Битва за континент. Часть вторая

Спустившись с бастиона, Исао попал в суету послебоевого ада. Стоны раненых, скрип носилок, резкий запах крови. К нему, щелкнув каблуками, подошёл унтер-офицер с закопчённым лицом. Отчёт был сухим и страшным в своей простоте: с нашей стороны — двадцать шесть. Убито и ранено. Со стороны противника — около пятисот. Цифры висели в воздухе, бесстрастные и чудовищные. Исао кивнул, давая понять, что услышал. В этот момент к ним, лениво переступая через разбросанные стреляные гильзы, подошёл новый офицер. Он был молод, но в его манере держаться сквозила нездоровая, развязная уверенность. Его форма — новая, с иголочки, резко контрастировала с пропотевшими, пропахшими гарью гимнастёрками окружающих. Он не носил винтовки, только новенький пистолет Nambu в кобуре на идеально отутюженном ремне. Взгляд его, блуждавший по полю, был пустым и скучающим, пока не остановился на Исао. И тогда в уголках его губ заплясала ухмылка. - Ну и видок, — произнес он громко, чтобы слышали все вокруг. Его голос был лишен офицерских модуляций. — Только что из бани, сёи? Или просто кровь смывать не охота? Исао медленно повернул к нему голову. Унтер-офицер замолчал, потупившись. Молодой человек подошел ближе и, не глядя, ткнул носком сапога в сторону груды китайских тел. - Говорят, твои ребята фланг взяли чисто. Молодцом. — Он сделал паузу для эффекта. — А потом я видел как ты того шанхайца уложил ударом в дыхалку. Он посмотрел прямо на Исао, и в его глазах вспыхнул азарт охотника, нашедшего слабое место. - Штык для чего? — Он презрительно щёлкнул пальцами по клинку собственной винтовки, которую ему поднёс ординарец. — Или у тебя, крестьянского сына, в роду не было самураев, чтобы научили? Чести не хватило врагу честную смерть дать. Жалость — слабее страха. Таких тут не жалуют. Он выплюнул эти слова, как шелуху, и его ухмылка стала еще шире, увидев, как напряглись скулы Исао. - Не кипятись. Я тебе добро желаю. В следующий раз — бей на смерть. А то прослывёшь гуманистом. — Он произнес это слово с таким отвращением, будто это была самая гнусная болезнь. — А потом удивляться будешь, почему тебе не доверяют и за спиной смеются? Он развернулся, чтобы уйти, но на прощание бросил через плечо, уже не скрывая насмешки: - Ладно, иди, командуй своими пешками. Может, ещё научишься. Исао стоял неподвижно, глядя ему вслед. Ярость не утихла — она застыла внутри ледяной глыбой. И слова этого гаденыша раздались заново в его голове. Он посмотрел на свои руки. На них не было крови того юного китайца, но теперь он задался вопросом: а может он был прав? От собственных мыслей Исао оторвал голос унтер-офицера. - Не обращайте внимания, господин. Штабные крысы. Они кровь видят только на бумаге. После, отчитавшись о потерях, унтер-офицер добавил: — Также имею сообщить важнейшее известие. Бэйпин пал. Город под контролем Императорской армии. Исао кивнул. Падение столицы было логичным финалом тех боев, частью которых он был. Это была свершившийся факт. - И еще, — унтер-офицер протянул сложенный вчетверо, идеально чистый конверт с печатью штаба. Это личное приглашение от младшего генерала Масакадзу Кавабэ для участия в параде победы. Приглашение, подписанное собственной рукой Кавабэ, было не просьбой, а приказом, облаченным в шелк вежливости. Отказаться — значило проявить неуважение не просто к начальству, а к самому факту победы. Выбора не было. Исао прибыл в Бэйпин под вечер. Город, который он видел прежде лишь как цель на карте, встретил его гробовой, неестественной тишиной. Не слышно было ни гула голосов, ни смеха. Воздух, еще днем раскаленный, теперь остывал в каменных ущельях улиц, но на них не было жителей, чтобы подышать прохладой. Окна были темны, будто город вымер. Даже дети, обычно неугомонные, словно испарились. Эта тишина была гуще и страшнее орудийного грома. Усталость, копившаяся в теле с Дагу, навалилась на Исао свинцовой тяжестью. Он нашёл ночлег в казармах морской пехоты и провалился в сон без сновидений, как в черную яму. Утро встретило его резкими звуками строевой подготовки и непривычным видом. Город на глазах пытались переодеть в японские цвета. Над дверьми лавок и учреждений, насильно открытых, развевались флаги Хиномару. По улицам размеренно, с неспешной угрозой, прохаживались патрули кэмпэитай — их темные мундиры и холодные взгляды были призваны быть гарантом порядка. Исао, направляясь на тренировку, ловил взгляды местных жителей. Их лица были каменными масками, за которыми скрывалось море подавленной ярости, унижения и немого вопроса: «Что вы тут делаете?». Эта всеобщая, тихая ненависть была для Исао непонятнее открытого боя. Здесь он был частью чего-то чужеродного, незваного, ненужного, и эта мысль грызла его сильнее усталости. Дни пролетели в муштре, оттачивании шага, синхронности движений. И вот наступило 8 августа. Парад должен был стать апофеозом победы. Его возглавлял сам генерал Масакадзу Кавабэ, восседавший на белом коне — живой символ триумфатора, въезжающего в покорённую столицу. За ним, вышагивая в идеальном строю, шли четыре тысячи солдат. Отборная пехота, их штыки Арисак, примкнутые к стволам, сверкали под утренним солнцем сплошной стальной щетиной. За пехотой цокали копыта кавалерийских эскадронов, гремели моторы грузовиков с моторизованными частями, ползли, лязгая гусеницами, бронеавтомобили и легкие танки. Их грохот раскалывал древние мостовые, сотрясая фундаменты пагод и дворцов. Но самым подавляющим был гул с неба. Над самыми крышами, на бреющем полете, проносились эскадрильи истребителей Nakajima Ki-27 и лёгких бомбардировщиков, их тени скользили по лицам марширующих, а рев моторов заглушал даже звуки военного оркестра. Формально все прошло безупречно. Кавабэ принял рапорт, солдаты троекратно, из четырех тысяч глоток, прокричали оглушительное «Банзай!», и оркестр грянул торжественные, медленные аккорды Кимигаё. Но настоящая картина была по бокам. Улицы, по которым шествовала армия, были пусты. Они расчищены, подметены, но мертвы. Те редкие жители, что осмелились выйти — вынужденно, под надзором кэмпэитай стояли, прижавшись к стенам. Они не смотрели на мощь Империи. Их взгляды были опущены в землю, а на лицах, сквозь маску покорности, проступала глубокая, леденящая ненависть. Парад был спектаклем, разыгранным перед пустым залом, полным призраков. Триумф превращался в странное, неловкое и гнетущее действо, где победители праздновали сами для себя на улицах, откуда словно выветрилась сама жизнь. Исао, шагая в строю, чувствовал на себе всю тяжесть этого всеобщего, молчаливого презрения. Крики «Банзай» застревали у него в горле. 10 августа 1937 года. Квартирование в Бэйпине. Два письма из Хиросимы легли перед Исао на столик, как два разных мира. Конверт матери был светлым, почти невесомым. Слова Мураками Ханы дышали теплом, которое не могла убить даже тысяча километров. Она писала о том, что дождь идет над садом, что сакура уже отцвела, и каждый вечер она зажигает свечу у домашнего алтаря. «Я молюсь не о твоих подвигах, Исао. Я молюсь о том, чтобы твоё сердце не очерствело, а глаза не разучились видеть красоту за пределами прицела». Читая это, он чувствовал жгучую, стыдливую нежность и тоску по тому тихому пруду с ивой, которого, казалось, больше не существовало. Письмо отца он вскрыл с иным чувством — ожиданием суровой оценки. Мураками Гэндзи писал лаконично, как отдаёт рапорт. Он не был удивлен падением Бэйпина — «Тактика была верна, а дух противника сломлен еще у моста Марко Поло». Исао бегло пробежал глазами по строчкам, ожидая похвалы за участие в параде, за звание. Но ее не было. Вместо неё, в конце, после сухих строк о здоровье и погоде, стояли слова, написанные с необычной для отца нажимом. «Сын. Запомни раз и навсегда: настоящий воин не поднимет руку на мирных жителей, даже если они живут во вражеской стране. Тот, кто убивает безоружных и грабит их дома, — не солдат. Он бандит. Война — дело солдат. Не трогай тех, кто в неё не играет. Возвращайся домой живым. Отец.» Исао отложил листок. Эти слова не были для него откровением — где-то в глубине души он всегда это знал. Но услышать это от отца, ветерана, человека, чей авторитет был для него непоколебим, от того, кто сам прошел через войну... Это было иное. Это была ясная граница, проведённая в кровавом хаосе. Внезапно в памяти всплыло одно самодовольное лицо, его слова о «китайской мрази» и «честной смерти». К кому из них был ближе этот «потомок самураев» — к воину или к бандиту? Вопрос повис в воздухе, не давая ответа, но заставив всё внутри Исао напрячься. Лето. 13 августа 1937 года. Шанхай. Война, не удовлетворившись равнинами Севера, пришла в самое сердце Китая — в его гигантский, пульсирующий порт. В Шанхай. Утро 13-го началось с грохота винтовок. В районе Чжэбэй, среди узких улочек и фабричных корпусов, сухой треск китайских Ханьянов и глухие хлопки японских Намбу возвестили о начале нового ада. Первыми в мясорубку бросили китайские полицейские отряды и японскую морскую пехоту, схлестнувшиеся в уличных боях, где каждый перекресток и этаж дома становился укреплением. К четырём часам дня гул с суши поддержал рев с реки. Японские корабли, стоявшие на реке Хуанпу, развернули орудия к городу. Первые снаряды, с воем рассекавшие воздух, обрушились на доки и прибрежные кварталы. В небе, ощетинившись, появились японские бомбардировщики, сбрасывающие свой груз на стратегические цели, которые тут же терялись в гуще городской застройки. А тем временем элитная китайская 88-я дивизия пошла в лобовую атаку на ключевую позицию — Бацзыцяо, «Мост восьми знаков». Его каменные пролеты стали ареной одной из самых ожесточенных схваток, где волны атакующих разбивались о шквальный огонь морской пехоты, а земля быстро стала скользкой от крови. 14 августа 1937 года. Шанхай. Этот день вошел в историю как одна из самых черных страниц, окрашенная кровью горожан. Китайские ВВС, собрав последние силы, попытались нанести удар по символу японской мощи в Шанхае — тяжелому крейсеру Идзумо, громаде, давившей город огнём своих орудий. Атака была отчаянной и плохо подготовленной. Японские зенитки раскрошили небо рвущимся в клочья металлом, а истребители A5M «Клод» ринулись в бой, сбивая неповоротливые китайские бомбардировщики. И тогда случилась катастрофа, перевернувшая все понятие о «фронте» и «тыле». Две огромные авиабомбы, сброшенные с поврежденных или дезориентированных китайских самолётов, не попали в стальную громаду Идзумо. Они упали в самое сердце Международного сеттльмента — района, считавшегося нейтральной и безопасной гаванью среди бушующего моря войны. Одна разорвалась на перекрёстке Нанкинской дороги, главной артерии города. Другая — у фешенебельного отеля «Катай». В одно мгновение ад спустился с небес на землю. Улицы, заполненные беженцами, торговцами, просто людьми, надеявшимися переждать бурю, превратились в филиал ада. Кирпичная и стеклянная пыль, смешанная с клубами дыма и паром от разорванных водопроводов, поднялась над городом саваном. Вместо грохота орудий на несколько минут воцарилась оглушительная, звенящая тишина, которую тут же заполнили нечеловеческие крики, плач и стоны. Под завалами, на мостовых, искореженных взрывом, остались лежать более семнадцати сотен человек. Тысячи искалеченных, окровавленных, потерявших разум от ужаса людей метались среди руин. Лето. 14 августа 1937 года. Бэйпин — Шанхай. Репутация — это не только награды и письма от генералов. Это ещё и ярлык, который цепляется к мундиру и диктует судьбу. Слава Исао как офицера, проявившего себя в уличных боях за Наньюань и при штурме фортов Дагу, сделала его ценным активом в глазах командования. Теперь, когда война переместилась в гигантский, многомиллионный Шанхай — лабиринт из узких улиц, заводских корпусов и набережных, — потребность в таких, как он, взлетела. Приказ пришёл резко: немедленная отправка в распоряжение контр-адмирала Кюити Сибы, командующего японской морской пехотой в Шанхае. Не спрашивая, Исао вместе с группой других «способных» офицеров, отмеченных печатью боевого опыта, погрузили в вагон на бэйпинском вокзале. Состав с лязгом понес их на восток, к морю, в уже знакомый, задымленный Тяньцзинь. Там, на причале, его ждала не грузовая баржа, а эсминец — длинный, низкий, похожий на стального хищника, весь в соляных потёках и блёклой серой краске. Переход с суши на флот ощущался физически: под ногами вместо твердой земли — легкая, назойливая вибрация стальных палуб. Именно на палубе этого эсминца, под вой ветра в растяжках, к нему подошёл офицер. Его лицо было обветрено, глаза узкие, внимательные. - Офицер Мураками? — спросил он, и в его голосе не было вопросительной интонации, лишь констатация. — Я видел вас под Дагу. Ваш взвод шел на левый редут, когда дым еще не рассеялся. Очень смелая атака. Приятно познакомиться. Он представился пол именем Томоаки. Ни звания, ни деталей — просто Томоаки. В этом знакомстве не было ни панибратства, ни подхалимажа. По форме было понятно, что Томоаки имел чин офицера. Путь по Жёлтому морю занял недолго. Эсминец резал свинцовые волны, оставляя за собой пенный след. Но мирность путешествия была обманчива. Уже на подходе к устью Янцзы воздух стал другим — густым и влажным. И вот земля показалась вновь — не зеленые равнины Хэбэя, а плоская, болотистая дельта. Эсминец, уменьшив ход, как змея, вполз в мутные воды Янцзы, а затем свернул в её главный приток — Хуанпу, реку-артерию Шанхая. Пейзаж по берегам менялся: рыбацкие деревушки сменились складами, затем доками, и, наконец, впереди замаячали неестественно высокие, чёткие силуэты Международного сеттльмента. Высадка была спланирована с капитанской точностью. Вечером эсминец пришвартовался у причала в Хункоу — японском сеттльменте, уже превращённом в укрепленный лагерь. Сама процедура высадки проходила под сенью истинного хозяина этих вод — тяжёлого крейсера «Идзумо», чьи массивные орудийные башни, нацеленные вглубь города, служили молчаливым, но самым весомым аргументом. Путь от Бэйпина занял двое суток. Теперь Исао стоял на набережной самого густонаселённого города Азии, который готовился к бою не на жизнь, а на смерть. Исао и пошёл по узкой улочке, ведущей вглубь квартала где каждый шаг отдавался эхом от стен домов, зияющих чёрными провалами окон. Здесь поработала корабельная артиллерия. Дома здесь были выпотрошены. Фасады, облицованные когда-то гладкой штукатуркой, теперь напоминали израненную тушку подстреленной утки: рваные дыры, сквозь которые виднелись остатки комнат с перекошенной мебелью, оборванные электропровода свисали, как спутанные нервы. Крыши некоторых зданий просто срезало бомбами, обнажив стропила, торчащие в ночное небо, словно ребра гигантского скелета. Он шёл дальше, стараясь ступать бесшумно, и вдруг замер. Его взгляд уперся в мощенную тропинку. Прямо под ногами, на серых, грубо отесанных камнях, расплылось темное пятно. Оно было большим, неправильной формы. Когда-то это была красная лужа. Сейчас кровь засохла, впиталась в камень, став почти чёрной, но ее очертания все еще хранили память о теле, что здесь лежало. Кто-то убрал труп — санитары? мародеры? — но след остался. Исао засмотрелся на это пятно, и внутри у него всё сжалось. Холодная тревога поднялась откуда-то из живота. Он был завоевателем на земле, которая не желала его принимать. Каждый камень, каждое окно, каждая тень — всё веяло ненавистью. Собрав волю в кулак, он двинулся дальше, к укреплённым позициям, указанным в приказе. Нужно было найти свой новый взвод, оценить оборону, понять этот город. Но не успел он пройти и двух кварталов, как раздалась группа звуков. Серия взрывов: глухие, плотные удары, от которых, казалось, дрогнула земля. Затем — пулеметные очереди и почти сразу — вой нарастающий, переходящий в визг, а потом — столб чёрного дыма, взметнувшийся над крышами всего в нескольких сотнях метров. Дым был густым, маслянистым, он клубился над домами. Из этого пекла донеслись животные вопли боли и ужаса. Исао рванул туда, забыв об осторожности. Ноги сами несли его по лабиринту переулков. Он бежал, сжимая Арисаку, и краем глаза видел то, от чего хотелось зажмуриться. В окнах домов, мимо которых он проносился, мелькали тени. Местные жители, китайцы, не спали. Они жались к стенам, забивались в углы, прижимая к груди детей. В их глазах, блестевших в темноте, был всеобъемлющий ужас — перед войной, которая уже ворвалась в их дома, крушила стены и жгла людей заживо. Мать, закрывшая собой ребенка у разбитого окна, старик, сидевший в дверном проходе и шепчущий что-то беззвучно, глядя на бегущего Исао, все они были частью этой ночной кошмарной фрески. Он выскочил на площадь перед тем, что должно было быть укреплённым опорным пунктом. И замер, прижимаясь спиной к холодной стене углового здания. Картина, открывшаяся ему, была до ужаса профессиональной. Группа китайских солдат действовала как единый, отлаженный механизм. Их форма темно-зеленого цвета, с характерным покроем. Стальные каски, не похожие на обычные. Движения — четкие, без лишнего шума. Это элита китайской армии, обученная по стандартам вермахта. Они крались вдоль стены к одноэтажному зданию, где, как знал Исао, располагался пост морской пехоты. Японские морпехи внутри, судя по всему, слышали стрельбу где-то вдалеке и были настороже. Но они ждали атаки спереди, с линии фронта, а элитный отряд ударил с фланга, со стороны, которую считали относительно безопасной. Исао видел, как один из китайцев, подобравшись к разбитому окну на первом этаже, сделал короткий жест рукой. В тот же миг из рук трех или четырех солдат, скрытых темнотой, в этот проём одна за другой ушли гранаты. За этим следовала ослепительная вспышка, которая на мгновение выбелила все вокруг. Здание вздрогнуло, из окон вышибло стекла и клубы кирпичной пыли, смешанной с огнем. Внутри заорали люди. Из дверей, спотыкаясь, вывалился морской пехотинец. Его форма горела, лицо было черным от копоти, руки судорожно хватали воздух. Он сделал два шага — и очередь с китайской стороны скосила его, бросив на камни уже мертвым. Китайцы, не мешкая, ворвались в здание через выбитые проемы. Внутри затрещали одиночные выстрелы. Исао стоял, вжавшись в стену, и молился, чтобы его не заметили. Вокруг было слишком темно, его каска и форма сливались с кирпичом. Но одно неосторожное движение и он присоединится к морпехам. Китайский отряд методично обшаривал дом. Они двигались внутри, как тени. Это был идеальный шанс уйти. Исао, задержав дыхание, медленно, миллиметр за миллиметром, сместился в тень более густого мрака за углом. Он сделал шаг, другой, третий — и растворился в лабиринте переулков, унося в груди ледяной ком. Исао бежал, не разбирая дороги. Сердце колотилось где-то в горле, легкие жгло огнем. Он петлял по переулкам, стараясь уйти как можно дальше от того места, где элитный китайский отряд только что методично вырезал пост морской пехоты. Мысли путались, но одна билась настойчиво: нужно предупредить, нужно собрать людей, нужно остановить это... И тут он услышал его тяжелый, нарастающий рокот, от которого вибрировала земля под ногами. Это танки. Он выскочил на перекресток и увидел их — колонна японских машин, лязгая гусеницами, выползала из-за поворота, направляясь прямо к линии фронта. В тусклом свете пожаров угадывались силуэты: легкие Тип 94 «Те-Ке», похожие на железные коробки на гусеницах, и несколько Тип 89 «И-Го» с короткоствольными 57-мм орудиями. Башни были повернуты в сторону противника, пулемёты настороженно шарили стволами по темным окнам. Исао, не раздумывая, рванул за ними. Танки — это броня, это огневая мощь, это защита. Если прорыв китайцев уже идет, только они могут его остановить. Колонна выдвинулась на позиции, и Исао снова оказался в зоне боевых действий. Но картина здесь была иной. Китайцы, словно почувствовав, что элемент внезапности утерян, пошли в лобовую атаку. Элитные отряды в темно-зеленой форме, с касками на головах, волна за волной накатывали на японские укрепления. Пулеметы морпехов захлебывались стрекотом, выбрасывая в темноту трассирующие очереди. В ответ летели пули из китайских Маузеров и ручных пулемё Етов ZB-26 — их характерный, более медленный ритм легко отличался от японского. Исао прижался спиной к стене ближайшего уцелевшего дома. Рядом никого из своих не было — он оторвался от танков, пытаясь найти укрытие. В темноте, прорезаемой вспышками выстрелов, он видел только огоньки китайских винтовок. Они мерцали в разбитых окнах, из-за груд битого кирпича, из-за углов. Исао вскинул свою Арисаку и начал стрелять туда, где видел эти вспышки. Он не целился — целиться было не во что. Он просто посылал пули в темноту, надеясь, что каждая из них найдет врага. Механически, как в училище, только теперь от каждого выстрела зависела его жизнь. В грохоте боя он не услышал шагов. Не почувствовал, а скорее угадал движение за спиной. Резко обернуться он не успел, что-то тяжелое, твердое обрушилось на него сзади, оплетая шею. Китайский солдат, возникший из тени словно призрак, перекинул ремень Маузера через голову Исао и рванул, захватывая горло в удушающий захват. Стальной тросик ремня впился в кадык, перекрывая дыхание. Исао захрипел, инстинктивно рванув руками к горлу, пытаясь просунуть пальцы под удавку. Но ремень сидел мертво. Солдат за спиной был силён, его дыхание, горячее и частое, обжигало затылок. Мир начал темнеть, перед глазами поплыли цветные круги. Все... Неужели здесь? В этом чужом городе, в этом переулке, от руки врага, которого даже не видишь? Мысль о смерти, вдруг взорвалась в нем яростью. Нет. Он не сдастся. Не здесь. Не так. И вдруг — ослабление. Всего на секунду. Может, китаец перехватывал руки, может, сам устал. Но этой секунды хватило. Исао, собрав остатки сил, всем телом рванул в сторону, навалившись на винтовку всем весом. Ремень соскользнул с шеи, и оружие, вырванное из ослабевшей хватки китайца, оказалось в руках у Исао. Не медля ни мгновения, он, используя инерцию, развернулся и со всей мочи ударил прикладом трофейного Маузера точно в грудь нападавшего. Удар был страшным — вложилась вся ярость, весь страх, вся жажда жизни. Солдат охнул и рухнул в темноту переулка. Исао не стал добивать. Он отбросил чужую винтовку, подхватил свою и рванул дальше, туда, где грохотали танковые орудия. Бой за эти узкие улочки, за каждый дом, за каждый этаж продолжался всю ночь. До самого рассвета. Исао метался между позициями, подносил патроны, менял магазины у пулеметчиков, стрелял, пока ствол Арисаки не начал плавиться от жара. Он видел, как китайские элитные отряды, неся потери, все равно лезут вперед, как их пулеметные расчеты перебегают от дома к дому, как гранаты летят в окна, выкашивая защитников. И к утру перед ним, мокрым от пота, с черным от копоти лицом, встала ужасающая картина. Китайцы продавливали оборону в нескольких местах сразу. Если их не остановить, если не подтянуть резервы, они разрежут японские позиции пополам, отсекут морскую пехоту от порта, от Идзумо и от снабжения. Ситуация складывалась катастрофическая. Впервые за всю войну Исао смотрел на поле боя и не видел выхода. Только кровавую мясорубку, в которой его сторона медленно, но верно проигрывала.