Часть 3.

Финал VII. Жига* Кто-то смотрел на неё. Гермиона спала, но даже во сне чувствовала, что за ней кто-то наблюдает. Застонав, она перевернулась на спину и медленно открыла глаза. Солнце светило слишком ярко, и она тут же зажмурилась. — Доброе утро, дорогая моя девочка, — раздался рядом знакомый голос. Гермиона подскочила, как ужаленная и, моргая, сфокусировала затуманенный взгляд на Амадее, который сидел на её кровати. — Амадей! Ты здесь! — взвизгнула она, глядя на него внезапно повлажневшими глазами. — Ох, — всхлипнула она. — Мне так много нужно тебе рассказать. Мне так жаль, так безумно жаль! — Т-ш-ш, — он привычно приложил палец к её губам, призывая остыть, наклонился и поцеловал в лоб. — Успокойся, дорогая, тебе не нужно ничего рассказывать. Я уже всё знаю, — он грустно улыбнулся. — Правда? Откуда? — всхлипывая и вытирая лицо унылой белой простыней, спросила Гермиона. — Энтони отыскал меня вчера, и у нас состоялся долгий и серьезный разговор отца с сыном, — объяснил Амадей. — Нашёл? Где нашёл? — Гермиона никак не могла переварить то, о чём ей рассказывал Амадей. — Ну, вообще-то в Японии, — усмехнулся тот. — В Японии? Но как? Амадей пожал плечами. — Невыразимо. — А-а-а. — Гермиона кивнула. — С ним все в порядке? Он тихо рассмеялся. — С ним всё в порядке, душа моя. Кстати, он очень переживает за тебя. С тобой всё в порядке, дорогая? Насколько я понял, вчера у вас была какая-то эмоциональная перепалка с Энтони. Гермиона покраснела, натянула простыню до подбородка и пробормотала: — Я в порядке, Амадей. И мне правда очень жаль. — Т-ш-ш, дорогая моя девочка, тише. Я знаю, что ты сожалеешь, и я тоже. После разговора с Энтони я просто... испытываю отвращение к себе. Мальчик любит тебя, Гермиона. Любил всегда, ещё до того, как я тебя встретил. — Он… любил? — Гермиона не смогла скрыть удивления. — Но как, когда, почему? — Об этом, дорогая, тебе придется спросить его. — Амадей грустно улыбнулся. — Уверен, рано или поздно он тебе всё объяснит. — Но я думала... То есть поначалу казалось, что он меня терпеть не может. Амадей кивнул. — Да, да, мой гениальный мальчик нас обоих обвёл вокруг пальца. И всё же я должен был догадаться, должен был заметить тревожные звоночки. Он мой единственный ребёнок, а я вёл себя как эгоистичный дурак. Это непростительно, просто непростительно. Его печальное лицо разрывало Гермионе сердце, и она лихорадочно прошептала: — Амад, пожалуйста, остановись. Ты не мог знать. — Ну, может быть, мог, а может, нет, дорогая. Дело не в этом. Я был эгоистичен и никого не слушал. Если ты думаешь, что Кингсли только тебе докучал собственным мнением о наших отношениях, то ты глубоко заблуждаешься. Я знаю нашего министра с Хогвартса, Гермиона. За последние пять лет он столько раз твердил, что я тебе не пара, что я со счета сбился. Но он заставил меня задуматься, этот упрямый старый пердун, — усмехнулся Амадей. — Знаешь, он был прав. Всегда был прав. Я не подхожу тебе, и, наверное, я всегда это знал. Просто был слишком эгоистичен, чтобы действовать исходя из этого знания… — Он тихо вздохнул и сосредоточил на ней взгляд ореховых глаз. — Я не стану вставать между тобой и Энтони. Я понимаю, когда нужно отойти в сторону, душа моя. Со временем я смогу полюбить тебя как дочь. Как бы извращенно это ни звучало, я искренне верю, что смогу. Просто нужно будет исчезнуть на год или около того. Надеюсь, вы оба не будете слишком по мне скучать. К концу этого монолога Гермиона уже открыто плакала. — Прости меня, Амадей. Я чувствую ужасную вину и отвращение к себе. Амадей снова придвинулся к ней, обхватил её лицо ладонями и прошептал: — Прекрати, душа моя. Это не навсегда, лишь ненадолго. Просто будь хорошей девочкой и не причиняй боли моему чудесному мальчику. Вы оба слишком важны для меня. Надеюсь, ты выйдешь за него замуж и, в конце концов, осчастливишь нас несколькими маленькими Гольдштейнами. — С этими словами он вновь поцеловал её в лоб и встал с кровати. — Да, и Энтони просил передать, что уехал в Испанию на три месяца. — В Испанию?! На три месяца?! Зачем?! Он пожал плечами и ответил: — Полагаю, какие-то исследования. Он действительно великолепно знает своё дело. Жаль, что ему нельзя об этом рассказывать, — после чего направился к двери. — Амадей, подожди, — окликнула Гермиона, уже собираясь вскочить с кровати. Резко развернувшись, он предостерегающе поднял руку. — Стой на месте, девочка! В конце концов, я обычный мужчина, — и с громким хлопком аппарировал. Три месяца спустя Последние два часа Гермиона билась над паэльей с морепродуктами, и по тому, в каком плачевном состоянии находились ингредиенты на сковороде, было очевидно, что она безнадежно проигрывает. — Чёрт! — выругалась она, повернулась, чтобы налить себе ещё вина, и тут заметила его, стоящего на пороге и с улыбкой наблюдающего за ней. Его кожа была настолько загорелой, что на фоне смуглого лица глаза казались лазурными. — У тебя дверь была нараспашку, — сказал он. — Я не люблю, когда она закрыта, — ответила Гермиона, с важным видом помешивая рис на сковороде. — Я думал, ты не готовишь, — он подошел ближе и заглянул в сковороду через её плечо. — Я думала, ты ненавидишь путешествовать, — она прижалась спиной к его груди и обвила шею руками. Он коснулся губами места, где пульс выбивал нервное стаккато, и слегка втянул его в себя. Поднимаясь выше, нежно поцеловал шею, подбородок, щёку. Остановившись возле уха, прошептал: — Я по-прежнему терпеть не могу путешествовать, — снял её руки со своей шеи и развернул к себе лицом. — А я по-прежнему не умею готовить, — успела ответить Гермиона, прежде чем он накрыл её губы своими. _________________________________________________________________________** *Жига. Быстрый и весёлый танец, часто заключительная часть сюиты. Отличается резким ритмом и оживлённой мелодией.