собственное удивление: «Хотя… Они похожи». В ее руках оказалась корзинка, с которой она ушла вглубь магазина, цокая каблучками.       Джойс осталась наедине со своими мыслями — немного тоскливыми, тягучими, как остывающий мёд. Она рассеянно провела рукой по краю прилавка, словно пытаясь стереть невидимый след недавнего прикосновения. В голове снова и снова прокручивались мгновения: его взгляд, их касания, то самое почти…       Колокольчик над дверью опять зазвенел — тонкий, резкий звук, — но она даже не подняла головы. Если бы не громкие, настойчивые шаги, отдающиеся в тишине пустого зала, она бы и вовсе не обратила внимания. — Джойс! — прозвучал бас, и она вздрогнула.       Он стоял в трёх шагах от неё — в той же потрепанной куртке, с тем же упрямым выражением на лице. Хоппер. Опять врывается внезапно, но даже в этой внезапности — какая‑то пугающая точность. Как будто он всегда знает, где она, что она чувствует, когда ей легче всего сломаться. — Пикник, — выпалил он, не дожидаясь вопросов. — Воскресенье, в четыре часа. Согласна?       Джойс дёрнулась, машинально потянулась к стопке бумаг на столе — и тут же рассыпала их по полу. Листы разлетелись. Она попыталась собрать их, но руки дрожали. — Да, — сдавленно проговорила она, не поднимая глаз. — Я позвоню тебе, — добавил он, будто это решало всё.       Густые усы Хоппера чуть дрогнули — почти улыбка, почти победа. Он кивнул, коротко попрощался и развернулся к выходу. В этот раз не возвращаясь. Дверь хлопнула, колокольчик звякнул в последний раз — и всё стихло. Джойс опустилась на стул, всё ещё сжимая в руке лист бумаги. Сердце колотилось где‑то в горле, а в голове крутилась одна и та же мысль: Почему от него так трудно дышать?       «Воскресенье, четыре часа», — повторила она про себя. И вдруг поймала себя на том, что улыбается. Невольно, вопреки всему.