Часть 2.

IV. Сарабанда* Гермиона аппарировала домой вся на нервах. Почему-то обычная чрезмерная официальность и почти осязаемое волнение стоявшего рядом Энтони на этот раз вывели её из себя. А может, дело было вовсе не в Энтони. Возможно, дело было в том, что Амадей снова уехал, а она не хотела проводить ещё восемь недель в одиночестве. Она уже скучала по нему, чёрт возьми! Как бы то ни было, остаток субботы она провела в раздраженных размышлениях, которые, тем не менее, ни на йоту не приблизили к ответу, который она искала. Как и следовало ожидать, её феминистские взгляды вступили в противоречие с интуитивным желанием сказать «да» на предложение руки и сердца, и она оказалась в безвыходном положении. «Всё просто, Гермиона. Любишь волшебника — выходишь за него замуж. О чём тут думать?» — слова Джинни в который раз всплыли в голове. Увы, для Гермионы всё оказалось совсем не просто. Как-то не хватало уверенности, что ей достаточно будет оставаться просто Музой. И, хотя подобная перспектива из уст Амадея звучала заманчиво, даже лестно, позже, после некоторых раздумий, она показалась довольно поверхностной. А Гермиона, как бы ни скучала по гениальному музыканту, всё равно не смогла бы заставить себя стать всего лишь его тенью. Раздосадованная неспособностью прийти к какому-либо решению, Гермиона в конце концов сдалась и легла спать пораньше, надеясь, что новый день внесёт необходимую ясность. Воскресенье встретило её серыми тучами, заморосил дождь, и она решила сменить обстановку, на весь день отправившись к Поттерам. Когда Гермиона вернулась, уже стемнело, и, как всегда после встречи с Гарри, Джинни и маленьким Джеймсом, настроение у неё стало гораздо лучше. Напевая мелодию, которая с утра не выходила из головы, она поставила чайник и уже собиралась заварить чашку ароматного чая, как вдруг услышала доносящийся из коридора смутно знакомый мотив. Внезапно почувствовав дежавю, она открыла дверь и выглянула в коридор. Дверь в квартиру напротив была приоткрыта, и до её ушей доносились чистые звуки скрипки. Вздрогнув от осознания того, что последние часов десять напевала как раз эту мелодию, Гермиона пересекла коридор и, преодолев отталкивающие маглов чары, вошла в квартиру, точно зная, кого там увидит. Посреди гостиной, спиной к ней, стоял Энтони. Внимание Гермионы привлекли тёмно-русые кудри — они оказались намного длиннее, чем у Амадея, и выглядели такими шелковистыми. У неё даже пальцы дрогнули от внезапного и совершенно непредсказуемого желания прикоснуться к ним. Отругав себя за столь неуместную мысль, она замешкалась на пороге и запоздало постучала. Волшебник перестал играть и повернулся к ней. — Привет, — произнесла она, улыбаясь, в то время как Энтони снова просто смотрел на нее с раздражающе непроницаемым выражением лица. — Дверь была открыта, и я услышала музыку, — продолжила она, чувствуя, что нужно как-то заполнить неловкую паузу. — Значит, ты всё-таки снял квартиру… Ну да, это же очевидно, — добавила она, мысленно упрекнув себя. — Да, — ответил он наконец. — То есть привет, да, я переехал сегодня утром. Ещё раз спасибо, что помогла. — Голубые глаза не отрывались от её лица. Чувствуя нехарактерную для себя неловкость и лихорадочно пытаясь вспомнить, не застряло ли что-нибудь в зубах после обеда, Гермиона начала нервно теребить одну из кудряшек. — Да, конечно, без проблем. Дай знать, если понадобится помощь с распаковкой, — пробормотала она и огляделась. — О, — выдохнула, заметив, что всё уже аккуратно разложено по местам. Однако настоящий шок она испытала, когда взгляд упал на три огромные полки, доверху заставленные книгами. Даже с того места, где она стояла, было видно, насколько уникальна представленная здесь коллекция. Забыв о приличиях (да и вообще обо всём на свете) она бросилась к книжным полкам, воскликнув: — Ух ты! — жадно вчитываясь в названия и дрожащими пальцами скользя по корешкам вековой давности. Когда она наконец резко обернулась, чтобы посмотреть на Энтони, то с некоторым удивлением обнаружила, что тот стоит прямо у неё за спиной. Не в силах сдержаться, она воскликнула: — Боже мой, не могу поверить! Энтони, ты должен дать мне их прочитать! К тому же ты у меня в долгу! Судя по всему, её безудержный энтузиазм был заразным, потому что лицо волшебника озарилось искренней улыбкой, и он ответил: — Конечно! — Тихо рассмеявшись на её восторженный визг, он добавил: — Всё по справедливости. В конце концов, мы соседи. — Можно мне прямо сейчас взять вот эту, пожалуйста? — выпалила она, смело хватая его за тёплую ладонь и притягивая к книжной полке. — Конечно, конечно, вот. Он снял с полки книгу, на которую указывала Гермиона. Наклонившись, вложил переплетенный в кожу том в протянутые руки, заглянул в её глаза под завесой кудрей и коснулся подрагивающих пальцев. Прижав книгу к груди и снова почувствовав себя немного неловко под его пристальным взглядом, Гермиона прошептала: — Спасибо. Я так рада, что мы теперь соседи. — Да, я тоже рад, Гермиона. Можешь в любое время приходить в мою библиотеку и изучать книги. — он выпрямился, отступил на шаг и, кивнув, добавил: — Ну, до встречи. Даже пребывая в эйфории от новых книг, Гермиона обнаружила, что внезапная серьёзность взгляда Энтони и его резкая отчуждённость выбили её из колеи. Нахмурившись, она испытующе посмотрела ему в лицо, но, увы, привычно непроницаемое выражение вернулось, а недавняя открытая улыбка исчезла. Он снова стал отстранённым и задумчивым. Озадаченная, она кивнула, пробормотала: — Пока, — и поспешила к себе, думая о том, что Энтони и правда загадочный волшебник с весьма странным поведением. К счастью, она всегда любила разгадывать головоломки. V. Bourrée** Она столкнулась с ним на следующее утро, что не казалось удивительным: оба работали в Министерстве, а следовательно, рабочий день у них начинался в одно и то же время. Они неловко поприветствовали друг друга и поспешили к точке аппарации за зданием. Домой в тот день Гермиона вернулась поздно. Дверь в квартиру Энтони вновь была приоткрыта, и по всему этажу разносился манящий аромат домашней еды. Гермиона остановилась на пороге его квартиры, вдыхая дразнящий запах и борясь с собой. Ей очень хотелось зайти, но, к сожалению, на то не было веской причины. И она действительно не могла просто так ворваться к нему в третий раз за несколько дней. В конце концов, у неё были свои принципы. Поэтому, тяжело вздохнув, Гермиона пошла к себе, в одинокую квартиру, где приготовила тост с фасолью и чашку хорошего чая. Разумеется, они столкнулись и на следующее утро, а затем ещё раз и ещё. В конце концов, в следующий понедельник, когда Гермиона, с ещё не полностью просохшими после душа волосами, торопливо переступила порог собственной квартиры, Энтони ждал её в подъезде. К её радости, он так же поступил во вторник, среду, четверг и пятницу. Она не знала, почему этот простой жест доставлял ей такое удовольствие, но всё было именно так, и она не хотела анализировать или задумываться о причинах. Просто приятные ощущения, ни больше ни меньше. А вот вечера у неё не сильно изменились. Постоянно работая сверхурочно, она каждый раз возвращалась домой позже Энтони. Однажды она зашла к нему, чтобы взять ещё одну книгу, но в тот раз они даже не разговаривали, потому что Энтони был занят одним из секретных проектов, и задержаться не получилось. Однако, в пятницу вечером, когда Гермиона, уставшая и раздраженная, поднималась по лестнице, она вновь остановилась перед приоткрытой дверью в квартиру Энтони. Оттуда снова запахло чем-то вкусным, а вдобавок ко всему волшебник играл на скрипке. Гермиона тихо выругалась. Решив, что он сам виноват — ведь явно нарочно дразнит её аппетитными запахами и успокаивающей музыкой, — она вошла в его квартиру. Энтони перестал играть, как только она переступила порог гостиной, наблюдая за ней с мягкой улыбкой. А может, эта улыбка была лишь плодом её чересчур бурной фантазии. Впрочем, это не имело значения. Слишком уставшая для любезностей, Гермиона прислонилась к дверному косяку и спросила: — Почему ты никогда не закрываешь дверь? Волшебник пожал плечами. — Мне не нравится, когда она закрыта, — а затем, указав на кресло в углу, добавил: — Не хочешь присесть? Гермиона покачала головой. — Нет, я и так просидела весь этот проклятый день. Лучше постою, спасибо. Почему тебе не нравится, когда она закрыта? — с ещё большим любопытством спросила она. — Отец всегда закрывал дверь, когда репетировал, — сказал Энтони. Гермиона с интересом смотрела на него, удивляясь тому, что в его голосе не было горечи. — Я тогда был маленький, а ему приходилось много репетировать, — объяснил он. — О, — пробормотала Гермиона, внезапно почувствовав себя излишне любопытной. Казалось странным слушать об Амадее и видеть его совершенно с другой стороны. Она не была уверена, что ей это нравится. — Вино? — спросил Энтони и снова улыбнулся. — Да, пожалуйста, — с энтузиазмом ответила она и всё же опустилась в кресло, предложенное ранее. Энтони метнулся на кухню и крикнул: — Белое или красное? — Красное, — выбрала она и устроилась в кресле боком, свесив ноги через подлокотник. — Энтони, что за аппетитный запах? Ты готовишь?! Энтони вошел с двумя бокалами красного вина и протянул один ей. — Это рагу, и да, я готовлю. — Ну и ну, — обречённо пробормотала Гермиона, делая глоток вина. — И почему я вдруг чувствую себя такой никчемной? А, знаю, потому что я не готовлю. Совсем! Максимум моих умений — заказать еду из китайского ресторана. Энтони усмехнулся и присел на низкий кожаный пуфик, стоящий рядом. — Нельзя быть превосходным во всём, Гермиона, — сказал он, серьёзно глядя на неё. — Например, мой отец готовит не так хорошо. Но это не делает его менее гениальным. Я точно знаю, что ты во многом великолепна. Так что, думаю, ничего страшного не случится, если готовить для тебя станет кто-то другой. Гермиона почувствовала, как к щекам приливает жар. Фух, она покраснела, чёрт возьми! Хотя даже не могла понять, что на неё так подействовало: вино, комплимент или взгляд голубых глаз Энтони, прикованный к её губам. Она, правда, не имела ни малейшего представления. Возможно, дело было в сочетании всех трёх факторов. — Не желаешь поужинать со мной? — спросил он, вставая со стула и вновь принимая торжественный вид. — Конечно, с удовольствием, — ответила она так официально, как позволял слегка затуманенный разум. Энтони помог ей подняться и за руку повел в столовую, где, к удивлению Гермионы, уже был накрыт стол на двоих. После ужина они проболтали до трёх часов ночи. Хотя, конечно, большую часть времени говорила Гермиона, ей все же удалось узнать много интересного об Энтони и семье Гольдштейн в целом. Она с ужасом услышала, что мать Энтони, Майя, подверглась «Обливиэйту» сразу после его рождения. Судя по всему, на этом настояло Министерство, поскольку Майя не собиралась покидать мир маглов. Эта новость пронзила Гермиону до глубины души, и она рассказала Энтони о собственных родителях. О том, как изменила им память, чтобы не подвергать опасности, и о том, что после войны так и не смогла вернуть утраченные воспоминания. Энтони слушал молча, не отводя глаз от её лица. Когда голос Гермионы задрожал, он накрыл её руку своей и легонько сжал. Она заметила, что его глаза тоже наполнились слезами, и, к её удивлению, он даже не пытался их скрыть, продолжая смотреть прямо. Когда она закончила рассказ, Энтони коротко выдохнул, откашлялся, молча налил себе и ей ещё по бокалу вина и выпил залпом. От сдержанной мужественности его реакции у Гермионы перехватило дыхание, а внутри всё сжалось. Она чуть его не поцеловала! Слава богу, она была не настолько пьяна. После той пятницы у них установился особый распорядок дня. Каждое утро они встречались в коридоре и вместе шли к точке аппарации. Однако вечерние посиделки по-прежнему были редки из-за сумасшедшего графика Гермионы. И, конечно, по-прежнему говорила в основном она, но её это не смущало. В конце концов, последние шесть лет (или около того) она работала голосом Кингсли Шеклболта, так как министр был не самым разговорчивым волшебником в мире. Тем не менее, несмотря на молчаливость Энтони, Гермиона многое выяснила, просто находясь рядом с ним. Теперь она знала, что он играет на скрипке, когда необходимо подумать или расслабиться, а готовить его научила бабушка. Примечательно, что Энтони был полуночником и часто работал ночь напролёт, урывая несколько часов сна ранним утром. Кроме того, его почерк выглядел гораздо более плавным, чем у Амадея; его кудри сохли гораздо быстрее, чем у неё, хотя были почти такими же густыми; в дождливое туманное утро его глаза казались особенно голубыми, а дома он предпочитал ходить босиком. У Гермионы никогда не было возможности узнать подобные мелочи об отце Энтони. На это просто не хватало времени, ведь, только вернувшись, Амадей всегда готов был отправиться в очередной тур. Каждая новая крупица информации, каждая улыбка и даже лёгкое прикосновение пальцев Энтони к её руке во время короткой утренней прогулки до зоны аппарации вызывали у Гермионы трепет, и она, как наркоманка, возвращалась за добавкой снова и снова. К концу шестой недели их случайные встречи по вечерам превратились в почти ежедневные, а к концу седьмой недели они проводили вместе почти всё свободное время. Однажды утром Гермиона поймала себя на том, что мысленно называет Амадея «отцом Энтони». Сначала она запаниковала и даже пообещала себе написать ему письмо, но потом встретила Энтони в коридоре и забыла об этом. Она никогда не считала себя непостоянной, но, видимо, оказалась таковой. День за днём Гермиона всё глубже и глубже погружалась в голубые глаза Энтони, желая только его и забывая об его отце. Он был таким освежающе постоянным, чутким и, да, странным, но в присущей только ему очень привлекательной и немного занудной манере. Он с удовольствием беседовал о книгах, что само по себе ставило его выше многих волшебников, которых знала Гермиона. Почти каждый вечер он кормил её домашней едой. Он никогда не осуждал её трудоголизм и не пытался с ней соперничать. Напротив, никогда не упоминал о собственных достижениях, хотя она знала, что их немало. А главное, он ничего не требовал, просто наслаждаясь их общением. Хотя она никогда не говорила об этом вслух, было очевидно, что Энтони стал её новой навязчивой идеей. «Мы просто друзья», — твердила она себе, прекрасно понимая, что это неправда. Конечно, ничего интимного между ними не происходило, но мимолетные взгляды, короткие, якобы случайные прикосновения, нежные улыбки и смешки были, и Гермиона прекрасно понимала, что они означают. Энтони тоже, но они оба изо всех сил старались игнорировать очевидное. Они действительное преуспели в этом специфическом квесте, пока реальность не постучалась в дверь. VI. Гавот*** На этот раз реальность предстала в виде небольшого клочка пергамента, который лёг на стол Гермионы в среду. Шла восьмая неделя гастролей Амадея, обычно к этому моменту она уже считала дни и часы. Но не в этот раз. Сказать, что письмо от Амадея застало её врасплох, было бы неправдой: Гермиона знала, что оно придёт, но по глупости прятала голову в песок. Теперь, когда письмо лежало перед ней, она больше не могла прятаться. Но, только дождавшись конца рабочего дня и полагая, что осталась на этаже одна, Гермиона вздохнула и открыла записку. Лёгкая улыбка ещё мелькала на её губах, пока она читала — ей по-прежнему нравился изящный, витиеватый почерк Амадея, хотя и не был уже для неё любимым. В коротком послании волшебник сообщал, что вернется домой на день раньше и что уже уведомил Кингсли: завтра после обеда Гермиона будет недоступна. Послание заканчивалось привычными фразами: «Ты нужна мне. Хочу тебя. Люблю тебя». Гермиона вновь вздохнула, пробормотала: «Проклятье!» — и решила ненадолго заглянуть на площадь Гриммо в надежде, что друзья помогут справиться с волнением. Увы, план не сработал. В доме Поттеров, где и без того всегда было шумно и суетно, в тот вечер бурлили ещё больший гвалт и суета. Оказывается, Джинни только что узнала, что вновь беременна, и они с мужем собирались отпраздновать это событие в компании многочисленного семейства Уизли, которое, конечно, уже присутствовало в полном составе. Гарри как раз собирался связаться с подругой по каминной сети. Несмотря на то, что Гермиона искренне любила чету Поттеров и неподдельно радовалась за них, новость Джинни и её собственное душевное состояние никак не сочетались друг с другом. Поэтому она ускользнула при первой же возможности и некоторое время гуляла в одиночестве, пытаясь привести мысли в порядок. Решив, наконец, что нужно поговорить с Энтони, Гермиона аппарировала домой. Дверь Энтони, как обычно, оказалась открыта, и Гермиона восприняла это как хороший знак. Она вошла и увидела его сидящим за столом. На лице Энтони было то же отстраненное, непроницаемое выражение, которое он демонстрировал в общении с ней, казалось, целую вечность назад. Гермиона сразу поняла: с ним что-то не так, и, насторожённо глядя, произнесла: — Привет. — Здравствуй, — ответил Энтони, по-прежнему не глядя на неё. Нахмурившись, Гермиона несколько секунд обдумывала, что сказать, и, решив проявить гриффиндорскую прямоту, объявила: — Твой отец возвращается завтра. — Я знаю, — тихо пробормотал Энтони и, внимательно посмотрев на неё с минуту, вновь уткнулся в книгу, едва слышно раздраженно выдохнув. Гермиона подошла ближе и, облокотившись на стол, легонько коснулась плеча Энтони. — Что будем делать? — спросила тихим шёпотом, отчаянно надеясь, что тот, настоящий Энтони, которого она успела узнать и полюбить, проступит сквозь непроницаемую маску отчуждённости. Он бросил на неё быстрый взгляд и, не отрывая глаз от книги, которую стискивал напряжёнными пальцами, медленно ответил, тщательно выговаривая каждое слово: — Думаю, ответ очевиден. Ты пойдешь к себе домой, а я продолжу заниматься исследованиями. — Он встал, быстро подошел к двери и широко распахнул её. — Увидимся на следующем концерте, — добавил с нажимом. Внезапно на Гермиону нахлынула горячая, удушающая волна ярости, она, упрямо вздернув подбородок, рявкнула: — Хорошо! — и зашагала к двери. На пороге ткнула трясущимся пальцем ему в грудь и сказала: — Ты чёртов трус, Энтони Гольдштейн! Я ведь могла полюбить тебя! А знаешь что? Теперь можешь вечно прятаться в своей уютной, тихой скорлупе, потому что, честно говоря, мне уже плевать! Хорошего вечера! — она изо всех сил хлопнула дверью, искренне надеясь, что хорошенько врезала этому придурку. Не в силах искать ключи в таком состоянии, с помощью Алохоморы Гермиона распахнула дверь и, ввалившись внутрь, закрыла её гневным пинком. Она успела сделать всего два шага в сторону гостиной, как дверь снова распахнулась. Вздрогнув, она обернулась и оказалась лицом к лицу с совершенно обезумевшим Энтони. Гермиона никогда не видела у него таких ярко-голубых глаз, таких алых губ и таких растрёпанных светлых кудрей. Энтони не колебался ни секунды. Дверь захлопнулась, и через мгновение он прижал Гермиону к стене и впился в губы яростным и требовательным поцелуем. Всё ещё под влиянием адреналина, она ответила ему с той же страстной яростью. В их огненном слиянии не было ничего нежного или утонченного. Они тянули друг друга за волосы, оставляли синяки, впиваясь пальцами в тела, прикусывали губы, окрашивая всё вокруг медным привкусом крови. Вскоре одежда обоих оказалась безжалостно растерзана, а Гермиону приподняли и насадили на твёрдый, неистовый член. Она поверить не могла, насколько влажной и возбуждённой оказалась. Но ещё больше не могла поверить, что это Энтони Гольдштейн жёстко и быстро трахает её у стены в полной тишине, если не считать судорожных вздохов. Это казалось нереальным, но ощущения были настолько фантастическими, что она точно не собиралась жаловаться! Все закончилось довольно быстро, чего и следовало ожидать, учитывая их позу и лихорадочный ритм, который он поддерживал. Когда Гермиона уже была готова закричать от наслаждения, он зажал ей рот ладонью и прошипел: «Тиш-ше!» Чтобы удержать крик, она вонзила зубы в мякоть ладони, и от этого укуса Энтони кончил, запрокинул голову и застонал, продолжая входить в неё неровными, резкими движениями. Он вышел из неё, как только перестал содрогаться. Убедившись, что Гермиона коснулась ослабевшими ногами пола, поддержал её, помогая поймать равновесие, отступил на шаг и аппарировал, не сказав ни слова. Слишком уставшая и растерянная, чтобы думать или анализировать, она буквально доползла до кровати и тут же вырубилась. Антракт. _____________________________________________________________________________ * Сарабанда. Медленный, величавый танец испанского происхождения. Выразительная мелодия, акцент на втором такте.Часто используется для эмоциональных кульминаций сюиты. ** Бурре — быстрый, бодрый танец с характерным ритмическим рисунком. *** Гавот. умеренный темп движения. Музыка светлая, изящная, порой с наивно-пасторальным, иногда и с торжественным оттенком.