Благодарности

      Вернулся Хоппер сегодня раньше обычного. День выдался на удивление спокойным — ни срочных вызовов, ни бумажной волокиты, от которой обычно голова идёт кругом. Он припарковал машину, заглушил двигатель и на секунду замер, глядя на свой одиноко стоящий посреди леса домик. Обычно свет в окнах тихо пробивался сквозь толстую занавеску, а вокруг стояла малоподвижная тишина, словно дом уже как несколько лет заброшен. Но сегодня… сегодня в нем чувствовалась жизнь: у самой веранды валялись три велосипеда. А из дома доносился приглушенный плотными досками шум. Будто доносился из другого измерения.       Джим медленно поднялся по ступеням, стараясь не шуметь. Из гостиной доносились голоса, смех, шелест бумаг — будто в доме вдруг поселился маленький вихрь жизни, которого раньше здесь не было.       Заглянув внутрь, он замер. На полу вокруг низкого столика сидели трое ребят: три кудрявые макушки. Темнокожий мальчишка стоял чуть поодаль от них, размахивая руками, словно дирижер. Перед ними — раскрытые учебники, стопка листков с заметками, карандаши и ручки, обёртки от снеков. На столе пустые жестяные баночки от газировки, а рядом — наполовину съеденный пирог в бумажной форме. Темноволосый мальчишка склонился над страницей чертя стрелки и подписи. — Оди, ты понимаешь что я говорю? — он внимательно смотрел на девочку. Та, чуть приоткрыв рот, кивнула. — Отойди, Майк, — другой кудрявый мальчишка пихнул его в сторону. — Мистер Кларк по-другому объяснял нам. — Нет, я прав! — Я, в отличие от тебя, Майк, умею слусать, — прошепелявил ему в ответ. И так горделиво поднял свое округлое лицо, что Джим выпустил тихий смешок, который никто не услышал.       Тут среди шумихи послышался девичий голос. Серьезный, с расстановкой пауз. — В итоге правильный ответ, — она задумчиво выдержала паузу. — Этот? — и она ткнула пальцем в лист. — Сто?! — чуть взвизгнул от удивления мальчик. — Нет! Это Майк, дурак! Не слусай его! — Майк не дурак, — прошептала девочка, скорее для себя, чем для неугомонных мальчишек. — Дастин, может заткнешься уже?! — Хватит, парни, — горделиво послышался голос за их спинами. — Цепляетесь как кучка малолеток. Так вы никогда не научите Одиннадцать. — Хорош, трепаться, Лукас! Подойти и сам объясни!       Джейн не просто слушала. Она хмурилась, что‑то черкала в своём блокноте, потом резко подняла голову: — Нет, подождите! А если так?       Ребята обернулись к ней, замолчали на секунду — и вдруг все разом заговорили, перебивая друг друга, но не со злостью, а с азартом.       Джим прислонился к косяку, незаметно наблюдая. В груди разливалось непривычное тепло — не то чтобы радость, а скорее облегчение. Как будто он долго нес на плечах тяжелый груз, а теперь вдруг почувствовал, что тот становится легче. «Она не одна. — Подумал Хоппер. — Не заперта за учебниками в пустой комнате. Они говорят на её языке — без «надо» и «нельзя». И… она понимает. Реально понимает, а не просто кивает, чтобы я отстал. А ещё… она участвует. Спорит. Предлагает свое. Это не я её научил — это они».       Он вспомнил, как сопротивлялся: «Домашняя школа? С детьми? Это хаос, это несерьёзно!» Теперь же видел: это не хаос. Джейн подняла глаза — и вдруг заметила его. Улыбнулась не натянуто, как бывало, когда он заходил «проконтролировать», а искренне: — Хопп, ты вовремя! Мы как раз разбираем… — Я не мешаю? — перебил он, чувствуя неловкость за свое незваное появление. — Нет! Джим сделал шаг назад, собираясь уйти: — Ладно, я позже зайду…       Но Джейн тут же запротестовала: — Не уходи! Ты можешь послушать. Мы сейчас дойдем до самого сложного — и ты скажешь, правильно ли мы думаем.       Он замер. В её голосе не было вызова, только искреннее желание поделиться тем, что у них получается. И он остался — присел на край дивана, не вмешиваясь, просто наблюдая.       «Это работает. Это… хорошо. Для неё. Для всех нас».       Когда ребята собрались уходить с обещанием продолжить завтра, он задержался в гостиной. Джейн складывала тетради, улыбаясь чему‑то своему. — Ты… — он запнулся, подбирая слова. — Ты выглядишь довольной. — Тебе спасибо! — она подняла глаза, сияющие. — Мои друзья очень умные!       Внутри Джима что-то зашевелилось: живое и говорящее. Он почувствовал где-то под ребром толчок, побуждающий его шагнуть и захватить девочку в крепкие объятия. Но стерпел. Лишь сдержанно кивнул и ушел.       «Это Джойс спасибо, — уже потом говорил себе Джим. — Ее идея». Одну мысль опередила другая: «надо съездить к ней — отблагодарить».

***

      Уже на следующий день после смены Хоппер припарковался возле кирпичного здания с выцветшей голубой вывеской. Это место тянуло его как магнитом. И вот он опять здесь. Вновь стеклянная дверь. Колокольчик над ней. Прилавки, касса. И Джойс. Она стояла у стеллажа с учебниками, перекладывала стопку брошюр. В трикотажной облегающей кофточке цвета хаки, треугольный вырез которой сплетался тоненькми веревочками. Поверх была накинута темно-синяя рубаха с маленьким бейджиком. Волосы, как всегда, в легком беспорядке: одна прядь упала вправо, другая — влево. Под глазами — тени, а взгляд… уставший, но не потухший — скорее сосредоточенный, будто за этой усталостью прячется что‑то ещё: терпение, упрямство, тепло.       И тушь опять размазалась — едва заметно, у внешнего уголка левого глаза. Такая привычная мелочь, которую Джим стал так часто отмечать. Ему хотелось протянуть руку, осторожно стереть это тёмное пятнышко, но он лишь сжал пальцы в кулак, сдерживая порыв. Он замер на пороге, не решаясь шагнуть дальше. Она не сразу заметила его — была поглощена делом. Потом подняла глаза, встретилась с ним взглядом, и на секунду в её лице промелькнуло что‑то неуловимое: удивление? радость? тревога? — Джим? — она выпрямилась, поправила бейджик, будто это могло придать ей уверенности. — Что‑то случилось?       Он шагнул вперёд, сглотнул. В голове крутилось сто фраз, но ни одна не казалась правильной. — Я… — он запнулся, потом кивнул на витрину с канцтоварами. — Карандаши. Нужно купить карандаши. Для Джейн.       Джойс приподняла бровь, но не улыбнулась. Она знала — он никогда не приходил просто за карандашами. Молча кивнула в сторону прилавка и двинулась вперёд. Джим последовал за ней. На крючках висели картонные коробочки с карандашами — яркие, разноцветные, будто конфетти. Но он не спешил их брать. Чуть облокотился на стену, коснулся края стетсона, медленно снял его. Этот жест всегда означал одно: Джим настроен серьёзно. — Как сыновья? — наконец спросил он, стараясь придать голосу непринужденность. — Уилл дома должен быть. Джонатан… — на его имени интонация изменилась, стала чуть напряженнее, — как всегда пропадает в своём фотоклубе. В последнее время даже слишком часто. — Поэтому он не поехал с нами на пикник? — осторожно уточнил Хоппер. — Сказал, что занят. — Она сделала паузу, взгляд скользнул в сторону, будто она взвешивала слова. — Мне кажется, он что‑то скрывает. — Джонатан всегда был скрытным парнем, — мягко возразил Джим, — но я не думаю, что за его поведением скрывается что‑то серьёзное. Всё может быть до боли просто… — О чём ты говоришь? — Джойс вскинула глаза, в них мелькнуло недоумение. — Подружка, — коротко бросил он, слегка разведя руками. — Ты думаешь?.. — она в замешательстве покачала головой, будто пытаясь осмыслить сказанное. — Я просто предположил, — тут же добавил он, смягчая тон. — Может, я и не прав.       Джойс остановилась, повернулась к нему вполоборота. В её глазах читался немой вопрос — не о Джонатане, а о том, что на самом деле привело его сюда. — Но ты же не ради этого приехал сюда, верно? — произнесла она тихо, почти шёпотом.       Джим набрал в грудь побольше воздуха. — Я хочу поблагодарить тебя. За всё, что ты сделала для моей дочери.       Джойс на мгновение замерла, а потом радостно улыбнулась — так открыто, что в уголках глаз собрались мелкие лучики. Она чуть оголила зубы в тёплой, искренней улыбке. — Это сделал ты. Я всего лишь подкинула идею. — Джойс, — он вздохнул, голос стал тише, — я даже не знаю, как тебя отблагодарить. Она никогда не выглядела такой счастливой… — Ещё бы! Ведь рядом её друзья. Это самое важное.       Джим замялся. Медленно положил шляпу на прилавок. Этот простой жест сказал больше, чем слова: шляпа не в руке, а где‑то рядом — значит, он готов быть искренним, готов не прятаться. Густые усы чуть дрогнули, пальцы непроизвольно потянулись к волосам, будто искали опору в привычном движении. — Я… — снова начал он, но замолчал, подбирая слова. — Ты не просто подкинула идею. Ты дала ей то, чего я не мог дать. Ты увидела то, что я не замечал. И… спасибо. Не только за Джейн. За всё.       Она посмотрела на него — долго, внимательно. В её глазах больше не было усталости, только тепло и что‑то еще, невысказанное, но ощутимое. Джойс хотелось озвучить свои догадки: он что‑то не договаривает. Однако, почувствовав его уязвимость в этот момент, просто промолчала. «Сам скажет, если нужно будет», — подумала она. Хоппер попытался отвлечься — шагнул поближе к прилавку, случайно задев Джойс плечом. Его ошпарило током от этого мимолетного прикосновения. Он отшатнулся, будто обжегся: — Прости… — пробормотал, не глядя на неё. Голос прозвучал глуше, чем хотелось.       И тут же нырнул в разглядывание коробочек с карандашами — будто в них таился ответ на всё. Пальцы нервно перебирали упаковки: шестигранные, круглые, с грифелем 2B, 4B, наборы по двенадцать, по двадцать четыре… Он не видел ни цен, ни надписей — только размытые цветные пятна.       Но черные глаза поймали его.       Он почувствовал этот взгляд — не на спине, не сбоку, а прямо в нём, будто она видела то, что он прятал. Дыхание сбилось. Хотелось сказать что‑то простое, будничное — «эти подойдут?» или «у неё любимые красные» — но слова застревали в горле. В воздухе висело что‑то неуловимое — несказанное, но уже известное им обоим. Оно пульсировало между ними, как натянутая струна, готовая зазвучать от малейшего прикосновения. Джойс сделала полшага вперед. Её голос, тихий и ровный, прорвал эту звенящую тишину: — Тут нет подходящих, да?       Джим поднял глаза. В его взгляде — смесь растерянности. Он понял её намёк. Кивнул. — У меня есть на складе, — сказала она, пытаясь скрыть внутреннюю дрожь. — Пойдём.       Они двинулись вглубь магазина — мимо стеллажей, сквозь полумрак, где свет падал только полосами через узкие окна. Каждый шаг приближал их не к коробкам с карандашами, а к чему‑то большему — к тому, что давно зрело между ними, но не имело слов. Пустило корни, наверное, еще в юности. А теперь… Стало вырываться из-под почвы, поэтому скрывать больше и не получалось.       У двери в подсобку Джойс остановилась, обернулась. Джим замер в шаге от неё. Их взгляды встретились — и в этом взгляде было всё: признание, ожидание, робкая смелость. Джойс отвела ручку вниз, до упора. Но открыть дверь пока что не решалась. Замерла. В голове все смешалось: беспокойные сны, Уилл, Изнанка, скрытное поведение Джонатана, Боб… И Джим. Большими буквами. Твердыми, непритворными. Коротко и ясно. Джим. Открыть эту дверь — значит сделать выбор: Боб, что трагично погиб ради нее, к которому она должна проявить хоть каплю уважениями или Джим, стоящий позади нее. Живой. С тяжелым дыханием. Напряженный. В своей темно-синей форменной куртке с нашивкой на плече. Совсем рядом.       Она закрыла глаза на секунду, пытаясь уловить шёпот интуиции сквозь шум противоречий. И вдруг поняла: выбор не между мёртвым и живым. Выбор — между долгом и жизнью. Между прошлым, которое нельзя изменить, и будущим, которое еще можно построить.       Ее пальцы разжались, отпуская ручку. Потом сжались снова — твёрдо, решительно.       И она выбрала Джима.       Распахнула дверь. Пыльный запах из подсобки ударил в лицо, рассекая тени сомнений. Джим шагнул вслед за ней — не спрашивая, не уточняя. Он знал. Всё уже было сказано без слов.       Он приблизился мгновенно — будто сдерживался годами и теперь не мог больше ждать ни секунды. Его руки обхватили её плечи, притянули так близко, что между ними не осталось ни малейшего просвета. Джойс вдохнула — и тут же выдохнула, потому что его губы уже нашли её. Поцелуй вспыхнул между ними, как искра, превращаясь в пламя.       Подсобка заполнилась их прерывистым дыханием. Воздух вокруг дрожал. Их губы отрывались на мгновение, опаляя друг друга теплом, после прилипали друг к другу вновь. Джойс ладонями обняла его лицо, большим пальцем упираясь в скулу. Она почувствовала, как лёгкий зажим в плечах пропал — большие ладони перебрались в ее спутанные волосы.       Как же долго в грудной клетке бесился зверь оттого, что они молчали. Так долго, что почти разучились говорить. Так долго, что потеряли смысл в словах. И даже сейчас, признаваясь друг другу в чувствах, которые рвались наружу, они не произнесли вслух ни единого слова.       Джим с напором вжал её в одну из полочек, и та под их весом жалостливо скрипнула. Пальцы его спустились к ней на шею. Теперь Джойс ощутила, насколько они шершавые и холодные в сравнении с ее кожей — ведь она весь день провела в магазине, а он только с улицы.       Джим пыхтел, губами спускаясь к линии ее подбородка. Его отросшая щетина чуть царапала кожу, добавляя остроты. Джойс рассмеялась, не в силах держать в себе облегчение, переполняющее ее. Смех растворился в полумраке подсобки — лёгкий, дрожащий. Джим замер на мгновение, оторвался от её кожи, посмотрел в глаза — вопросительно, почти робко. В этом взгляде читалось: «Так можно? Я не слишком…?»       Она ответила без слов — потянулась к нему снова, на этот раз медленнее, будто пробуя на вкус каждое прикосновение. Ее пальцы скользнули по его шее, вниз к воротнику куртки, слегка сжали ткань, словно хотели убедиться: он здесь, настоящий, не исчезнет. Джим выдохнул — прерывисто, с дрожью — и снова прижался к её губам. На этот раз поцелуй был другим: не яростным, а глубоким, тягучим. В нём было всё, что они не сказали за месяцы молчания: страх, надежда, тоска, нежность, благодарность.       Её ладонь легла на его грудь — и она почувствовала, как бешено бьется его сердце, в унисон с ее собственным. Они дышали в одном ритме, сливаясь в этом маленьком пространстве, где больше не было места прошлому, сомнениям, правилам. Только тепло двух тел, прерывистые вздохи, тихие стоны, которые тонули в полумраке. Когда он наконец отстранился, его глаза блестели — не от страсти теперь, а от чего‑то более сокровенного. Он провёл большим пальцем по её щеке, задержался на уголке губ, будто запоминая каждую черту. — Я… — начал он, но она приложила палец к его губам, останавливая.       Ни слова не нужно было. Всё уже было сказано — в касаниях, в дыхании, в биении сердец. В подсобке по‑прежнему пахло пылью и старой бумагой. Но теперь к этому запаху примешивалось что‑то новое — жизнь. Настоящая, горячая, пульсирующая.       Джойс провела ладонью по замку его куртки. И на контрасте с её тёплой одеждой он казался настолько холодным, что ей ещё сильнее захотелось согреть Хоппера. Она медленно стянула с него куртку — холодную. А под ней — он. Джим. Разгоряченный. И одежда под курткой гораздо теплее, но под ней… Ладони Джойс шустро проскользнули под рубаху, касаясь горячей кожи. Горячей, чуть влажной от пота спины. Чувствуя каждую волосинку на пояснице, она скользнула вверх до лопаток. Хоппер чуть опешил, но всё равно не смог удержаться от улыбки в поцелуе. Джойс нетерпеливо потянула ткань вверх. Хоппер помог, оставаясь в одних брюках посреди пыльной подсобки.       То самое «почти», которое преследовало Хоппера месяцами, наконец приобрело форму. Теперь можно коснуться, потрогать, пощупать, поцеловать. Одной рукой он сжал Джойс в области талии, другую позволил себе положить на ее грудь. Пока аккуратно, почти незаметно, проверяя: «Можно ли?» Потом, когда понял, что ещё как можно, — сжал ладонь. И Джойс ему ответила — с придыханием назвала его по имени. Это было только для него. Для Хоппера. И от услышанного, такого хриплого «Джим», голова пошла кругом. Он подцепил край её рубахи — скинул на пол. Трикотажная кофта — тоже на пол.       Ее ноги чуть подкосились, когда голая кожа коснулась ледяной металлической полочки. А чёлка сбилась набок, пряди липли ко лбу. Хоппер целовал её шею, ключицы — так жадно, будто никогда и не видел женского тела. Её упругие груди в застиранном бюстгальтере — прямо в его ладони. И стоны. Шёпотом — имена. Только для друг друга. Не долгие признания в любви, не клятвы, а просто — через плотно сжатые от неутолимого желания хриплое «Джойс» и чуть помягче — «Хоппер».       Звон колокольчика где‑то за дверью.       Где‑то в другом мире. В другом измерении.       Прежде чем прийти в себя, им потребовалось время. Оделись наспех. Руки тряслись — особенно у Джойс: не то от страха быть замеченными, не то от возбуждения…       Даже поцелуя на прощание не было. Джим сбежал, не попрощавшись. Но она‑то знала: он точно вернётся. Потому что касание его губ осталось на её шее мокрым следом. Дыхание тоже осталось в ее спутанных волосах, даже когда он ушёл. И стоны застряли там же. А его стетсон одиноко лежал на прилавке. Это значило одно: Он обязательно вернётся.