Часть 1.

I. Прелюдия «Прости, что не смог увидеться с тобой до концерта! Ненавижу эти центры аппарации с их очередями. Концерт начинается в семь, дорогая. Не опаздывай. Мне необходимо чувствовать на себе твои губы, руки, взгляд! Впрочем, это чепуха, мне просто необходимо чувствовать всю тебя, Гермиона! Боже, я так скучал по тебе, милая, ненаглядная девочка. Ты нужна мне. Хочу тебя. Люблю тебя. Амад». Гермиона задумчиво проследила паутинную вязь витиеватого почерка Амадея кончиком пальца и вздохнула. Да, она скучала по нему и нуждалась в нём не меньше, и шелковистые бабочки предвкушения в животе уже ожили и трепетали. «Боже, я так хочу его! Не видела семь недель, а это, чёрт возьми, слишком долго! — Она снова вздохнула. В такие моменты ей казалось, что, возможно, Амадей прав: — Может быть, действительно нужно было оставить это проклятое Министерство и выйти за него замуж…» Она усмехнулась и покачала головой: этот мужчина уже столько раз делал ей предложение, что она, честно говоря, сбилась со счёта. Неустанная настойчивость удивляла до глубины души. Тем не менее, что было для неё довольно нехарактерно, она до сих пор не могла принять решение и дать ему прямой ответ. Честно говоря, Гермиона не могла объяснить собственные колебания. Она действительно любила, да что там, обожала его. Они были вместе пять лет, и она не жалела ни об одной минуте, хотя их встречи в лучшем случае можно было назвать нерегулярными. Она с самого начала точно знала, во что ввязывается. Как классический пианист (и притом весьма блестящий классический пианист), выступавший во многих уголках мира, Амадей Гольдштейн оказался человеком занятым. С другой стороны, она, любимица и самый доверенный сотрудник министра, постоянно была нужна в Лондоне. Они, действительно, были странной парой. Оба увлечены собственной карьерой, оба довольно сильные личности. Он фанатично предан музыке, а она… Ну, это был известный факт, что для Гермионы Грейнджер работа в министерстве определенно стояла на первом месте. Они встретились на одном из гала-концертов, проводимых в Министерстве. Амадей исполнял миниатюру, и стоило его пальцам коснуться клавиш пианино, как Гермиона тот же час была очарована и полностью потеряла связь с реальностью. Её так сильно потянуло к нему, что она буквально заставила Кингсли познакомить их после концерта. Они втрескались друг в друга с первого взгляда. Это было мгновенное взаимное притяжение на всех уровнях: физическом, сексуальном, интеллектуальном. Не теряя времени на бесполезное ухаживание, он затащил её в постель той же ночью. Как и во все последующие ночи. Обоим приходилось нелегко. Амадей постоянно находился в разъездах, возвращаясь из одного продолжительного тура и почти сразу отправляясь в другой. Гермиона, обременённая обязанностями в Министерстве, не могла надолго присоединяться к нему (если такое вообще случалось), и они ужасно скучали друг по другу. Поэтому он продолжал уговаривать её отказаться от работы, выйти за него замуж и сопровождать его, получал в ответ уже привычное обещание подумать обо всём перечисленном. «Возможно, — размышляла Гермиона, всё ещё поглаживая стремительные, торопливые строки на пергаменте, — пришло время серьезно рассмотреть его предложение». Часы пробили полчаса, напоминая, что нужно торопиться. Осторожно сложив пергамент, она положила его в кошелек рядом с билетом, встала, поправила чёрное бархатное платье и вошла в камин. Когда Гермиона появилась в концертном зале, тот был уже почти полон, и она направилась к своему месту, по пути кивая знакомым лицам. Уже оттуда она улыбнулась и помахала Кингсли, который хмуро смотрел на неё из собственной частной ложи. Он махнул в ответ, хотя и не без осуждения во взгляде. Министр совершенно не одобрял её отношения с Амадом, время от времени бормоча (как бы себе под нос) суровым басом, что ей нужен кто-то, кто души не чает в ней, а не в Бахе. Она, однако, привыкла к этому ворчанию и лишь отмахивалась, напоминая ему (конечно же со всем уважением), что, будучи непоколебимым холостяком, он вряд ли имеет право голоса в делах сердечных. Удобно расположившись в кресле, Гермиона осмотрелась, заметив невозмутимых Малфоев с каменными лицами и в сопровождении привычно держащихся в фарватере Гринграссов, а также торжественно выглядящих меценатов и завсегдатаев. И, конечно же, Риту Скитер с хитрыми, бегающими глазками в пурпурном наряде, который на протяжении многих лет становился всё ярче, тесней и отвратительней. Мерцание затухающего освещения прервало отвлечённое изучение зала, и её захлестнула волна привычного нервного предвкушения. Она начала лихорадочно крутить в пальцах программку, с нетерпением ожидая, когда окончательно померкнет свет в зале, и появится Амадей. Наконец, спустя несколько долгих минут, свечи в люстре погасли. Публика разразилась вежливыми аплодисментами, и в узком проходе появился высокий, слегка сутулый силуэт Амада. Для Гермионы окружающий мир перестал существовать. Затаив дыхание, словно до смешного влюблённая в кумира фанатка, она наблюдала, как Амадей подошёл к пианино. Он коротко поклонился, улыбнулся только ей, сел и начал играть. Кристально чистое звучание музыки лилось со сцены, творя настоящую магию над замершими, забывшими, как дышать, зрителями, проникая в каждую пору, достигая самых сокровенных уголков сердец и вызывая искреннюю реакцию, заставляя чувствовать волшебство гармонии, проживать его. Гермионе никогда не удавалось справиться с собственной реакцией на появление Амадея на сцене. Его виртуозное, мощное выступление каждый чёртов раз заставало её врасплох, и она трогательно влюблялась в него снова и снова. Было что-то необъяснимо завораживающее во вьющихся вокруг искажённого страстью лица кудрях, в чувственных движениях рук над инструментом и в том, как сильные длинные пальцы поглаживали клавиши из слоновой кости. Властная, мужественная напористость, с которой Амадей царил над фортепиано, всегда заставляла её буквально взмокнуть. И, честно говоря, она ничуть не возражала. Напротив, всегда с готовностью отдавалась тому водовороту эмоций, который он пробуждал. И даже глупо завидовала чёрному Стейнвею, который пел, стонал и плакал под его умелыми пальцами. А может быть, это было вовсе не глупо, потому что (где-то очень, очень глубоко в сердце) Гермиона Грейнджер знала, что для этого конкретного волшебника она всегда будет на втором месте. II. Allemande* Концерт закончился прежде, чем она успела опомниться. Казалось, музыка звучала вот только что, а он уже кланяется под бурные аплодисменты восторженно ревущей толпы. Измученное, в бисеринках пота лицо озаряла яркая, восторженная улыбка, которая делала его потрясающе красивым. Гермиона крикнула: — Браво! И Амадей сразу нашёл её взглядом, вытащил из букета кроваво-красную розу, подошёл к краю сцены и бросил Гермионе. Роза приземлилась ей прямо на колени, и в то же мгновение раздался голос, шепнувший на ухо: — Моей Музе! — что заставило её подпрыгнуть от неожиданности. Она понятия не имела, как ему удалось за считанные мгновения зачаровать розу, но от мягкого искушающего шёпота дыхание участилось, захлестнула удушающая волна желания, покрыв кожу колючими мурашками. «Чёрт, — подумала она, подавляя дрожь. — Почему, чёрт бы его подрал, он настолько невыносимо сексуален?» Пытаясь успокоить бешено колотящееся сердце и дрожь пальцев, она наблюдала, как Амадей принимал поздравления, пожимал руки и получал букеты. Обычная постконцертная суета, которая повторялась по более-менее идентичным сценариям после каждого выступления. Гермиона не спешила покидать место в зале, предпочитая дождаться, пока они окажутся наедине. В конце концов на сцене остались только Амадей, Кингсли и Энтони, которые тихо о чём-то переговаривались. Однако вскоре министр обменялся с Амадом и Энтони рукопожатиями, приветственно махнул Гермионе и отправился домой. Не желая прерывать момент общения отца и сына, Гермиона сидела молча, наблюдая за ними и поражаясь, как сильно они похожи. У обоих тёмно-русые волнистые волосы, оба высокие и худощавые, хотя Энтони выглядел немного более мускулистым, у обоих весьма выдающиеся носы и полные губы. Единственное разительное отличие заключалось в цвете глаз: ярко-голубом у Энтони и карем у Амадея. Конечно, существовала ещё одна крохотная деталь: отец был настоящим гением, а сын — всего лишь тихим, застенчивым и, возможно, несколько загадочным молодым волшебником. Загадочность, правда, заключалась в том, что Энтони работал в Министерстве невыразимцем. Справедливости ради, Гермиона мало что знала о нём, хотя они и были знакомы. Все трое присутствовали на нескольких неудобных совместных ужинах, во время которых Энтони был чрезвычайно сдержан, вероятно из-за довольно необычного статуса Гермионы в волшебном обществе. Тем не менее, он неизменно присутствовал на всех концертах Амада, что, как предполагала Гермиона, указывало на определённую степень близости между отцом и сыном. «Надеюсь, — подумала она, — он станет теплей относиться ко мне, если я решу выйти замуж на Амадея». Наконец, к радости Гермионы, оба Гольдштейна обнялись, и Энтони вышел из зала, слегка кивнув ей в знак приветствия. Возможно, в любой другой день или в любой другой ситуации подобное отсутствие элементарной вежливости вызвало бы раздражение. К счастью, мысли её были заняты совсем другим, и сосредоточиться на поведении Энтони не получилось. На самом деле, не успела она и моргнуть, как почти все лампы в зале внезапно потухли, оставив освещёнными только человека и рояль на сцене. На мгновение оба любовника замерли, молча глядя друг на друга, мазохистски продлевая пытку разлукой. Наконец, когда предвкушение достигло болезненного, почти невыносимого уровня, Амадей опустился на скамью, закрыл крышку рояля, лёгким поглаживанием обласкал его глянцевую чёрную поверхность и позвал: — Иди сюда, малышка. Охваченная безумным нетерпение Гермиона вскочила с места и торопливо поднялась на сцену. С каждым шагом глупые колени дрожали всё сильнее, грозя вот-вот подогнуться. Она закусила нижнюю губу и прокляла предательские реакции тела, всё же заставляя его слушаться. «Ещё несколько шагов», — подбодрила она себя и, совершив последний рывок, оказалась в сильных руках Амадеуса. — Ты сделала это, — пробормотал он Гермионе на ухо, когда она буквально упала на его колени. — Зараза, — выдохнула она и прижалась к груди Амада, от удовольствия задохнувшись, когда он приоткрытым ртом скользнул по её шее, оставляя тёплый влажный след на вспыхнувшей жаром коже. Чуткие руки спустились ниже и легко сжали её груди, заставив выгнуться и застонать. В поисках большего контакта, она сильней прижалась к его коленям и прошипела: — Да-а, — когда ягодицы упёрлись в ожидаемо выпирающую твёрдость. Издав тихий смешок, Амадей прошептал: — Шалунья. Его рука выпустила грудь и скользнула поверх платья по её животу, накрыв и сжав ладонью низ. — Хочу большего, — пробормотал он и быстро собрал бархатную ткань, скомкав вокруг бёдер. Секунду спустя она почувствовала, как его палец вжимается во влажный шёлк трусиков и легонько постукивает по клитору. Теряя опору, она отчаянно стиснула его бёдра и, зарычав: — Не дразни! — раздвинула ноги шире, стремясь к столь необходимому трению. — Почему нет? — тихо рассмеялся он. — Потому что и так прошло слишком много времени, вот почему… Ох! — она не смогла закончить фразу, потому что трусики внезапно исчезли, и два длинных пальца погрузились в неё. — Лучше? — спросил обнаглевший волшебник, одновременно двигая внутри неё в размеренном ритме, с методичной настойчивостью поглаживая большим пальцем пульсирующий бугорок. Вздрогнув, Гермиона собрала все свои силы, простонала: — Двери, — и слабо махнула рукой в направлении многочисленных входов в зал. Она вовсе не хотела, чтобы кто-нибудь застал её в концертном зале без нижнего белья. Однако резонирующий звук закрывавшихся по мановению палочки друг за другом дверей уже не достиг её затуманенного разума, поскольку она была слишком занята, насаживаясь и пульсируя вокруг пальцев одного вредного пианиста. Амадеус вёл её на грань с той же неумолимой точностью, с которой недавно играл Баха, и, беспомощная перед его настойчивостью, она вскоре с долгим стоном кончила, стиснув спазмирующими мышцами его пальцы. Он позволил ей прокатиться на горячей блаженной волне оргазма, нежно лаская грудь и легонько прикусывая мочку уха. Придя в себя, Гермиона втянула его влажные пальцы в рот и начала их посасывать. — О, да, — улыбнулась она, услышав почти неслышный выдох-стон. — Да! Твёрдо намереваясь отплатить той же монетой за поддразнивания, она поднялась с него и, развернувшись, опустилась на колени. Он пристально наблюдал за ней, карие глаза потемнели от желания. Она быстро расстегнула ширинку и, с придыханием произнеся: — Теперь моя очередь, мистер, — склонила голову к до отказа эрегированному члену. Увы, ей предоставили возможность лишь раз лизнуть его от основания до кончика, прежде чем Амадей застонал, резко вздёрнул её подбородок и с неожиданной, почти жестокой порывистостью набросился на её губы. — Нет, — пробормотал он ей в рот и слегка прикусил нижнюю губу. — Но я хочу, — попыталась возразить Гермиона. — Ч-ш-ш, — шикнул он и, поднявшись со скамейки, увлёк Гермиону за собой. В считанные секунды её подняли и усадили крышку рояля, так что ягодицы коснулись гладкой прохладной поверхности. — Действительно, прошло слишком много времени, малышка. Сегодня исполнится твоё желание, обещаю, — с этими словами Амадей стянул её платье, отшвырнул в сторону и, бормоча: — Мне нужно быть внутри тебя, девочка, — расположился между её раздвинутыми ногами и точным, сильным толчком вошёл в неё. Они застонали одновременно, и он остановился, прошептав несколько тихих ругательств. Его взгляд скользил по её обнажённому телу, и он снова потянулся к её груди, проводя большими пальцами по выпуклым, затвердевшим словно шероховатые камешки, соскам, мурлыча: — Такая красивая… Вид Амада, до сих пор полностью одетого в концертный костюм, нависавшего над ней, распластанной на чёрном «Стейнвее», заставил мышцы Гермионы вновь судорожно сжаться вокруг него. — Трахни меня, Амадеус! Трахни так, словно завтра уже не наступит никогда, — приказала она, а затем добавила: — Пожалуйста. Он ответил: — Рад услужить, мадам, — и начал размеренно, требовательно двигаться. Наконец, она ощутила ту долгожданную властную напористость, которую так любила. Он брал её с той же мужской уверенностью, с которой играл на рояле. Всё его внимание было сосредоточено на ней, и Гермиона чувствовала, что сейчас она — принадлежащий ему музыкальный инструмент, его центр вселенной, и больше ничего не хотела. Момент был прекрасен. Он был прекрасен. Чёрт, они оба были прекрасны! Это оказалась последняя связная мысль, посетившая Гермиону за всю оставшуюся ночь. В какой-то момент Амадеус аппарировал их в его дом, хотя не раньше, чем перевернул её и овладел сзади, куснув за плечо во время оргазма. И, конечно же, не забыл наложить «Очищающее» на «Стейнвейн», прежде чем они ушли. III. Courante** Лёгкие шаги и тихий шорох разбудили Гермиону, и она открыла глаза. Комнату заливал приглушённый солнечный свет, проникавший сквозь тяжёлые портьеры цвета шалфея. Подхваченные утренними лучами невесомые пылинки едва заметно мерцали, лишая воздух идеальной прозрачности, делая всё вокруг немного размытым, словно на картинах импрессионистов. Почти одетый Амадей стоял между кроватью и окном. На свежевыбритом лице застыло то самое сосредоточенное и слегка отстранённое выражение, которое Гермиона знала слишком хорошо: он снова собирался уходить. Она приподнялась и, опираясь на изголовье кровати, молча смотрела на него, пока он возился с галстуком. Вероятно, почувствовав её взгляд, Амад повернулся к ней. — Ах, моя девочка проснулась, — сказал он, улыбнулся, и от мелких морщинок возле глаз у Гермионы перехватило дыхание. — Тебе обязательно уходить? Сегодня же суббота, — прошептала она и внутренне сжалась от того, как жалко это прозвучало. В два широких шага он оказался рядом и настойчиво набросился на её губы с требовательным поцелуем. Запустив пальцы в волосы, он удерживал её, вторгаясь в рот, целуя кажется до глубины души, затем спустился к скулам, подбородку, шее. Покусывая плечо, щекоча губами кожу он прошептал: — Ты же знаешь, я должен. Поедем со мной, малышка. Пожалуйста. Гермиона вздохнула: она не была готова к этому разговору. Почувствовав колебания, Амадей отстранился, обнял её лицо ладонями и заговорил страстно: — Мы можем пожениться сегодня, завтра, когда пожелаешь. Только будь со мной, Гермиона, будь моей. Путешествуй со мной по миру, будь моей Музой. Тебе не нужно это чёртово Министерство, оно без тебя проживёт. Ты нужна мне, малышка. Мне ты нужна больше, чем Кингсли, я люблю тебя, девочка. — И я люблю тебя, Амадей, правда люблю, ты это знаешь. Просто у меня есть обязанности, проекты, люди полагаются на меня. Волшебник тоскливо улыбнулся, кивнул и встал с кровати. Увидев обиженное выражение лица, Гермиона торопливо добавила: — Я подумаю об этом, обещаю, я поговорю с Кингсли и дам ему знать. Амадей вернулся, наклонился над ней и спросил: — Обещаешь? — Да. Оторвавшись от изголовья, Гермиона поднялась на колени и нежно поцеловала его. Он снова обхватил её лицо ладонями и провёл большим пальцем по губам. — Хорошая девочка, — прошептал Амадей, окуная фалангу большого пальца в её рот. Гермиона провела по нему языком и потянулась к ширинке. С ворчанием он прижал её ладошку к напряжённому паху и застонал, когда она начала поглаживать затвердевший член сквозь брюки. Увы, минуту спустя Амадей остановил её и поднял руку к губам, поцеловав. — Эй, — запротестовала Гермиона. — Я еще не закончила. — Мне нужно бежать, я уже опаздываю, — извиняющимся тоном пробормотал он, поцеловал её последний раз и встал с сожалеющим вздохом. — Я вернусь через восемь недель. Пообещай, что к тому времени у тебя будет ответ для меня, — попросил, хватая дорожную сумку. — Обещаю, — ответила Гермиона и выдавила улыбку несмотря на то, что настроение стало далеко не радостным. — Люблю тебя, — прошептал Амадей, хотя взгляд был устремлён не на неё, и она поклясться могла, что мысли его находились уже далеко отсюда. — И я тебя люблю, — с готовностью подхватила Гермиона. — О, чуть не забыл, — Амадей на мгновение остановился в дверях. — Энтони на некоторое время останется здесь. У него какие-то неприятности с квартирой. Поэтому не удивляйся, если наткнешься на него на кухне. Будь полюбезней с моим замечательным мальчиком, ладно? И надень, пожалуйста, трусики, — добавил он, усмехаясь. — Я всегда любезна, — автоматически ответила Гермиона, а затем, когда до неё дошла подначка, швырнула в него подушку. Амадей, однако, уже скрылся за дверью. Гермиона фыркнула, плюхнулась на кровать, с головой накрылась одеялом и решила, что все же необходимо выспаться. Увы, она не могла перестать думать о словах Амадея, которые снова и снова крутились в её голове. Она знала, что он никогда раньше не был женат, и ей льстило, что он хочет, чтобы она стала его женой и Музой, как он сам выразился. Конечно, у него были любовницы и романы, Гермиона даже подозревала, что немало. Но она и сама не была святой, а потому её это не беспокоило. К тому же, что касается Гермионы, она была единственной женщиной, которой он предложил выйти за него замуж, кроме матери Энтони (а это произошло более двадцати восьми лет назад). Игнорируя вполне естественное любопытство Гермионы, Амадей предпочитал не говорить о ней, и немногие крупицы информации, которые Гермионе удалось разузнать за прошедшие годы, заключались в том, что она была магглой и многообещающей скрипачкой. Они познакомились, когда обоим было по восемнадцать, бурный роман молодых музыкантов закончился беременностью. Амадей пытался жениться на девушке, но она выбрала музыкальную карьеру, а не его и Энтони. В конечном итоге ребёнка воспитали родители Амадея, пока их сын реализовывал собственные музыкальные мечты. Приглушённые звуки музыки вырвали Гермиону из размышлений, и её наивное сердце чуть не выскочило из груди. «Амадей! Он вернулся!» — была её первая и совершенно нелогичная реакция. Она спрыгнула с кровати и чуть не выбежала из комнаты во всей своей обнаженной красоте. Уже стоя возле двери, она вдруг поняла, что музыка, которую слышит, исполнялась не на фортепиано. Гермиона приоткрыла дверь на дюйм и внимательно прислушалась. Действительно, кто-то играл на скрипке. Разочарованная, но тем не менее заинтригованная, она завернулась в шёлковый халат Амадея и отважилась на разведку. Босая она двинулась по коридорам семейного дома Гольдштейнов навстречу звукам. Она прошла мимо пустой кухни, пересекла столовую и продолжила путь, пока не оказалась возле арочного входа на закрытую веранду. Замешкавшись на пороге, она заглянула внутрь и замерла. Энтони, одетый в домашние брюки и белую футболку, стоял в центре залитой солнцем комнаты с закрытыми глазами и скрипкой на плече. Отрывок, который он играл, звучал просто чудесно, но не это поразило Гермиону. Её совершенно ошеломило безмятежное, нежное выражение его лица. Это было так не похоже на властное, почти агрессивное лицо его отца в разгаре концерта… Очарованная, Гермиона стояла на пороге, затаив дыхание, и наблюдала за волшебником. Она упустила момент, когда на неё обратили внимание, но музыка внезапно прервалась, и она обнаружила, что смотрит прямо в голубые глаза Энтони. Гермиона покраснела, внезапно осознав, что почти не одета, и в комнате воцарилось неловкое молчание. Энтони, явно не спешивший начать разговор, просто молча смотрел на неё. Гермиона перевела дыхание. Неосознанно плотнее запахнув шелковые складки халата Амадея вокруг обнажённого тела, она неловко пробормотала: — Хм, прости, я не хотела мешать. Энтони натянуто улыбнулся и ответил, дипломатично не сводя глаз с её лица: — Нет, нет, всё в порядке. Это моя вина, я должен был подождать и не шуметь так рано. Я тебя разбудил? Гермиона покачала головой. — О нет, я всё равно не могла уснуть. С тех пор, как Амадей… — запнулась она, — я имею в виду твой отец ушёл. — Чувствуя неловкость и пытаясь как-то её исправить, она улыбнулась и продолжила: — И это был не шум, это было прекрасно. Кстати, я не знала, что ты играешь. При этих словах волшебник приподнял бровь и ухмыльнулся. — Конечно, я играю. В семье Гольдштейнов никогда не стоял вопрос «будет ли», только «когда». Мне ещё, видимо, повезло: я начал в четыре года. Мой бедный отец, кажется, когда ему было года три. — Ой, — Гермиона удивленно моргнула: Амадей никогда не говорил ей об этом. — Почему же ты не выбрал музыкальную карьеру? Я не эксперт, но у тебя очень хорошее звучание, и это кажется логичным, особенно, если учесть фактор наследственности. Энтони бросил на неё странный взгляд и пожал плечами. — Ненавижу путешествовать, — он положил скрипку и смычок в футляр, подошёл к Гермионе и чуть поклонившись, произнёс: — Что ж, оставляю тебя в покое. Увидимся позже — на концерте или здесь. Хотя я надеюсь, что скоро найду новое жильё. — А что случилось с твоей квартирой? — выпалила Гермиона, так как любопытство взяло верх — Затоплена, — объяснил он. — Сосед выше этажом уснул в ванной. — Боже, с ним всё в порядке?! — Да, с ним всё прекрасно. Энтони усмехнулся, вероятно, увидев выражение ужаса на её лице, и она отметила, что у него такая же улыбка, как и у его отца. Только он ещё не приобрёл те тонкие морщинки у глаз, которые она так любила. — А вот моя квартира далека от прекрасного состояния настолько, насколько это возможно, — продолжил волшебник. — Скорее даже полностью разрушена. Слава Мерлину, вода хотя бы не повредила книги. Кухня и спальня, правда, уничтожены полностью. Их взгляды встретились, и Энтони, вероятно заметив пристальное внимание, оборвал рассказ, обошёл Гермиону, пробормотав: — Увидимся позже, — и быстро зашагал по коридору. Она моргнула, поразмышляла над следующим шагом целых шестьдесят секунд и, крикнув: — Энтони, подожди! — бросилась следом. Догнала уже возле столовой. — Прямо напротив моей сдаётся квартира… Хочешь, я дам тебе адрес? — предложила она между торопливыми вдохами. Некоторое время он выглядел растерянно, но затем кивнул. — Конечно. Гермиона обернулась в писках чего-нибудь подходящего, чтобы записать адрес. Энтони понимающе взмахнул рукой, и на обеденный стол приземлился маленький квадратик пергамента вместе с карандашом. Неловко придерживая полы халата левой рукой, она написала адрес и отдала ему. — Вот. — Спасибо, для меня это очень ценно, — произнёс он чересчур официально. — Что ж, пока. — Попрощался в третий раз за последние пять минут и поспешно скрылся в коридоре. Гермиона некоторое время смотрела вслед, а затем, шаркая ногами, поплелась в спальню. Внезапно она засомневалась, правильно ли поступила, дав Энтони адрес. — Ладно, — вздохнула она, — что сделано, то сделано. Антракт. ____________________________________________________________________________ * Аллеманда. Немецкий танец умеренного темпа. Характер мелодии — плавный, плавно развивающийся.Часто открывает сюиту. ** Куранта. Французский и немецкий танец в быстром темпе. Энергичный, ритмичный, создаёт контраст с аллемандой.