Пикник

      Опять в Хоукинсе стало чуточку теплее — будто сама погода подстраивалась под робкое равновесие, нащупанное двумя семьями. Солнце взошло ослепительно яркое, такое, что Джим прикрыл глаза авиаторами. Он любил эти очки: они служили ему не просто защитой от света, а своеобразным щитом, добавляющим уверенности — той самой, что сейчас и без них лилась через край. Походка его стала чуть развязнее, плечи расправились, а во рту — сладкий привкус жвачки, будто маленький ритуал перед важным делом.       Джим ждал выходных, как утопающий ждёт спасательного круга. В его сознании этот день уже превратился в извилистую дорожку, которую предстояло выложить кирпичик за кирпичиком — прямиком к Джойс. И вот он настал.       Воздух пах весной: свежестью, талой землёй и едва уловимой ноткой пробуждения. Под ногами приятно шелестела прошлогодняя листва — хрупкая, оцепеневшая за зиму, теперь рассыпающаяся в прах от каждого шага. Пока Джейн спала, Джим методично перетаскивал вещи из сарая в машину: складной стол с креслами, горелка, газовый баллон, небольшой и проржавевший котелок. Сегодня должно быть все идеально.       Каждый предмет, уложенный с таким необычайным для Джима трепетом, казался символом. Стол и кресла — место для их тишины, горелка — тепло, которым они сегодня попытаются растопить лед между ними. Джим знал: сегодня он не просто устраивает пикник. Он строит мост. Между прошлым и будущим. Между страхом и надеждой. Между ним и Джойс. Однако последнее он произнес так тихо, так глубоко в сознании, что когда оно попыталось эхом отразиться в голове, тут же заткнул его другой мыслью: «Для Джейн». И так казалось правильнее. По-отцовски. Но в груди вновь неприятно потянуло обманом. Самообманом. — Привет, — как-то вопросительно послышалось за спиной Джима. Он чуть вздрогнул и снял очки. — Привет, малышка. У меня для тебя сюрприз, — и он так искренне, так тепло улыбнулся, что девочка не смогла не ответить тем же. — Мы едем на пикник. С семьей Байерсов. — Правда?! — Конечно! Сама посмотри, — он чуть отошел от машины. — А Майк поедет с нами? — Нет, Майк не поедет с нами. — Почему? — Потому что я уже пригласил Байерсов, — Хопп почувствовал, как ту мимолетную радость выместило раздражение. — Но можно пригласить его сейчас. Я могу по рации… — Нет, — резко ответил Джим. — Пригласим его в другой раз.       Пухлые губки Джейн чуть поджались — ответ Джима пришёлся ей не по вкусу. Но спорить смысла не было. В последние дни он наконец стал приоткрывать для неё дверь в мир — пусть нечасто и не настежь, но всё же открывал. «Надо довольствоваться тем, что у тебя уже есть», — так всегда говорил ей Хоппер. Джейн старалась следовать этому правилу. Не всегда, конечно. Только когда могла. Когда внутри не вскипала горячая волна: «Ну почему нельзя чуть шире? Чуть дольше?»       Сейчас, сдержав вздох, она кивнула. Не потому, что согласилась. А потому, что научилась — почти незаметно для себя — принимать эти маленькие порции дозволенности как драгоценность. И если ждать, если не отворачиваться, если каждый раз подходить к этой приоткрытой двери… может, однажды она распахнётся сама.       Авиаторы уселись на переносице, и он вновь увлёкся перетаскиванием вещей из сарая в машину, будто Джейн ничего и не говорила. Он загорелся раздражением так же быстро, как и потух. Сейчас центром его жизни стал большой переполненный багажник и тянущее предвкушение. Он аккуратно посмотрел через плечо, убедившись, что девочка уже ушла, и после зажал сигарету меж зубов — чтобы не увидела. Словно боялся её осуждения. Такой старомодно‑конспиративный жест, уже ставший привычкой. Сигаретный дым перемешивался с его тихим и хрипловатым пением. Когда Джим пел, это значило одно: сейчас происходит момент счастья. Осталось только поглубже запихнуть всё в багажник, чтобы он наконец закрылся, — и будет совсем хорошо.

***

      Когда берега соединились хрупким мостом — семьи Байерс и Хоппер встретились у озера. Шины прочертили полосы по рассыпчатой гальке и остановились. У каждого из водителей сердце на миг замерло, задержалось в короткой паузе — а затем заколотилось с новой силой, будто ничего и не было.       Ведь никогда прежде они не выезжали куда‑то… семьями. Так, как это делают близкие друзья.       Двери распахнулись. Из машины вихрем вылетели четверо мальчишек: двое кучерявых, один коротко стриженный и один с объёмной причёской‑шапочкой. Увидев их, в салоне песочного джипа всколыхнулись разные чувства: у Джейн — восторг («Здесь все мои друзья!»), у Джима — мгновенный укол раздражения («А они здесь что делают?!»).       Оба вышли из машины, переполненные эмоциями. Джейн без раздумий бросилась в объятия ребят. Джим, стараясь разгладить залегавшие между бровями складки, направился к Джойс. Она стояла чуть поодаль от своей машины, укутав себя в вельветовую куртку и обхватив руками — тщетно пытаясь согреться. Но судя по тому, как плечи её слегка подрагивали, это не помогало. — Привет, — Джим попытался скрыть раздражение, но голос выдал его. Джойс подняла взгляд. Брови ее подпрыгнули в вопросе: «Что опять не так?» — Привет, — ответила она тихо, в голосе — осторожное недоумение.       Джим приблизился, огляделся по сторонам — то ли чтобы дети не стали свидетелями их разговора, то ли пытаясь отыскать нужные слова. В голове уже давно отстукивало свой навязчивый ритм возмущение. Метраном отстукивал: тик-тик. «Планы изменились». Тик-тик. «А меня никто и не предупредил». Тик-тик. — Почему ты меня не предупредила? — наконец произнёс он, пальцы непроизвольно потянулись к усам. — О чём? — она слегка наклонила голову, искренне не понимая. — О том, что они тоже будут здесь, — он кивнул в сторону мальчишек, уже затеявших шумную возню у кромки воды. — Шпана.       Джойс выдохнула — не с раздражением, а с осторожным облегчением. Она ожидала вспышки, резкой реплики, привычного «опять всё без меня решили», но увидела иное — чистое, концентрированное раздражение. Не взрывное, не кричащее, а тихое, упрямое, будто заведенный механизм, который уже не остановить. Его пальцы сжались в кулаки, потом разжались; он провёл ладонью по усам — жест, который она давно выучила: он на грани. Потому что чувствовал, как контроль ускользает. Она не отступила. Только чуть наклонила голову, давая ему пространство для выдоха — но и не позволяя замкнуться. — Джим, — сказала ровно, без вызова, но и без извинений, — я думала, ты обрадуешься. Это друзья Джейн. Её мир. И если мы хотим, чтобы она чувствовала себя в безопасности… нам стоит принять и этот кусочек.       Он хмыкнул — коротко, сухо. Джойс продолжила. — Я не прятала это от тебя, — она выдержала паузу, глядя прямо. — Просто решила, что так будет естественнее. Без лишних обсуждений, без… — она чуть улыбнулась, — без твоего фирменного «а вдруг что‑то пойдёт не так».       Он хотел возразить, но замер. Потому что она не оправдывалась. Не защищалась. Говорила как есть. Между ними возникла пауза. Но в ней не было враждебности. Только напряжение двух людей, которые слишком долго говорили на разных языках. — Ладно, — наконец процедил он, не глядя на неё. — Пусть будет так. Но если что‑то… — Если что‑то — мы решим, — перебила она мягко, но твёрдо.       Он поднял глаза — и в этом взгляде она прочла не покорность, а вынужденное согласие. Не победа, но и не поражение. — У меня есть термос с кофе и пирог. Яблочный. Если ты не против.       Джим чуть расслабился. И даже уголки губ слегка поднялись, пусть пока и не очень искренне. — Не против.       Только Джойс повернулась к нему спиной, Джим беглым взглядом пробежался по её фигуре. Каштановые волосы, растрепавшиеся по плечам, играли оттенками — одни пряди вились упругими кольцами, другие строго спускались вниз. На ней — коричневая вельветовая куртка до середины бедра, чуть поношенная, но аккуратная, и синие джинсы. Они сидели свободно, по‑мальчишески, будто она нарочно выбирала размер побольше. Но когда она шагнула вперёд, плотная джинсовая ткань мягко обрисовала линии бёдер — и в этом движении проступила та самая, неуловимая прежде женственность.       Джим задержал взгляд. Потом повторил — уже медленнее, изучающе. Он не слышал ребячьих визгов и смеха позади, не замечал шелеста старой травы под ногами. Всё отошло на задний план. Пока Джойс не повернулась к нему. В руках — термос и круглая тарелка, прикрытая фольгой. Её глаза слегка прищурились от солнца, на губах — едва заметная улыбка, будто она знала, о чём он только что думал. — Надо бы достать стол и кресла, — пробормотал Джим, отводя взгляд.       Он шагнул к машине, но на полпути остановился. — Может, сначала кофе? — спросил, не оборачиваясь.       Джойс тихо рассмеялась. — Конечно. Сначала кофе.       Джим и Джойс сидели на капоте машины, делили чашку от термоса на двоих. Глоток — она, глоток — он. Тёплый пар поднимался в прохладный воздух. Они смотрели вдаль на детей, которые бросали мелкие камни в озеро. Вода откликалась на детский азарт, расползаясь кольцами. Иногда кто‑нибудь из ребят находил камень покрупнее, замирал на миг, прицеливаясь, — и с размахом швырял его в воду. Брызги разлетались в разные стороны, искрясь на солнце, а вслед за ними летел звонкий смех. — Уилл! Не надо плесакаться — заболеете!       Мальчик обернулся, кивнул и чуть отошел от озера. Игра продолжилась, но теперь с чуть большей осторожностью. Воздух легкий, весенний… С сладковатым запахом прелой травы и свежих почек, которые уже начали цвести. Джойс поднесла чашку к губам, сделала глоток, задержала дыхание на секунду. Прерывисто выдохнула, выпуская жар напитка в воздух. И в этот момент Джим заметил: как на ее ресницах скомкалась тушь. Скопилась у самых кончиков, чуть размазалась по верхнему веку. Джойс, уставшая от бесконечных неврозов и работы. От горя, свалившегося на ее плечи. От страха, с которым она каждый раз просыпается в холодном поту и бежит в комнату к младшему сыну. Но сейчас. Она казалась счастливой.       И вдруг — так ясно, что даже дыхание перехватило — он понял. Не словами, не рассуждениями, а всем существом.       «Это женщина для меня — всё».       Мысль прозвучала тихо, без пафоса, без попыток её осмыслить или опровергнуть. Просто факт. Как солнце над головой, как смех детей у озера, как тепло чашки в руках. Он не сказал этого вслух. Только чуть повернул голову, чтобы ещё раз взглянуть на неё — на то, как свет ложится на её лицо, как она улыбается чему‑то своему, как её пальцы мягко держат край чашки. А она, словно почувствовав его взгляд, обернулась. На секунду замерла, потом улыбнулась — не широко, не демонстративно, а так, как улыбаются, когда знают, что их понимают без слов. Джим ответил тем же. И в этом молчании, в этом обмене взглядами, в этом общем тепле чашки на двоих — всё стало проще. И одновременно — бесконечно глубже. — Знаешь, — начал он. Джойс внимательно на него посмотрела. — Иногда мне кажется, что мое время упущено. Вот я безмозглый мальчишка. А сейчас — я уже отец. Я так боюсь ее потерять. Поэтому я слишком налегаю и… Не даю ей жить своей осторожностью. — Иногда мне тоже так кажется, — Джойс задумчиво посмотрела на Уилла. — После того, что произошло с ним… Я места себе найти не могу. Меня же даже рядом не было. Я выбрала работу, а не его. А если бы он не вернулся?.. Что было бы? — Но он здесь. Живой и здоровый. Не надо думать о том, чего не было, — Хопп аккуратно коснулся ее локтя. — Я плохо сплю… — голос Джойс звучал глухо, будто пробивался сквозь толщу воды. — Каждый раз перед сном я закрываю глаза и вижу… его. Холодного, бледного. Совсем одного в Изнанке. И… «Боба.»       Мысль проколола её насквозь, оставив внутри жгучую пустоту. Во рту мгновенно появился привкус горечи. Губы непроизвольно скривились, а ресницы дрогнули, сдерживая слёзы. Она сжала пальцы в кулаки, пытаясь ухватиться за что‑то реальное, за сейчас, за тепло этого момента.       Как бы она ни пыталась заставить себя почувствовать стыд… как бы ни взывала к памяти о Бобе — чтобы стало по‑настоящему стыдно, чтобы отпрянуть от большого плеча Джима, — ничего не выходило. «Прости меня, Боб…»       В сознании вновь вспыхнула картина: его окровавленное тело, облепленное отвратительными тварями Изнанки. Багровая лужа, растекающаяся по бетонному полу. Запах железа и разложения.       А потом — другое. Тёплое. Живое. Плечо Джима. Она снова прижалась к нему. И в спасении ее мальчика, и после Снежного бала, когда все закончилось — тоже он. И после — он. Всегда он. Не Лонни, который вечно оправдывался и сбегал при первой же возможности. Не мягкий, местами болтливый Боб, чья доброта так легко превращалась в беспомощность. Джим не был похож ни на одного мужчину в её жизни. Он просто… был. Стоял. Держал. Не обещал рай, но и не исчезал, когда становилось страшно.       Её пальцы медленно разжались. Ладонь сама потянулась — не отстраниться, а наоборот, чуть сдвинуться ближе, в поисках той самой опоры, которую она так боялась признать нужной. Тишина между ними наполнилась невысказанным: в ней смешались вина, память, страх — и робкое, ещё не названное словами облегчение. — Мама! — раздался голос Уилла.       Хоппер и Джойс резко отстранились друг от друга, словно их застали за чем‑то запретным. — Что такое, мой мальчик? — Джойс наклонилась к сыну, пытаясь сравняться с ним по росту. — Мам, прекрати. Я не маленький, — недовольно пробурчал Уилл. — Эм… Хорошо. Что случилось? — Ребята проголодались. Спрашивают, когда будем есть твой пирог. — А, да, сейчас. Мы, — она осторожно посмотрела на Джима, взглядом прося помощи, — с Джимом позовём вас.       Джим молча кивнул. Вместе они вытащили складной столик и кресла, установили их на поляне. Хопп разжёг газовую горелку и поставил на неё котелок — нужно было приготовить горячие напитки для ребят. Джойс аккуратно разложила на скатерти яблочный пирог и сэндвичи. Дети тут же окружили стол, набрасываясь на еду с аппетитом, который дарит только свежий воздух. — Свежий воздух делает своё дело, — с улыбкой отметила Джойс.       Между делом, откусив кусочек сэндвича и запив его горячим напитком, она повернулась к Джейн: — Ну как дела с твоей домашней школой? Ребята уже приносили учебники?       Джейн замерла с куском пирога в руке: — Ты о чём?       Джойс на секунду замерла, а потом метнула на Хоппера резкий, почти сердитый взгляд. В нём читалось всё: и недоумение, и упрёк, и тихое «ну почему опять?». — А, да не важно, — поспешно сказала она, стараясь сгладить неловкость. — Секундочку. Надо сейчас кое‑что обсудить с Хоппером.       Последние слова она произнесла чуть тише, почти шепотом, но в этом шепоте ясно звучала твердая решимость выяснить, что же на самом деле происходит. Они отошли на десяток шагов — ровно настолько, чтобы детский смех и болтовня растворились в фоновом шуме природы, но чтобы по‑прежнему видеть стол с разложенной едой и куртки ребят. Она повернулась к Джиму, скрестив руки на груди. Солнечные блики играли в её волосах, подчеркивая напряжение в лице. — Ты почему ей не сказал? Мы ведь договаривались, — её голос звучал тихо, но твёрдо. Она говорила ровно настолько громко, чтобы он слышал, но чтобы ни одно слово не долетело до детей.       Джим провёл рукой по лицу, словно отгоняя наваждение, и чуть отодвинулся — не от неё, а будто пытаясь найти точку опоры в этом разговоре. — Ох, Джойс! Не преувеличивай. Я как раз сегодня хотел ей сказать, — он запнулся, сам слыша, как неубедительно это звучит.       Она шагнула ближе, понизив голос ещё на полтона: — «Сегодня хотел» — это не то же самое, что «сказал». Она ждёт. Каждый день ждёт, что всё изменится. А мы… мы просто тянем.       Он замолчал, глядя куда‑то за её плечо — туда, где ребята смеялись, размахивая кусками пирога. В его взгляде мелькнуло что‑то неуловимое: не оправдание, а скорее усталость. — Я скажу ей. Правда скажу, — произнес он тверже, словно закрепил внутри себя это решение. — Хоппер, пообещай мне, — она умоляюще взглянула в его глаза, чуть приподняв брови, — не просто «скажу», а действительно объяснишь всё как есть. Без полутонов. Он выдержал её взгляд, кивнул: — Обещаю. Но и ты пообещай мне, что поможешь с этой затеей. Мне одному не справиться, если мой дом… — он запнулся, подбирая слово, — штурмуют дети.       Джойс не сдержала короткого смешка — лёгкого, почти невесомого, но в нём читалась и теплота, и согласие. — Я тебе и не отказывала, — произнесла она с мягкой иронией. — Просто хотела убедиться, что ты всерьёз.       Ветер снова пробежал по траве, качнул ветви, принёс с собой запах разогретой земли и далёкого дыма от кемпинга на другом берегу. Где‑то в вышине прокричала птица — одинокий, чистый звук, будто подчеркивающий момент. — Серьёзнее некуда. Пойду сейчас. Пока они все тут. — он обвел взглядом поляну.       Джойс кивнула, не отводя взгляда. В её глазах больше не было упрека — только молчаливая поддержка. Она чуть коснулась его локтя, едва ощутимо, но этого касания хватило, чтобы он почувствовал: она рядом. Он развернулся и направился к Джейн, которая, заметив его приближение, перестала жевать и настороженно выпрямилась.       А Джойс осталась на месте, наблюдая. Солнце всё так же играло на траве, ветер шелестел листьями, но теперь в этой тишине звучало что‑то новое — ожидание. Не тревожное, не тягостное, а почти живое, как дыхание перед первым словом.