Глава 6

      Временами она приходит к нему в кошмарах, как виденье из покинутого им мира. Ее внешность остается невинной, нетронутой темным волшебством. Только взгляд отражает все ужасы, которые однажды впитала эта душа.       Риддл сидит в Большом зале Хогвартса на троне из костей. Ее руки омыты кровью членов Ордена. Их трупы еще не убраны, защищенные заклинанием стазиса они лежат здесь, как напоминание о ее победе.       Она видит его и встает. Алые губы обнажают идеально белые зубы. Ее улыбка похожа на оскал хищника, почуявшего добычу.       Герман не хочет подходить к ней, но его тело не подчиняется ему. Тяжелыми шагами он сокращает расстояние между своей свободой и ей.       Герман поднимает руки и видит серебреные кольца вокруг своих запястьев. Он пытается призвать магию, но она не откликается ему. Внутри звенящая пустота.       – Однажды я сниму их, – в ее голосе нет сожаления, лишь скука.       Он не верит ей, не отвечает. Его взгляд прикован к обезглавленному телу Гарри, раны которого продолжают кровоточить.        – Я продолжаю их калечить до сих пор. Обычная смерть – это слишком легко. Они никогда не будут знать покоя.        Она идет к нему, и за ней цепочкой тянутся кровавые следы. Герман хочет сбежать, но не может пошевелиться. Его воля принадлежит ей.        Риддл тянется к нему: пачкает его одежду, отравляет душу. От нее пахнет гнилью.       Он крепко зажмуривается, когда Тома наклоняется к нему.       – Ты выбрал меня, – жарко шепчет она ему.       Когда Герман открывает глаза, то видит перед собой уже не Тому Риддл, а… леди Волдеморт.       Ее когти царапают его кожу, а змеиный язык скользит по его щеке.       – Ты на правильной стороне.        Герман всегда просыпается с пустотой в груди. Затем лезет в свою прикроватную тумбочку, чтобы взять дневник в руки. Ее крестраж у него, значит, есть возможность не допустить того, что случилось в его мире.       Это приносит подобие покоя.       Первое время Герман ищет подвох. Сначала он думает, что крестраж ненастоящий. Долго размышляет над этим, но потом делает первую запись на пустых страницах. Желтоватая бумага жадно впитывает чернила и рождает ответ.        Тогда сомнения отпадают.         Герман пытается понять, зачем она это сделала, – отдала часть своей души. И не находит другой причины, кроме самой очевидной. Тома Риддл действительно не хочет становиться чудовищем из его реальности.       Это дарит надежду. Он позволяет ее теплу расти в груди. Впервые за долгое время у него появляется что-то светлое.       Герман все время находит в Томе Риддл новые хорошие черты, но он не позволяет себе забыться. Так легко поверить, что в ней нет даже крупицы зла.        Она все время помогает тем, кто слабее. Защищает тех, кого обижают. Она – образец идеального ученика.        Герман уверен, что поможет ей справиться с демонами, которые раздирают ее душу. Он повторяет это себе, как мантру.       Они оба выбирают одинаковые предметы и блестяще сдают экзамены в конце года, но между ними нет академического соперничества. Со временем совместная учеба в библиотеке становится традицией. Ему никогда не было так спокойно рядом с кем-то. И Герман купается в этом уюте, который приносит ему другой человек.       Ему сложно бороться с чувством, которое зреет в нем все сильнее с каждым днем.        Герману жизненно необходимо любить кого-то, заботиться, и все это устремляется к ней.       Но это невозможно. Не между ними. Если он увязнет в этом, то уже никогда не сможет уничтожить ее крестраж.        Он не позволяет ее прикосновениям длиться дольше, чем нужно. Гонит ее манящий образ из своих фантазий, когда тело охватывает похоть.       Но чувство ищет трещины в его броне и все же дотрагивается до его души так сильно, что иногда ему становится больно от этого.

***

      Дамблдор ловит Германа в одном из коридоров ранним утром.       – Я просил вас ни с кем не сближаться.       Герман ничем не может на это возразить. Лишь кинуть ответные обвинения, но он проглатывает их. Между ним с Томой – спасение его будущего, а не просто пошлая близость. Но Дамблдору не нужно это знать.        – Впрочем это уже не имеет значения. Предполагаю, что Тома была слишком заинтересована вами с самого начала. И я так же понимаю, как трудно вам приходится здесь.       Дамблдор выглядит уставшим, словно невыносимая тяжесть падает на его плечи.       – Нет возможности вернуть вас домой. Но мой друг прислал сегодня мне кое-что. Зайдите ко мне после шести, быть может, мы с вами и найдем подсказку.       – Хорошо, профессор, – Герман низко склоняет голову.       Он чувствует присутствие Риддл еще до того, как поворачивается. Узнавать ее среди сотен других учеников так естественно. Напряжение исчезает из его тела, когда она рядом.       – Добрый день, профессор, – ее голос напоминает о прохладной летней ночи.        Она становится рядом с Германом, ее плечо задевает его. Он чувствует ее манящее тепло и жаждет прикоснуться к ней, но подавляет порыв.              – Ах, мисс Риддл, хорошо, что вы здесь. В этом году Герман поедет в приют с вами. У него нет здесь родственников. Я уже связался с миссис Коул, она дала свое разрешение.       Разочарование опускается на ее черты. Тома поднимает руку и дотрагивается пальцами до локтя Германа.       – Я думала, – она запинается, – в этом году вы разрешите нам остаться в Хогвартсе. В мире магглов неспокойно, война все еще идет.       Она подкрепляет свою просьбу яркой улыбкой, призванной растапливать сердца, но на Дамблдора это не производит нужного эффекта.       – Вы не можете остаться в Хогвартсе без присмотра. И никто из магических семей не захотел приютить вас на время каникул. Приют – единственное безопасное место для вас. Не забывайте, что в мире магов тоже идет война, – его тон не терпит возражений.       Герман косится на Риддл и замечает, как опускаются ее плечи. Как она смиряется с чужим приговором.        – Старый болван, – цедит она сквозь зубы, когда Дамблдор уходит. – Диппет дал бы нам разрешение остаться, но не он.       Ее хватка становится крепче, но Герман не отстраняется. Если это успокаивает ее, то пусть. Они вместе идут на завтрак.       Весь день Герман думает о возможности вернуться. Это не входит в его планы. Даже если крупицы его мира ещё дышат, то ему там нет места. Он должен быть с ней. Риддл.       Герман надеется, что друг Дамблдора не прислал ничего важного. Иначе придётся, как-то повлиять на это.       Вечером Герман заходит в библиотеку вернуть книги. Взгляд выхватывает фигуру Томы в тусклом свете. Она сидит на их любимом месте и что-то пишет.       Поднимает голову и подзывает его рукой. Герман подходит.       – Мне нужно к Дамблдору сегодня, – улыбка сходит с лица Томы от его слов.        – Ты не слышал, что в кабинете Дамблдора случился пожар? – она вновь возвращается к своему эссе.        – Нет, – с ним до сих пор почти никто не разговаривает, поэтому все новости проходят мимо него.       – Какой-то гриффиндорец случайно поджег его кабинет, – она вновь ласково улыбается. – Теперь тебе не нужно никуда идти.       Это не укладывается в голове. Он сверлит Риддл взглядом, словно в ней найдёт подсказку, но она похоже считает, что сказала все нужное.       – Тогда я зайду навестить Катрину в Больничном крыле.       Риддл крепче сжимает перо и открывается от пергамента. По ее пустому взгляду сложно что-то прочитать.       – Катрину? Вы что друзья? – в ее голосе мелькают резкие нотки.       Герман не понимает, чем вызвана такая реакция.       – Нет, но она была добра ко мне в последние дни.       Она поделилась с ним ценной книгой и угостила домашним печеньем, которые ей прислали родные. Герман до сих пор не понимает, как Катрина случайно упала с лестницы. Но сама она ничего не помнит о случившемся.       Риддл улыбается как-то неестественно.       – Хорошего вам вечера.

***

      Она встречает его возле входа в Гриффиндорскую гостинную. На Томе синяя дорожная мантия, в руках небольшой чемодан.        – Мы уходим с тобой сегодня. Я договорилась с директором Диппетом.        Герман несколько раз моргает, пока осмысляет ее слова. Она не делилась с ним своими планами.        – Но…       – Погуляем по волшебной части Лондона, наш единственный свободный день перед тем, как мы засядем в этой дыре на несколько месяцев, – она морщится. – Собери вещи. У тебя десять минут.       Он подчиняется ей, не возражает. В конце концов, провести время вместе за пределами Хогвартса и до приюта не так уж и плохо.       У него почти ничего нет. Его вещи едва занимают половину чемодана. От этого становится грустно. Все, чем он владеет, – воспоминания.       Никто не спрашивает, куда он уходит. Быть может, его невольные сокурсники и рады, что Герман не поедет с ними в поезде.       – Ну наконец-то, – говорит Тома нетерпеливо, когда он выходит к ней. – Девчонки собираются быстрее тебя.       – Давай я понесу, – он протягивает руку, чтоб забрать ее чемодан, но Тома Риддл не дает ему этого сделать.       – Не стоит, но спасибо.        Они беззаботно болтают, пока идут в кабинет директора       – Я сняла нам квартиру. Точнее только себе, но думаю, что без проблем смогу тебя провести.       – Откуда у тебя деньги?       В Хогвартсе им платят стипендию, как сиротам, но эта сумма ничтожно мала.        – Абраксас дал нам деньги.       В груди что-то сжимается от этих слов. Ревность колет, но Герман предпочитает не замечать этого.       – Ты ревнуешь, – задумчиво тянет Тома. – Но не стоит. Я помогла ему в прошлом году. Он едва не лишился пальцев, я успела вовремя. 

***

      Волшебный Лондон такой же, каким Герман его помнит до войны. Все здесь живет своей собственной жизнью.       Они заходят в разные магазины и просто дурачатся. Он покупает ей сладости, книги со своих денег. Гордость никогда не позволит ему воспользоваться богатствами Абраксаса Малфоя.       Герману нравится, как от его внимания улыбка расцветает на лице Томы. Иногда ему кажется, что он может смотреть на нее вечно, и ее черты никогда не надоедят ему.        Он ждет во дворе, когда Тома позовет его. Она ушла десять минут назад вместе с хозяйкой квартиры.       Герман смотрит на окно на третьем этаже. Слабый свет зажигается в нем. Тома выглядывает минут через двадцать.       – Поднимайся, – произносит она одними губами.       Он подчиняется. Быстро пробегает по лестнице, толкает чуть прикрытую дверь.       Он с интересом осматривает здесь все. Картины с магическими пейзажами. Зачарованные фигурки, привезенные из разных концов мира. Квартира такая маленькая, но в ней столько всего, словно скоро ее разорвет на части от количества предметов.       – Здесь одна комната, – тупо произносит Герман.       – Ну да. Поспишь на диване, если мы чуть трансфигурируем его.       Риддл снимает мантию. Белая тонкая блузка красиво обтягивает ее грудь. Герман отворачивается и тяжело сглатывает.        – Мы хорошо проведем здесь время, – Тома проходит рядом и проводит ладонью по его спине.       Герман садится на диван. Напряжение охватывает его тело от одной мысли, что он будет спать с Риддл в одной комнате.       Тома взмахивает рукой, и музыка, отдаленно напоминающая джаз, начинает литься из зачарованного проигрывателя.       – Ты какой-то мрачный. Потанцуй со мной.       Она хватает его и тянет за собой. Герман так давно ни с кем не танцевал. Он чувствует себя неуклюжим. Тома льнет к нему, и он кладет одну руку ей на талию, второй переплетается пальцами с Риддл.       Какое-то время они просто качаются под музыку. Все внутри немеет от странной нежности в душе.       Ощущать хрупкое тело Риддл в руках так правильно.       Но мгновение рушится, когда Тома тянется его поцеловать.       – Нет, – обида мелькает на ее лице.       Она видела достаточно его воспоминаний, чтобы понять, почему он отказывается. Герман не может так предать тех, кто умер в его мире.       Но для неё эти привязанности ничего не значат.       Герман возвращается на своё место. Взглядом упирается в синий шерстяной ковер, внутри которого мечется вышитый нитками зачарованный тигр. Он тоже в клетке.       Эта ночь будет мучительной. Пространство комнаты кажется ничтожно маленьким.              – Извини. Я думала, что ты сможешь оставить прошлое. Тебе нужно выпить.       Она достает бокалы и наливает туда янтарную жидкость. Подходит к Герману. Ее бедра чуть покачиваются, и он не может отвести от этого глаз.       Она протягивает ему бокал. От напитка пахнет горькими травами и специями.       – Что это?       Риддл изгибает бровь.       – Просто попробуй, – и делает глоток.       Герман следует за ней. Жидкость обжигает горло, и он кашляет.        Легкость заполняет тело, словно все проблемы остались в далеком прошлом. Хочется больше. Пусть ощущение свободы поглотит его.       Тома тихо смеется над ним и забирает бокал из его рук.       – Я налью еще.        Она приносит ему наполненный бокал, а затем садится рядом и играется с застежкой его мантии. В какой-то момент Тома уговаривает его снять ее.       Он выпивает ещё. Туман заполняет голову. Все, чего хочется, – просто закрыть глаза и уснуть. Герман проваливается во мрак, полный покоя. Нет ни снов, ни навязчивых мыслей. Идеальная пустота.       Он просыпается посреди ночи от ощущения тепла ее пальцев на шее. Риддл склоняется над ним. Ее дыхание щекочет кожу.       Она что-то тихо поет, но Герман не разбирает слов.       Воздух пахнет медом и лесными травами.       Герман думает, что это сон, поэтому позволяет ей вовлечь себя в долгий сладкий поцелуй. Если он касается самой смерти, то это до ужаса приятно.       Тело мгновенно реагирует на эту близость жаром и возбуждением.       Герман мыслит спутанно и не может остановиться ни на чем конкретном. Все проносится внутри черепной коробки яркими красками.       Но так приятно, когда она рядом.       Риддл растягивает две верхние пуговицы на его рубашке, а затем он чувствует мягкость ее губ на горле.        – Я думаю, это слишком, – выдавливает он слова через силу.        Герман хочет оттолкнуть ее, но не может. Руки словно что-то удерживает. Движения тела ограничены.       Тома Риддл отстраняется и внимательно смотрит на него. Хлесткий удар проходит по его щеке. Кожа горит. Он не может поверить в то, что Тома сделала это.       Она поцелуем поглощает любые возражения, которые он может ей сказать.       Герман отвечает. Нет ничего проще, чем поддаться ее напору сейчас.       Безумие охватывает его слишком быстро. Рядом с ней все обретает смысл.       Их языки яростно борются друг с другом. Горечь алкоголя и ее вкус обволакивают рот.       Она первой разрывает поцелуй. Он не может оторвать взгляд от ее раскрасневшихся губ.       Тома встает с дивана и начинает медленно снимать белую ночную сорочку.       – Что ты делаешь?       Сорочка летит на пол.       – А на что это похоже?  – спрашивает она с насмешкой и избавляется от нижнего белья.       Позволяет любоваться своим совершенным телом, которое будто купается в лунном свете. Герман не может перестать рассматривать ее: нежную белизну кожи, россыпь родинок, аккуратную, округлую грудь.       Риддл вытаскивает шпильки из волос, и ее кудри струятся вдоль спины. Она вновь подходит к дивану и залезает верхом на Германа.       – Ты меня заколдовала.       Герман все еще не может поднять руки. Возможно, он разозлится на нее утром, но сейчас в его голове лишь ее образ.       И желание.       Если отпустить контроль, то хотеть ее так легко.       Риддл подмигивает ему.       – Ты бы все испортил, – очередной горячий поцелуй на его губах. – Но я тебя освобожу, если будешь себя хорошо вести.       Она наклоняется так, что ее грудь оказывается в районе его губ. Герман проводит языком сначала по одному ее соску, затем по-другому. Солоноватый вкус ее кожи растекается во рту.       Риддл дрожит от похоти. Странно видеть ее такой нуждающейся.        Он тянется к ее шее. Тома опускается ниже и позволяет ему терзать ее кожу – целовать и кусать. Первобытная жажда – оставить на ней, как можно больше отметин – топит сознание.       В моменте ему кажется, что боль приносит Томе Риддл, куда больше удовольствия, чем ласка.        Она быстро расстегивает его рубашку до конца, заворожено смотрит на его грудь, а потом пальцем проводит по контуру одного из шрамов. Карта ее войны на его теле.        – Когда я впервые увидела твои руки, то хотела узнать все о твоих ранах. Рассмотреть их.        Она оставляет несколько поцелуев, которые жаром ложатся на его кожу, а затем медленно проводит языком по шрамам. Ее глаза прикрыты.        Герман вздыхает.        Его болезненно твердый член упирается в нее. Тома чувствует это и ухмыляется. Начинает чуть покачивать бедрами, задевает его сильнее.        Она запрокидывает голову. Пальцами впивается Герману в плечи. Ее чувственный стон проходит по всему его существу и сжигает остатки разума.       Герман подается ей навстречу. Желание ощутить ее в своих руках почти невыносимо.       Он борется с теми чарами, которые она на него наложила, но безрезультатно.        Она пробуждает в нем то, что он сдерживал все это время.        – Мы не должны этого делать, – последняя попытка перед тем, как все полетит в ад.       Он замирает, она тоже.       – Почему?       Наклоняется к нему. Ее волосы щекочут ему грудь.       – Теперь ты тоже принадлежишь этому миру, ты никогда не вернешься туда, откуда пришел. Нас никто никогда не разлучит.       Безумная догадка вспыхивает в сознании.        – Ты подожгла кабинет Дамблдора?       – Нет. Ты же знаешь, что в этом виновата та глупая девчонка с Гриффиндора.       Она оставляет поцелуй на его скуле, а затем жарко шепчет:       – Я так часто прикасалась к себе, когда думала о тебе.        От этих слов новая волна возбуждения тисками охватывает тело. Герману кажется, что еще немного, и он сгорит заживо. И причиной тому она.        – На тебе слишком много одежды, – перед глазами темнеет, но ее шепот пробирается в сознание.       Когда он приходит в себя, то одежды на нем уже нет. Герман не помнит, как избавился от нее. Тома Риддл снова склоняется над ним и чуть отстраняется, когда видит, что он очнулся.       – Возможно, я чуть перестаралась с зельем для тебя.       Она кусает его до крови за нижнюю губу и зализывает рану.       – Хм, – она задумчиво смотрит куда-то за его голову, а потом тянется и берет что-то со стола.       Герман видит, как нож поблескивает в ее руке и не успевает возразить ей. Возможно, это все всего лишь безумный сон или иллюзия отравленного разума.       Риддл рассекает его кожу, затем ее губы опускаются на рану. Ее язык впитывает чужую боль. Новый шрам расцветет рядом с теми, что уже есть.       Она выглядит довольной, когда смотрит на свою работу. Звуки, похожие на мурлыкание, вырываются из ее горла.        Она выбрасывает нож на ковер.       Ее рука касается члена, и Герман крепко зажмуривается. Не позволяет ни малейшему звуку вырваться изо рта. Герман не хочет показать, как сильно нуждается в ней.        Хотя все, конечно, очевидно.       Странные видения проносятся в голове, и Герман открывает глаза.       Риддл сейчас так много и так невыносимо мало.       Сначала у нее не получается, но потом она медленно насаживается на него.       Для нее – это впервые. Если бы его разум не заволок туман, то Герман бы ужаснулся. Все так неправильно.       Если бы он мыслил ясно, то вообще бы не оказался в такой ситуации.       В ней так тесно и влажно. Герман удерживает себя от того, чтобы не толкнуться в нее сильнее.       Она не дает себе привыкнуть и начинает резко двигаться. Сбивается. Слезы боли застывают на ее глазах.       Герман хочет ее остановить, удержать.       – Ты делаешь себе больно.       Она застывает и смотрит на него снисходительно. Ее глаза блестят во тьме.       – В этом и смысл, Герман. Только боль приносит мне удовольствие.        И начинает двигаться быстрее. Громкие стоны вырываются из ее рта. Она мучает себя и наслаждается этим.       Подобна демонической богине. Так красива, что от этого хочется умереть.       Ее стенки сдавливают его член, и этого достаточно для того, чтобы отпустить последние крупицы контроля.       К черту все.       Герман толкается в нее.        В Ордене за годы войны у него сменялись партнерши. Это всегда было больше способом снять напряжение, нежели средством получить удовольствие. Никогда тело другого человека не казалось таким манящим.       Никогда близость не приносила столько наслаждения.        Она повсюду. Они с ней единое целое.        Герман не отводит глаз от очертаний ее груди. Пальцы покалывает от желания прикоснуться, но он все еще скован.         – Освободи меня, – ему жизненно необходимо ощутить ее тело в своих ладонях.       И она слушается. Ее движения замедляются. Оковы спадают с его рук.        Теперь он может трогать ее. Тома отчаянно насаживается на него, пока он изучает ее тело, запоминает собственной кожей.       Герман знает, что ничто и никогда не вытравит ее из его памяти. Она живет в нем, он весь пропитан ей.        И все же он хочет наказать ее за то, что она сделала с ним.        Герман снимает ее с себя. Он чувствует пустоту без нее и подавляет желание вжать ее в диван и снова овладеть.       – Что ты… – ее голос срывается от возмущения.       Но теперь контроль над ней в его руках. Ему нравится вести, а не подчиняться.       – Встань вот так.       Она слушается, опускается на четвереньки, но гневно смотрит на него через плечо и шипит.       – Не смей.       Вероятно, подчиняться для нее унизительно.       Он хочет помучить ее за то, что она посмела его опоить, поэтому молчит. Просто стоит на коленях за ней. Позволяет мгновению затянуться. Не касается.       Тома Риддл быстро понимает правила игры.       – Дай мне в… я хочу смотреть на тебя.       Сила и желание оглушают его. Герман проводит рукой по ее влагалищу, собирает влагу и кровь, растирает между пальцев. Ему странно, что ее тело так сильно реагирует на него, так жаждет.        Находит клитор и массирует его.       – Попроси.        Она мычит что-то в ответ. Герман уверен, что это проклятия.        – Попроси, и я дам то, что тебе нужно.        Риддл издает звук чем-то похожий на рык от собственной беспомощности, а потом презрительно выплевывает.       – Пожалуйста.       Он помогает ей перевернуться на спину, обхватывает ее за талию и резко вновь входит. Громкий стон вырывается из ее рта. Он не двигается, чтобы дать ей время привыкнуть. Она шевелит бедрами.       Нетерпеливая. Голодная.       Одержимая болью.        Герман крепче сжимает ее, удерживает на месте. На ее коже наверняка останутся синяки от его хватки. Мысль об этом лишь усиливает возбуждение.       Он делает глубокий толчок и вновь останавливается.       Его рука опускается на ее горло и крепко обхватывает. Пальцы Риддл впиваются в его запястье, но это бесполезно. Он сжимает ее горло сильнее, а потом чуть ослабляет хватку, чтобы дать ей сделать вдох.       Мысль о том, что он контролирует ее так сильно, уничтожает все преграды в голове. Словно он надел на нее ошейник, и теперь она полностью в его власти, а значит, никому не причинит вреда.        Он начинает вбиваться в нее. Яростно. Жестоко. Так как она этого хочет.       В голове мелькает мысль, что он и сам не сможет быть с ней никогда нежным. Слишком много зла лежит между ними.       На ее страсть он отвечает собственным безумием.       Бездна расцветает во мраке ее глаз. Она отпускает его руку и сжимает пальцами подушку. Наслаждение искажает лицо.       Контроль пьянит.       Сейчас он так сильно желает ее.       Герман хочет остаться отпечатком в ее душе. Хочет пить звездный свет с ее кожи. Ее образ застывает на обратной стороне век.       Он гонится за освобождением для себя, пока ее стоны заполняют его сознание.       Между ними нет ничего возвышенного, слишком они оба изуродованы. Чудовищны в своих страстях.       Она сжимается вокруг него. Герман понимает, что скоро кончит, и хочет выйти из нее, отпускает ее горло. Тома мотает головой.       – Не надо, я приняла зелье.        И этого достаточно.       Ещё несколько глубоких толчков, и Герман заполняет ее собой. Он ласкает ее клитор до тех пор, пока она не следует за ним. Взглядом выпивается в ее глаза. Запоминает, каким красивым становится ее лицо, когда она достигает удовольствия.       Он хочет задержаться в мгновении близости между ними, как можно дольше. Только зелье, которое она дала ему, не позволяет это сделать.       Утром все будет по-другому. Но сейчас Герман засыпает рядом с ней. Он вновь слышит песню, слова которой так и остаются для него сокрыты.

***

      Она просыпается поздно утром, расслабленно смотрит на него. Сытая. Довольная.       Герман уже собран. Он кидает ей бутылек с наполовину использованным зельем.       В его душе не остается и следа от блаженства прошедшей ночи. Стыд и отвращение к самому себе заполняют все.       – Напомни мне ничего больше не пить из твоих рук.       Она тянется и сбрасывает с себя одеяло. Ее тело полностью обнажено, но она совсем не стесняется этого.       Следы их ночи застыли на внутренней стороне ее бедер. Герман отворачивается. Он не понимает, почему она не применила очищающее заклинание.       – Не устраивай драму из-за этого. Это очень легкое зелье, оно не повлияло на твои чувства, просто чуть ослабило границы. Я тоже его пила, помнишь? Небольшой ритуал, – из ее уст это звучит особенно зловеще.       Герман хмурится.       – И в чем его суть?       – Просто укрепление магии через секс, – она выглядит беззаботной. – Ничего важного. Но мне было интересно попробовать, я бы никогда не отдала свою невинность просто так.       Подарок, который бы он не принял, если бы находился в здравом уме.       – Тебя в целом ничего не смущает?       Герман хочет увидеть сожаление на ее лице, но там нет ничего.       Тома пожимает хрупкими плечами.       – В мире магов идет война, сейчас мы засядем в мире магглов, где тоже идет война. Жизнь довольно опасная штука, Герман, – она поднимается, подходит к нему и кладет руки ему на плечи. – Мы просто взяли от нее все.       Она тянется, чтобы поцеловать его, но он уворачивается.       – Завтрак на столе.        Она закатывает глаза.       –  В конце концов девственности лишилась я, а не ты.        Он не отвечает, скользит взглядом по синякам на ее шее. И чувствует вину за то, что сошел с ума, не смог себя удержать.       – Прости.       Но Тома трактует его слова иначе.        –  В Хогвартсе я знаю много укромных мест, – говорит она с намеком.       Герман знает, что это больше не повторится. 

***

      Война отпечатывается на маггловском мире сильнее, чем на волшебном. Страх виснет в воздухе тяжелым полотном.       Они аппарируют сразу же к приюту, но увиденного достаточно, чтобы инстинкты вернулись. Настороженность.       Герман старается держаться ближе к Томе, чтобы защитить ее в случае опасности. Она не замечает этого.       После утреннего разговора напряжение цепями натягивается между ними.       Миссис Коул холодно встречает их. Ее волосы тронуты сединой, как инеем. В чертах лица сложно найти малейшие следы доброты.       – Явилась? Мы уже успели отвыкнуть от твоего общества. Особенно, когда прошлым летом ты сбежала. И покажи своему дружку, как все здесь устроено.       Сбежала. Герман задерживает внимание на этом. Вероятно, Риддл снимала квартиру прошлым летом в магической части Лондона.       Только почему-то сейчас решила последовать за ним.       Она сухо объясняет ему правила, а потом разворачивается и уходит. Ее плечи опущены. Она словно меркнет.       Герману кажется, что невозможно вырасти нормальным человеком здесь, среди плачущих детей и серых стен. Впервые он приближается к пониманию того, через что Тома Риддл прошла.       Бесконечное одиночество разъедало ее душу.       Она так отличается ото всех.        Чужачка.        Страх вызывает суть Томы Риддл, а ненависть – ее красота.       В приюте у нее нет друзей и воздыхателей. Если мальчики пытаются оказывать ей знаки внимания, то она смотрит на них так зло, что они быстро уходят. Взглядом обещает расправу.       Вечером Герман чувствует, что задыхается в этих стенах и выбирается на улицу.       Тома Риддл стоит во дворе и колдует. Он тихо подходит.       Прислушивается.       Хочет напомнить ей о надзоре, но вспоминает, что им обоим уже есть семнадцать.       Ночь мягко ложится ей на плечи.       Он внимательно следит за движением руки Томы и пытается угадать, что именно она делает.       Это похоже на защитные чары, которыми он укрывал убежища.       – Можешь подойти и помочь, – говорит она, не поворачиваясь к нему.        – Ты защищаешь приют?       Она выглядит равнодушной.       – Себя, – он не напоминает ей про крестраж, но, вероятно, дневник не спасет оригинал от временной гибели. – Я не хочу умереть ночью. Всем ведь все равно. Тот же Дамблдор мог бы хотя бы нас защитить.        Герман молча соглашается с ее словами. У него много вопросов к тому, кто раньше был наставником для его друга.       Герман достает палочку и произносит заклинания известные ему. Дети в приюте смогут спать спокойно сегодня. Они вдвоем уберегут их от большей части бед.

***

      С Риддл они почти не разговаривают несколько дней. Оба хотят наказать друг друга, но Герман знает, что это не продлится долго. Он скучает по ее мыслям и острым словам.       Ему так не хватает ее общества.       Даже если ей и непонятно, почему нельзя опаивать других людей зельем, чтобы заняться с ними сексом и провести ритуал без спроса. Он чувствует себя виноватым за свою неспособность противиться этому.       Иногда Герман размышляет над тем, не стоит ли ему жениться на Риддл после проведенной вместе ночи, но приходит к выводу, что она лишь посмеется над его предложением. И будет права.       Их брак – потенциальное воплощение ужаса.

***

      Ему нравится простая работа, это очищает голову. Он часто помогает другим, пока никто не видит.

– Спасибо, – тихо произносит Джейн.

      Светловолосая девушка на год младше него. Ее худые руки все время дрожат. Ему невыносимо жаль ее.       Какое-то время они работают в тишине. Джейн бросает на него несколько осторожных взглядов прежде, чем решается заговорить.       – Береги себя, – тихо, едва слышно, будто слова могут быть украдены.       Вопрос отражается в его взгляде, поэтому Джейн говорит еще.       – С Томой. Она…       Джейн тяжело вздыхает и проводит рукой по лбу.       – Опасная, – страх заполняет ее тусклые глаза.       – Что ты имеешь в виду? – осторожно спрашивает Герман.       Он знает о Томе многое, но почему-то сейчас его охватывает зловещее предчувствие.       Видно, как Джейн мучается, как сильно боится говорить.       – Тома в детстве вешала животных, пока ее за этим не поймали. К ней даже вызывали священника, чтобы изгнать из нее демона.       Ее слова оставляют ожоги. Впитываются в серые стены.       Джейн оглядывается и продолжает говорить, когда понимает, что они одни.       – Тома не была ни с кем близка, но однажды здесь появилась девочка, с которой она подружилась, – Нэнси. Тогда Тому забрали в вашу особую школу. Когда она вернулась, Нэнси отдалилась от нее. Говорят, что Нэнси покончила с собой, повесилась, но я…       Глаза Джейн расширяются от страха.       – Я видела, как Тома стояла там и смеялась. Она приказывала Нэнси покончить с собой. Будь осторожен, – его мир замирает, когда он слышит эти слова, а потом стремительно несется вперед.       Он не хочет верить. Это не укладывается в голове, но так похоже на то, какой он себе ее представлял до того, как узнал.       Безумная. Безжалостная психопатка.       Щелчок закрываемой двери. Джейн уходит, и он остается наедине с собственными мыслями.       Ему нужно найти Тому.       Потребовать правду.       В приюте ее нет. Он обегает все здание и зарабатывает свое первое замечание. Но ему все равно.       Тома Риддл словно испарилась в воздухе.       Он вспоминает сегодняшнюю дату. История складывается в тревожную картину.       Страшная догадка бьется в голове, когда Герман выходит на улицу и аппарирует.       Особняк Риддлов тонет в умирающих алых рододендронах. Зловещий и будто давно покинутый. Его мрачные стены впитывают сотни грехов. Свинцовое небо нависает над ним.        Герман медленно проходит по дорожке, ведущей к двери. Он надеется, что кто-то из работников или же сами хозяева сейчас отругают его. Тогда Герман убедится, что ее здесь нет. Вернется в приют и продолжит ее искать.       Так опасно бродить по военному Лондону. Он будет снова с ней разговаривать и никогда не отпустит одну.        Герман безумно хочет поверить в безопасную ложь, которую ему подкидывает его собственное воображение.       Но на территории поместье стоит могильная тишина.       Дверь распахнута и поломана, будто кто-то силой выбил ее. Дурное предчувствие разгорается ещё больше.       Внутри дома царит бесконечная ночь.       Герман аккуратно заходит, под ботинками хрустит стекло.        Где-то вдалеке, слышны стоны, но они быстро стихают. Он призывает свет на кончике палочки, но его так мало, чтобы развеять этот вечный мрак.       Холодный смех отражается от стен. Знакомый. Так много страшных воспоминаний связано с ним.       Если там есть кто-то живой, то Герман поможет им.       Какая-то часть его души все ещё надеется на ошибку. Он идет на звуки.       Его сердце бешено бьется в клетке груди от ужаса. Запоздало Герман понимает, что не взял с собой крестраж, но сейчас это мелочи. Она ведь не знает об этом.        В большом зале на полу лежат изрезанные ножом трупы. Кровь впитывается в светлый персидский ковер.       – Ну конечно, – Тома Риддл поворачивается к нему, – ты пришел.       Дверь с грохотом закрывается за его спиной. Но Герман и не собирается бежать. Шахматный пол так символичен, только фигур теперь лишь две.       Риддл стоит гордая, сильная и непокорная. И хотя ее лицо еще не искажено магией, в ней нет совершенно ничего человеческого. Она дико улыбается ему и откладывает окровавленный нож в сторону.       – Тебе так хотелось познакомиться со мной настоящей. Вот твой шанс.        Ему никогда не следовало верить Томе Риддл.        Он видит ее лицо – такой она преследовала его в кошмарах – и понимает, как сильно ошибся.        Взгляд выхватывает медальон на ее шее, и все становится на свои места.       Палочка в руках Томы – та, с которой он прибыл сюда. С треском ломается что-то глубоко внутри, умирает последняя надежда на ошибку.       – Не волнуйся, я не убью тебя, – в ее голосе обманчивая нежность убийцы.       Герману кажется, что он вновь в своем времени на поле боля, только рядом нет друзей, способных ему помочь. Сегодня он расплатится за ошибку, которую совершил, искупит вину. Холод змеями ползет вдоль позвоночника.        – А ты не убьешь меня. Не сможешь удержать адское пламя, и оно убьет еще живых магглов.        Она пинает седого мужчину, и тот слабо стонет.        – Дедушка оказался таким живучим, в отличие от моего отца.       Герман посылает в нее заклинание, но она отбивает его.       И смеется.       Тем самым абсолютно безумным смехом.        – Не трать силы, не борись со мной. Ты уже проиграл. Я сейчас сильнее, чем когда-либо. После создания ещё одного крестража и после того, как провела тот ритуал.       Все это время она разыгрывала пьесу, сценарий от которой был только у нее. Славно же она веселилась. Кормила его историями, в которые ему хотелось верить, и умерщвляла его подозрительность.       Риддл бьет его же изобретенными заклинаниями. Медальон рассказал ей и это.        Воровка. Лгунья. Убийца.       – Не думай, что я не в себе. Это вы все безумцы. Я планировала убить их уже давно. Жизнь нужно заслужить, но я не даю им такого права.       Это не стихийный выброс магии, а ее реальная суть. Все маски откинуты в сторону.       – У них был шанс сегодня, но они оскорбили меня. Унизили. Я показала им их место. Жалкие черви.        Очередное заклинание тает в воздухе. От его силы десятки фарфоровых статуэток падают на пол и разбиваются. Риддл хищно смотрит на него и наступает.       И все же почему-то не применяет смертельное проклятие. Но Герман вспоминает, как любила она пытать людей в его времени. Возможна, чья-то быстрая смерть слишком скучна для нее.        Герман посылает в нее несколько заклинаний подряд. Он надеется, что сможет вывести ее из себя, заставит допустить ошибку.       Но Риддл сегодня абсолютно иная.       Все здесь трепещет от ее силы.       – Ты тоже не заслуживаешь жизни, но почему-то я каждый раз тебя прощаю, – в ее голосе слышится сожаление.       Что-то бьет его по коленям, и он почти падает, но удерживает равновесие.       Стены словно сужаются, а пол уходит из-под ног. Лишь Риддл ничего не ощущает.       – Мое новое изобретение. Я подозревала, что ты пойдешь меня искать, но надеялась, что мы обойдемся без драм.        Ее сила заполняет воздух, сдавливает. Глаза Риддл вспыхивают алым. Сейчас она и есть магия. У них никогда не было шанса в его времени.        Тьма становится гуще, и Герману труднее ориентироваться, но Риддл чувствует себя как дома.       Он даже не слышит ее шаги, стены поглощают их.       Герман позволяет собственной злости взять верх. Если он проиграет сегодня, то оставит на Риддл, как можно больше ран.       Возможно, через много лет она встретится на поле боя с его юной версией, и тогда он сможет закончить это дело. Ее злое очарование не коснется его сердца.       Пол снова шатается, и Герман падает. Веревки ползут по плитке, оплетают его руки. Он пытается вырваться, но они лишь стягивают сильнее.        Тома Риддл подходит к нему и опускается на колени. Она выглядит такой счастливой.        Зажигается тусклый свет.       – Знаешь, ты действительно все изменил. Осколок души в медальоне так медленно умирает, она уже почти не откликается на мой зов. Хорошо, что она успела мне все рассказать. Твоей реальности почти не существует.       Струйка крови стекает по ее лбу, и он чувствует слабое удовлетворение от того, что ранил ее.        Веревка обкручивается вокруг его шеи. Герман хватает ртом воздух, как рыба, выброшенная на сушу.        Тома Риддл ласково гладит его по щеке.       – Ты заслужил страдания, не находишь?       Она целует его. Он не отвечает, но ее ядовитый вкус все равно отпечатывается на губах.       – Я так хотела убить тебя сначала. А потом ты помог мне в лесу, – жарко шепчет она. – И мне стало интересно, что такого в твоей душе, что мой крестраж так сильно желал тебя. Я стала той, кого ты мог пожалеть. В кого мог поверить.       Ее пальцы крепко обхватывают его лицо. Тома отстраняется, и Герман видит, как чистая одержимость заполняет ее глаза.        – Все так удачно совпадало для этого. Иногда это были случайности. Помнишь, ты застал меня в коридоре с ребенком? Мои рыцари отрабатывали заклинания на ней в тот день, а потом я стерла ей память и рассказала сказку.       Она проводит палочкой по его скуле. Останавливается в опасной близости от глаз. Герман думает, что Риддл хочет выколоть ему их, но она убирает руку.       – Мне было интересно соблазнить тебя. Я думала, что поиграюсь, а потом сделаю тебя виновным в убийстве Риддлов, но правда в том, что, чем больше времени, я провожу с тобой, тем сильнее хочу.        Она тяжело дышит.       – Ты осуждаешь меня, но, пойми, жестокость дает мне власть. Я отрубила Абраксасу пальцы за непослушание, но потом помогла их вернуть и чуть подправила ему память. Я милосердна.       Он чувствует, как сильно она верит в собственные слова. Герман проклинает себя за то, что купился на ее ложь.       – Я попросила их напасть на тебя. Слишком интересно было посмотреть, как ты поведешь себя в бою. Мне кажется, в этот момент я стала по-настоящему одержимой тобой. Дамблдор говорил вам, что я не способна на любовь. Но разве это не она? Разве она не прекрасна?       Ее изящные черты кажутся уродливыми.       – Миртл не была жертвой для крестража. Я убила ее за этот тупой плач. Крестраж я создала летом, когда зарезала маггла.       Она поправляем выбившуюся из прически прядь. Такой человеческий жест для такого чудовища.       Кровь заливает ее лицо.       – Я учту свои ошибки и создам новую реальность. Но я не могу тебе обещать, что она будет лучше для всех твоих друзей.       Ее губы складываются в зловещую улыбку.        – Главное ведь другое. Теперь ты принадлежишь этому времени. Принадлежишь мне. Я позаботилась об этом, когда сожгла чертов кабинет. А твое прошлое мы просто сотрем. Оно тебе только мешает.       Ужас охватывает душу. Герман пытается сопротивляться, вырваться из ее плена, но терпит поражение. Он хочет закричать, но она лишила его даже этой возможности. Он вкладывает в свой взгляд всю ненависть к ней.       – Что? Думаешь, Дамблдор что-то заметит?       Она палочкой рисует руны на его груди.       – Я читала теорию о том, что путешественники вроде тебя могут потерять воспоминания, если надолго задержаться в прошлом.       Он слышит, как часы мирно отбивают свое время, и понимает, что его заканчивается.        – Больше нельзя тянуть, у меня еще остались живые родственники.       Она произносит заклинание и легко взмахивает палочкой. Яркий свет ослепляет, веки тяжело опускаются. Вся жизнь проносится перед глазами так быстро. Он цепляется за свои воспоминания, но они рассыпаются в его руках.       Последнее, что он видит, – ее лицо.​

***

      Он открывает глаза и видит белые стены больничной палаты. Горький запах зелий оседает в воздухе.       – Ты очнулся.        Красивая девушка подбегает к нему и крепко обнимает. Его рубашка становится мокрой от ее слез. Он хочет утешить, но руки безвольно лежат вдоль тела, слишком слабые.       Он медленно достает из сломанного сознания имя – Тома Риддл. Они… вместе? Ее образ такой яркий среди обломков. Но он не знает, какое из воспоминаний, промелькнувших в его голове, настоящее.        Она словно читает его мысли, взгляд ее бездонных глаз застывает на его лице.       Шрам белеет на бархатной коже ее лба.       – Я – твоя девушка. Тома. Помнишь? – он слабо кивает и тем самым вызывает ее улыбку. – А ты Герман Грейнджер.       Звучит знакомо, но будто ему и не принадлежит. Имя несет историю, о которой сам он не имеет ни малейшего понятия.        Герман помнит, что он волшебник и, возможно, несколько заклинаний, но не уверен, что они сработают.       – Дамблдор приходил, – она нежно гладит его по щеке. – Он разрешил нам остаться в волшебном мире на лето, пока ты идешь на поправку.       Имена вспыхивают в голове, но он не может приписать им какую-то роль.        – Что произошло? – его пересохший рот с трудом выдает слова.       Тома тяжело вздыхает. Она такая искренняя, такая красивая. Он думает о бархатной звездной ночи, пока смотрит на нее…       – Когда ты увидел войну… – грусть оплетает ее лицо. – Это спровоцировало магический выброс, и ты потерял память.       Память. Его голова почти чистый лист – там существует только Тома.       – Воспоминания не вернутся. Но я клянусь, что никогда тебя не оставлю. Мы всегда будем вместе. Я помогу тебе справиться со всем.       Она кладет голову ему на грудь, и он погружает пальцы в ее волосы.       Перебирает шелковые пряди.       Ее присутствие будоражит отголосок беспокойства в душе, но все быстро исчезает. Ему повезло, что она осталась с ним.       Он смотрит на часы, и странное воспоминание мелькает в голове. Приносит боль. Он стоит в умирающем мире и готовится убить кого-то.       Тик-так.       Герман отбрасывает это. Должно быть, то всего лишь сон.