Глава 5

Первый год войны.       Снег перемешивается с дождем, сама природа будто пророчит смерть. Вдалеке одиноко воет оборотень. Они вновь вышли на охоту по ее указу, но ничего не нашли. Герман потратил не один вечер, чтобы установить все защитные заклинания, которые только знал.       Огни лагеря безразлично горят вдалеке в ожидании возвращения членов Ордена. Магический купол чуть потрескивает и мерцает.        Герман не хочет верить своим глазам, но правда жестока и стоит перед ним. Все сомнения окончательно разбиваются, когда он видит бумаги в руках Симуса.        – Как ты мог?! – ему кажется, что губы не слушаются его.        Симус поднимает взгляд, в его глазах горят ярость и стыд. То, что произошло с ним, – не решение одного дня. Это что-то мучительное. Медленное изменение самой его сути. Герман понимает: ему не переубедить его, не вернуть прежнего.       Она всегда отравляет ядом чужие сердца.        – Она обещала спасти всю мою семью. Вы же с Гарри гоните нас в могилы! – выплевывает он.       Герман не говорит ему о том, как она поступает с такими перебежчиками. Как самолично вырезает их семьи ради забавы. Сейчас это бесполезно. Симус думает о том, что для нее он особенный. Полезный.       Она может построить себе трон из их костей и править мертвецами.       В пальцах Симуса крепко зажаты пергаменты. Герман не может позволить ему отдать их ей. Если не получится образумить его, то он силой отведет его в лагерь и будет держать там, как преступника.        Он не убьет его, и Гарри примет это.        – Еще можно все исправить. Не позволяй ей манип…       Симус смеется.       – Не надо, не надо даже здесь быть таким отвратительно хорошим. Этой мой выбор. Я хочу, чтобы мои близкие были живы, Герман, а не легли за Гарри в могилу. Знаешь, я думаю, если бы ты… Она бы приняла тебя.        Кровь гулко стучит в висках. Последние мгновения нерешительности таят, когда Симус нападает на него.       Герман отбивается. Память о прошлом заставляет его быть мягким, стараться не причинять вреда.       Но он не может дать ему уйти. Каждая затянувшаяся секунда боя рушит оковы адекватности в его душе. Он нападает атакует яростнее, когда видит, что Симус приближается к границе.       В какой-то момент Герман начинает применять заклинания, которые придумал сам. Ярость, сдерживаемая месяцами, вырывается наружу. Война течет по его венам и лишает рассудка.        Когда пелена спадает, он видит перед собой тело, изрезанное заклинаниями. Снег окрашивается в алый.       Герман подбегает и падает на колени. Он дрожит от осознания того, что сделал.        – Симус! – он открывает глаз.       Кровь течет из его рта.       Герман сует руку в карман собственной мантии, чтобы найти заживляющее зелье, но пальцы обхватывают лишь пустоту.        Симус улыбается словно безумный. Булькающий звук вырывается из его легких.       – Я сейчас донесу тебя до лагеря, я вылечу тебя, – Герман надеется, что успеет.       Барьер не даст ему аппарировать внутри лагеря, а до зелий им нужно добраться как можно быстрее. Он пытается наколдовать патронуса, чтобы кто-нибудь пришел им на помощь.       – Она спрашивала о тебе… – Симус закрывает глаза.       И умирает. 

***

      Где в основе ее личности лежит трещина? Можно ли ее залатать?       Тома улыбается ему и убирает книгу в свою сумку. Ее присутствие рядом за последние дни ощущается таким привычным. Герман не может уловить момент, когда стал воспринимать ее общество нормой.        У него нет оправдания для самого себя.       Что-то странное крепнет между ними с каждым днем, но он не может это изменить. Оно неминуемое, как смена времен года и смерть.       – Пойдем сегодня вместе на занятия? – она легко дотрагивается до его локтя и тут же убирает руку.       Таких маленьких прикосновений с ее стороны становится много, и Герман постепенно привыкает к ним. Не пытается увернуться. Тяжелая мысль о том, что они, пожалуй, ему даже приятны, давит.       Герман не осознает до конца, какую игру Риддл затеяла.        Сегодня она подсела к нему за завтраком, на днях в библиотеке. Вчера Тома нашла его на астрономической башне, и он думал о том, чтобы сбросить ее. Но не сделал ничего, позволил себе раствориться в тишине, которую принесло ее присутствие. Они смотрели на звезды, молчание укрывало их. И Герман чувствовал, как призрак войны отступил от него на мгновение.       Нужно уничтожить то, что расползается в его душе от ее близости.       Ведь он почти готов поверить в то, что ее можно спасти.       Иногда Герман задыхается от противоречий.        Она задевает его колено своим под столом, но притворяется, что ничего не произошло. Хотя Герман уверен – Риддл делает все намеренно, а потом наслаждается его смущением.       Теперь о том, что они встречаются, думают все. С ним не разговаривают в гриффиндорской гостиной из-за этого. Каждый раз, когда он возвращается туда, болтовня стихает. Его окатывают ледяным презрением за ложь.        – Да, – его радость звучит фальшиво для него самого.       Он надеется, что ложь никогда не станет правдой.       Герман знает: она тоже нечестна с ним. Но ее маску ничто не способно расколоть. Быть может, и хорошо, когда ее настоящие эмоции скрыты.        Все наблюдают за ними сейчас. Родится еще больше слухов. Ему на руку это. Чем больше времени они будут проводить друг с другом, тем быстрее он найдет дневник. Герман бросает взгляд на сумку. Быть может, он тут.       Надо украсть ее на днях и осмотреть содержимое.        Их руки соприкасаются, пока они идет по коридору.        Ее близость затягивает его куда-то в пропасть.

***

      Галатея Вилкост, похожая на старую птицу, неожиданно решает провести дуэли в пятницу вечером. Она выглядит до смешного торжественной, когда собирает всех учеников шестого курса в Большом зале.       – Давно у нас не было встречи дуэльного клуба, – ее скрипучий голос напоминает ему звук старых половиц в одном из убежищ.        Герман толпится где-то позади всех. Он не хочет участвовать и надеется, что никто не додумается его вызвать. Его надежды терпят крушение, когда взгляд смолистых глаз Риддл находит его.        Это предвкушение и ожидание чего-то. Узел скручивается внизу его живота. Он с трудом разрывает с ней зрительный контакт.        Герман понимает, что успел прослушать, что говорила профессор Вилкост все это время.       – Кто хочет пойти первым?       Никто не торопится, лишь Риддл выступает вперед.       Блистательная. Непокорная.       Все оживляются, когда становятся свидетелями ее смелости.        – Я бы хотела вызвать на дуэль Германа Грейнджера.       Галатея Вилкост бросает на нее строгий взгляд, но затем смягчается.       – Тома, ты же знаешь правила. Девушки сражаются с девушками, мужчины с мужчинами. Выбери другого противника.       Грозовые тучи опускаются на лицо Томы, но она быстро справляется с эмоциями.       – Хорошо. Тогда Катрина.       Тома касается его взглядом, пока ждет свою соперницу, и в ее глазах он видит странное обещание.        Она сражается лениво, возможно, чуть тянет время, чтобы бой закончился не слишком быстро. Герман заворожен плавностью ее движений, легкостью шагов. Она полна необъяснимой природной грации.        Его никто так и не вызывает на дуэль. Он – тень среди других. О нем помнят лишь из-за Риддл.

***

      Она выступает из тени в одном из коридоров, когда Герман бродит по замку. Слабый свет факелов охватывает ее хрупкую фигуру. Она выглядит такой маленькой в этих древних стенах.       И между тем бесконечно могущественной.        Герман слишком привык к их случайным встречам за все это время, чтобы испытать даже подобие страха. Но все же это столкновение другое. Он гадает, что ждет его, и обхватывает пальцами палочку в кармане мантии.        – Удачно я тебя нашла.       Он чувствует себя неуютно под ее цепким взглядом.       – Чего ты хочешь?       Она проводит палочкой по подбородку. Риддл выгляди чересчур игривой, и Герману не нравится это.       – Даже не знаю. Дуэль? Сразишься со мной? – если Риддл хочет убить его, то она выбрала чертовски глупый способ.       Он может отказаться, только что-то в ее взгляде подсказывает ему, что она не примет отрицательный ответ. Внутри закипает раздражение, но Герман не дает ему выплеснуться. Эмоции сейчас – не лучший помощник.       Их разделяет несколько метров и тишина коридора. Сила его присутствия словно обвивается вокруг его шеи и душит.       – Зачем?       Она едва заметно фыркает на его вопрос. Тома пробегает языком по нижней губе, и Герман невольно отслеживает это движение.       – Потому что нам не дали это сделать сегодня?        Риддл звучит абсолютно беззаботно. Но Герман подмечает, как она напряжена.        Последнее, чего ему хочется, сражаться с будущим монстром вот так. С еще живым крестражем.       – Когда я увидела тебя в бою, мне сразу же захотелось испытать себя.        – Ты женщина, – он знает, что причинит ей подобие боли этими словами, поэтому бьет единственным доступным ему способом.        Но это не задевает ее.         – Но тебе ведь на это плевать, – она ни на секунду ему не верит.       Риддл шагает к нему. Она выглядит сейчас иначе, чем в его времени, но он не может избавиться от ощущения, что переживал это тысячи раз. И пусть ему никогда не доводилось сражаться с ней, он всегда наблюдал.        Герман хочет найти слова, чтобы отговорить ее.        – Не боишься, что кто-то увидит нас? Твоя репутация пострадает.       – Скорее твоя. – Что-то змеиное проскальзывает в выражении ее лица. – Но не волнуйся, здесь никто не ходит.  А если кто-то решится, то я зачаровала коридор. И заколдовала картины.       Испарина покрывает кожу. Сейчас на его стороне больше знаний, но он все равно будто беспомощен перед ней. Это не призрак страха, а что-то иное.       – Начнем?       И она нападает. Он отбивается и проклинает ее в ответ. С ней не обойтись щитами и детскими фокусами. Риддл жаждет боя. Он даст ей это, удовлетворит кровожадное чудовище, раздирающее ее душу.       Они кружат по коридору, не сводят взглядов друг с друга.       – Ты достойный соперник. – она держит его на прицеле палочки, и он с нетерпением ждет ее следующего шага. – Мне так нравится.        Даже если их обнаружат, ему уже все равно. Он борется за всех своих друзей. Она сама разрешила ему причинять боль своим вызовом.         Очередная вспышка заклинаний. Мрачные стены – молчаливые свидетели их гибели.        Риддл яростно наступает на него, теснит. В каждое ее движении скользит что-то древнее и смертоносное. Она так жаждет победить, доказать свое превосходство.        Ее красота соткана из могущества.        Герман замечает, как сильно Тома Риддл старается обуздать свои эмоции, подавляет безрассудство. Если она потеряет контроль, ее можно будет обыграть.       Он отбивает ее атаку и делает шаг в сторону. Отступает от стены.       Это похоже на странный танец между ними, если бы он вообще когда-либо думал пригласить Риддл.        От ее взгляда по телу пробегает дрожь.        Они могут сражаться бесконечно, пока существует сам мир. Возможно, потом и на небе схлестнутся их души.        Нетерпеливый взмах запястьем, и вот уже в него летят наколдованные осколки льда, которые впиваются в его магический щит. Ее мощь так сильна. В какой-то момент Герман думает, что не сможет удержать защиту.        Но осколки рассыпаются пылью и падают к его ногам.        Он осознанно не применяет самолично изобретенные заклинания. Она ведь так внимательно наблюдает и обязательно запомнит что-то новое для себя.       – Нам нужно заниматься этим чаще, – что-то сладкое звучит в ее голосе.       Герман усмехается. Сейчас в ней нет ни капли фальши. Лишь ее голодная до силы суть.       – Ты достойный противник для меня. Все остальные такие слабые, жалкие, – она морщится.        Какое-то из его заклинание оставляет порез на ее руку. Герман заворожен этим – своей способностью ее ранить.       Злость, которую он испытывает к ней, наконец, обретает форму и выливается наружу. Не только Риддл правит гнев. Она – причина всего, что с ним стало.       В какой-то момент даже факелы гаснут от их силы. Свет палочек освещает их лица.        Герман невольно отмечает, как сильно ей идет эта тьма.        – Я так рада, что ты пришел к нам.        И это сносит остатки его здравомыслия. Он наступает на нее, хочет загнать в ловушку.        Локоны выбиваются из прически, яркий румянец расползается по щекам, задевает шею. Она выглядит такой разгоряченной, дикой. Вся идеальность ее облика медленно рассыпается на куски.        Ее образ словно обволакивает его изнутри.        Заклинания скрещиваются в воздухе.       Они сейчас абсолютно равны.        А потом все рушится, свет палочек гаснет. Их силы иссушают друг друга.       Ее взгляд полон разочарования.       Звук тяжести их дыхания гулко разносится по коридору. Никто больше не нападает, они оба измучены.       Яростные эмоции гаснут подобно факелам.       – Ничья, – глухо произносит Риддл.       И это значит, что она будет следовать за ним снова и снова за новыми сражениями.        Она подходит ближе. Так медленно и плавно, подобно кошке.        Герман замирает, наблюдает за ней. Все сейчас так сильно похоже на сон.        Она тянется ладонью к его лицу, но Герман слабо перехватывает ее кисть. Останавливает. В ее темных глазах рождается мольба. Он позволяет ей поглотить себя, отпускает.        Теплая ладонь касается его щеки, гладит. Герман прикрывает веки. Иллюзия нормальности всего происходящего медленно убивает его.       – В тебе столько силы, – мягкость ее голоса задевает струны его души.        Он распахивает глаза, чтобы сполна поглотить ее образ. Увидеть тени разрушения в самой ее сути и испытать привычное отвращение.       Но сейчас все по-другому.       Он становится таким покорным, пока она трогает его. Будто одной своей рукой Тома Риддл усмиряет его демонов.       Лунный свет падает на ее лицо. Длинные темные ресницы отбрасывают тени на скулы. Герман чувствует, как к нему прилипает ее взгляд. А затем она тянется к нему, кладет ладони ему на грудь, почти невесомо. Все в мире исчезает, остается лишь тепло ее дыхания на его губах.       Он хочет отступить, но тело действует отдельно от разума, пораженное этой близостью.        Он мог бы подумать, что поцелуй с ней принесет холод и привкус тлена, который надолго осядет на коже. Но реальность совсем другая. Тома сокращает расстояние между ними. Ее мягкие губы едва касаются его, когда он подается вперед и отвечает.        Позволяет темному желанию своей души поглотить себя.       Гул мыслей смолкает, все тонет в пустоте.       Он скользит своим ртом по ее. Чужая податливость сводит его с ума. Поцелуй становится горячим, влажным. Ее тепло впитывается в само его существо.       Он хочет притянуть ее ближе к себе и сжать до боли. Ощутить всю мягкость ее тела. Но Герман не позволяет себе сделать это. Цепляется за крохи здравомыслия в сходящем с ума сознании.        На каждую его ласку она отвечает так жадно, словно сама ее суть изголодалась по прикосновениям. Их языки сплетаются.        Тома отстраняется и чуть прикусывает его нижнюю губу, а затем зализывает ранку. Ее руки беспорядочно скользят по его груди. Такнельзянельзянельзянельзянельзянельзя.       Не с ней.       Даже если тело сгорает от желания, которое только она способна удовлетворить.       Герман отступает и чувствует пустоту без нее.        – Нам нельзя.       Нужно сказать что-то еще, но все слова будто забыты. А, может, он никогда их и не знал.        Разочарование оплетает ее лицо. Все эмоции умирают в могиле глаз.        – Я тебя поняла, – холод ее тона обжигает.       Тома Риддл взмахивает рукой, и факелы тускло вспыхивают, а затем разворачивается и молча уходит.        Герман не сводит глаз с ее прямой спины. Он чувствует, что допустил ошибку, но не понимает какую.       Почему он вообще позволил ей оказаться так близко к его душе?       Она исчезает за поворотом, и ему кажется, что он снова может нормально мыслить. Это похоже на то, когда медальон забирал кто-то другой.       Он хочет побыть еще в тишине коридора, скрыться от любопытных глаз других учеников. Стереть вкус ее губ из своей памяти навсегда.        Но она теперь внутри него.       И он позволил этому случиться.        Герман прислоняется лбом к стене и крепко зажмуривается. То, что он сейчас сделал, – предательство. Никто из его друзей никогда бы его не простил, но их здесь нет. А вот она из крови и плоти рядом.        Можно ли ее изменить? И как сделать это?       Он думает о ее уме и силе. Сколько добра она может совершить, если направит свой потенциал не на разрушения.       Если заинтересовать ее чем-то великим? Отправиться с ней в странствия и заразить ее душу другой одержимостью среди сотен волшебных вещей.        Ему нужно уходить. Он окидывает взглядом коридор в последний раз и замечает небольшой предмет в другом его конце.       Медленно подходит. Несколько раз моргает. Ему кажется, что это иллюзия. Быть может, он окончательно сошел с ума.        Или удача, наконец, на его стороне.        Ее сумка. Он опускается перед ней на колени, не трогает. Просто смотрит какое-то мгновение. Проверяет на наличие заклинаний. Ничего нет.       Странно. Берет в руку и не ощущает ни малейшей тяжести.       Нужно быстрее уходить, пока Риддл не опомнится и не вернется за ней. Возможно, она уже где-то рядом.        Или стоит, наблюдает, ждет, полезет ли он смотреть содержимое. Герман оборачивается – в коридоре никого нет.        Он хмурится. Странно.       Все в ее жизни разложено по полочкам, у нее поразительная память. Он никогда не видел ее несобранной.       Герман не верит, что его отказ так расстроил ее. Скорее всего, это ловушка, но все же он не может упускать этот шанс.        Зудящее беспокойство не утихает.       Герман поднимается и прижимает сумку к себе.       Нужно уйти таким путем, чтобы точно не столкнуться с Риддл. Карта замка медленно выстраивается в голове.       Герман крадется вдоль мрачных стен. Его шаги кажутся слишком громкими для мертвой тишины.       Он откроет сумку за стенами Хогвартса, мало ли какие заклинания использовала Риддл для защиты. Нельзя подвергать учеников опасности. Если крестраж внутри, то Герман дойдет до барьера и аппариует, как можно дальше от замка.        Адское пламя поможет ему уничтожить дневник.       Если это не капкан, расставленный Риддл, то она скоро заметит пропажу. Он молится всем богам, которых знает, чтобы не столкнуться с ней.       Прохладный воздух наполняет его легкие, когда он оказывается на улице. Герман оборачивается в последний раз убедиться, что никто не следует за ним.       Никого.       Слабое разочарование проскальзывает в душе. Словно какая-то его часть надеется, что у него появится повод не делать этого.        Он ненавидит себя за малодушие.       Ускоряет шаг, чтобы скорее покончить с этим.       В тени деревьев проверяет сумку, находит несколько защитных заклинаний. Медленно распутывает их клубок, пока их сила полностью не испаряется. Магией достает по одной вещи.        Книги. Еще книги. Помада. Кусочек шоколада. Исписанные пергаменты.       И, наконец, дневник. Небольшая тетрадь в черной обложке с инициалами. Герман проверяет его на проклятия, но ничего не находит. Он призывает его заклинанием к себе.       Дневник жжет ему руку.       Правильно будет уничтожить крестраж адским пламенем сегодня же.        Герман открывает дневник и смотрит на пустые страницы. Ему кажется, что крестраж тянется к нему. Плачет.       Но он не поддается этому.       Держать ее душу в собственных руках так разрушающе. Тяжесть ответственности давит слишком сильно, но Герман не может дать слабину.        Сначала дневник. Потом ему нужно будет покончить с ней.       Ему становится больно от осознания этого. Он гонит все хорошие воспоминания о ней.       Все это ложь.        Герман почти не удивляется, когда поднимает взгляд и видит ее перед собой.       – Так вот ты где, – она делает паузу, а затем продолжает едко: – путешественник во времени. И у тебя моя вещь.        Тома кивает на дневник.       Герман оглушен ее словами, ее знанием. Но теперь вся ее заинтересованность обретает иной смысл. Жажда выведать что-то о будущем.       Ради этого можно и подарить поцелуй, о котором все равно никто не узнает.       Герман сжимает дневник. Он не вернет его ей.       Сегодня все закончится.        – Как ты узнала? – отвлечь ее разговорами.       Возможно, они сгорят вместе, и она никому не сможет причинить зла.       Но почему-то Герман медлит. Что-то в его душе противится, и виной этому не только поцелуй, который все еще тлеет на его губах. Он ясно осознает, что не хочет ее убивать. Не после того, как узнал. Как увидел, что она намного глубже, чем просто жестокость.       Она не святая, но сейчас, в этот момент жизни слишком молода, чтобы он мог назвать ее абсолютным злом. В ней столько разных чувств. Дамблдор ошибался, когда говорил, что она не способна испытывать то, что обычные люди.        – Ты появился из воздуха на моих глазах. К тому же я подслушала твой разговор с Дамблдором. Ты не знаешь даже местных правил. Когда я пригласила тебя, ты принял приглашение, а потом удивился тому, что все считают нас парой, – она ухмыляется. – Столько проверок, и ты провалил их все.       Тома протягивает руку.       – Верни, – потусторонняя сила звучит в ее голосе.       Напряжение стекается между ними – тягучее и опасное. Воздух потрескивает от магии.        – Нет, – Герман делает шаг к ней.       Сейчас или никогда. Ему нужно лишить ее сознания, а потом он доберется до границы вместе с ней.       Герман жалеет, что не позаботился о порт-ключе.        Он скользит по ней взглядом и видит, как дрожат ее бледные изящные руки.       – Ты пожалеешь, – шипит она.       Безумие расползается в ее взгляде, а потом словно что-то взрывается. Герман чувствует давление чужой магии. Кровь течет из его носа.       Дикий ветер поднимается и врезается в его тело. Дневник падает из рук на сырую землю.       Выброс магии.        Ее тело изгибается, когда очередная неконтролируемая волна первобытной силы вырывается из нее.       – Тома! – но его слова тонут, не касаются ее разума.       Дикая, необузданная ярость наполняет пространство. Герману кажется, что осколки царапают его кожу.       – Прекрати!       Но она лишь смеется, а затем безумно улыбается, и, ему кажется, что даже круцио не способно причинить столько боли.       Тома Риддл сейчас похожа на ведьм из старых книжек.       Его магия бессильна перед ее яростью.       – Тома! – вновь предпринимает попытку он.       Если она остановится, то тогда есть шанс. Если же нет, он умрет сегодня.       Герман борется с расползающейся подобно кляксе чернотой перед глазами.        – Почему ты думаешь, что мне не нравится причинять тебе боль?       Новый поток магии врезается в его тело и сбивает с ног. Теперь Герман на коленях, словно приговоренный к смерти.       Он не знает, что ответить ей. Чистое блаженство наполняет ее взгляд. Но что именно вызывает его – чужая боль или ощущение собственной силы?       Признать свою слабость сейчас равно проиграть ей. Герман приподнимается и смотрит, как он надеется, с вызовом. Старается не показывать, как на самом деле ему больно.       – Тебе нравится твоя сила. Жаль, что ты так и не научилась ей управлять.       Поток магии медленно стихает.        Риддл прислушивается.       – Ты могущественная, но при этом такая слабая, если не можешь контролировать себя.       – Замолчи!       Ему кажется, что невидимая рука сдавливает его горло, но хватка постепенно ослабевает. А затем исчезает полностью.       Ветер тихнет. Лишь поломанные ветки говорят о прошедшем безумии.       Герман поднимается и берет дневник в руки. Вот и все.       Сейчас он может покончить с этим так легко, но не делает ничего.        – Что я натворила? –  Риддл выглядит обессиленной, слезы застывают на ее глазах.       Потерянно окидывает взглядом пространство.       – Ты не пострадал? – она шатается и едва не падает, когда пытается шагнуть к нему.       Герман подбегает к ней и обхватывает руками, не дает упасть.       Она жмется к нему. Ее тело дрожит, но Герман не знает, как помочь ей, утешить. Он утыкается носом в ее волосы и позволяет ее аромату заполнить легкие.        Она заражает его собой.       – Я чувствую, мы с тобой одно, – шепчет она словно в бреду.  Тома Риддл ощущается такой хрупкой в его руках, он боится сломать ее.       Они разговаривают всю ночь. Герман рассказывает ей о войне, показывает отдельные воспоминания.       Ужас отражается на ее лице, когда она видит, кем стала.       Ему кажется, что именно сейчас Тома Риддл перед ним без масок. Настоящая. Ее искренность заполняет его пустоту.       Вся ложь умирает этой ночью.        – Я так боюсь смерти, ты не понимаешь. Я видела ее с самого детства. Когда я узнала про крестражи, то почувствовала надежду. Но я не… не думала, что решусь создать его.       Дневник лежит между ними, но никто не касается его.       – Мне было так плохо в тот день, я теряла над собой контроль. Я призвала василиска, но не знала, что в туалете был кто-то еще. А потом ее плач. Я ненавижу, когда кто-то плачет. Я не помню, как это произошло. Все было, как сейчас. Когда я очнулась, Миртл уже была мертва, а у меня в руках был крестраж. Я так испугалась, поэтому когда…       – Появилась возможность подставить Хагрида, ты сделал это.       Она выглядит виноватой от его обвинений.       – Я знала, что Дамблдор позаботится о нем. Но я… если бы меня изгнали, мне бы пришлось вернуться в приют. В волшебном мире на мне было бы клеймо наследницы Слизерина, убийцы. Мое имя не только дар, но и проклятия.       Он слушает, впитывает ее слова. Она никому и никогда не раскрывала душу.       Тома Риддл тянется к нему.       – Прошу. Не дай мне стать монстром из твоего времени, – шепчет она ему.        Такая испуганная, такая искренняя. Она кивает самой себе.       – Сохрани его, – она вкладывает дневник ему в руки. – Если я стану ей, ты знаешь, что нужно делать.        Он не верит, что она делает это. Рассвет падает на них, солнце застывает на кончике ее ресниц.       Тома грустно улыбается.        – Ты уже пытался убить меня, помнишь?       Блеск в ее темных глазах становится все ярче. Что тлеет в ее душе в эти секунды?       – Но проиграл.

***

      Они почти все время вместе, хотя никто из них больше не пытается переступить черту этого странного товарищества. Герман считает, что это правильно. Он не хочет предавать себя еще больше.       Теперь его задача не дать ей сорваться глубоко во тьму. Он всегда будет рядом, пока в этом существует нужда.        Эйвери ловит его на лестнице, и они вместе спускаются вниз.       – Хотел поблагодарить тебя за то, что защитил мою сестру.       Герман кивает. Вчера мальчики со второго курса пытались ее дразнить и отбирали вещи, он вмешался.       – Она слишком мягкая. Дома ее ругают за это.       – Мягкость – это не такое уж и плохое качество.       Лестницы перестраиваются, и Эйвери с Германом останавливаются, чтобы переждать это.       – Смотря, в каком мире мы живем. Здесь нет, – возражает Эйвери. – Ты хороший человек, Грейнджер.       В его словах сквозит легкое презрение.        – Ты говоришь так, словно это что-то плохое.       Где-то вдалеке слышатся голоса других студентов, и Герман думает: специально ли подловил его Эйвери, чтобы завести этот странный разговор?       – Хорошие люди обычно долго не живут. Жизнь перемалывает вас.       Герман не возражает. Свежи воспоминания о том, что сделала с ним война. Как он ломал себя каждый день.       Эта тьма никогда не перестанет жить в нем.       – Вы с Томой пара?       – Нет.       Эйвери вскидывает правую бровь.        – Нет? Я удивлен. Тебе повезло, что она выбрала тебя. Возможно, хороший человек Герман, ты под ее присмотром проживешь чуть дольше, чем остальные хорошие люди. Иногда мне кажется, что ничто в этом мире не происходит без ее ведома.        Попытка плести интриги за ее спиной или же искреннее желание помочь?       Герман не знает. Но голос тревоги в его голове вытесняет образ Томы. Она просила его помочь ей.       Он справится. Возможно, со временем он уговорит ее избавиться от крестража.