ПЕРЕДУМАЕТ

Утро. Время 7:00 Утро пришло резко и безжалостно. Лучи солнца, пробивавшиеся сквозь щели в ставнях, казались назойливыми и чужими. «Надо вставать и валить». Мысли путались, но эта была кристально четкой. Действовать. Двигаться. Не дать боли парализовать. Сборы были бездумными, механическими. Зубная щетка, одежда, телефон, зарядка. А потом руки сами потянулись к самому важному: к рамке с фотографией, где мы с бабушкой смеемся на фоне яблони во дворе; к потрепанному томику её любимых стихов; к клетчатому пледу, в который мы закутывались зимними вечерами. Он был мягким, уютным и… «прикольным». Глупая, бытовая мысль проскочила сквозь пелену горя: «Нужно его только постирать». Как будто после стирки всё станет как прежде. Я стояла на пороге комнаты, окидывая взглядом стены, впитавшие моё детство, и шептала: «Ну всё, прощай, дом». Но дом уже не отвечал. Он был просто строением из дерева и кирпича. Его душа ушла вместе с ней. Кол приехал ровно через семь минут. Он не сигналил — он просто материализовался у порога, будто почувствовал мой внутренний сигнал SOS. Без лишних слов погрузил мои жалкие пожитки в багажник своего черного автомобиля и открыл передо мной дверь с такой старой, почти забытой галантностью. Поездка стала неожиданным глотком воздуха. Мы не говорили о важном. Мы слушали какую-то мрачноватую альтернативную музыку, и он язвительно комментировал наряды прохожих, доводя свои саркастические описания до абсурда, пока я не начала смеяться — тихо, хрипло, но смеяться. Мы говорили о бале. О том, что ему нечего надеть. — Элайджа, наверное, специалист в этом деле, — заметила я, представляя, как самый элегантный из Майклсонов смерит взглядом своего младшего брата и с отвращением повезет его в ателье. — Специалист по тому, чтобы выглядеть как ходячий гробовой банкет, — фыркнул Кол, но в его глазах мелькнула искорка азарта. Он играл. Для меня. Чтобы отвлечь. У дома Форбс он выгрузил сумки и поставил их у порога с театральным вздохом. — Ну, туда меня точно не впустят, — подмигнул он, и в этом подмигивании была целая история вампирских условностей и его собственного, гордого остракизма. — Скоро впустят, — пообещала я, и это была уже не просто вежливая фраза. Это было предсказание. Намерение. И тогда он остановил меня, уже развернувшуюся к дому. — Эмили, стой. Ты пойдешь на бал? В его вопросе звучала не просто любопытство. Звучала проверка. Готова ли я шагнуть в их мир официально, публично. — Собираюсь, — ответила я, и грусть в голосе была искренней. — Но приглашения нету. Его лицо озарилось стремительной, хищной, безумно красивой улыбкой. — Уже есть, — бросил он загадочно и, прежде чем я успела что-то спросить, влетел в машину. Двигатель взревел, и автомобиль сорвался с места, оставив на асфальте след от шин и облако недосказанности в воздухе. Лиз Форбс, открывшая дверь в пижаме и с кружкой кофе, стала моим вторым спасением в тот день. Её объятия были крепкими, пахнущими чистотой и корицей, и в них не было ни капли сверхъестественного. Только человеческая, материнская забота. Она не стала расспрашивать, просто впустила, дав понять, что её дом — теперь и мой дом. Это был ещё один якорь, но совсем иного рода. Якорь в мире солнечного света, завтраков и школьных родительских собраний. В мире, который я, возможно, уже переросла. Разбирая вещи в комнате Кэролайн, я наткнулась на него. Конверт из плотной, сливочного оттенка бумаги, лежал среди моих косметических кистей, будто ждал своего часа. На нём элегантным, старомодным почерком было выведено: «Для Эмили Беннет». Внутри — изысканное приглашение на бал семьи Майклсон. А на оборотной стороне, тем же уверенным почерком, но с внезапной небрежностью в завитках, стояло: «Для Эмили Беннет от первородного Кола Майклсона. km❤️» «Когда он успел?» — прошептала я, проводя пальцем по буквам. Он успел. Потому что для него тысяча лет научили ценить решающие моменты и действовать на опережение. Это приглашение было не просто пропуском на вечеринку. Это был вызов. Признание. И билет в один конец в самое сердце бури, которую звали его семьей. Вечером, когда я, уже облаченная в платье, купленной с подругой, спускалась по лестнице, стараясь не споткнуться о каблуки, Кэр ахнула: — С ума сойти, какая ты красивая! — Взаимно, — улыбнулась я, глядя на неё в её сияющем, подаренном платье. — У Клауса определённо есть вкус. Но мысли мои были уже далеко. Я набрала знакомый номер. — Привет, таксист, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал уверенно. — Не мог бы ты забрать меня? Я у Кэролайн. С той стороны послышался низкий, узнаваемый смешок. — Привет. Спасибо, но я вроде не устраивался им. Сейчас приеду. И пока я накидывала на плечи легкую кофту (октябрьский ветер был коварен), Кэролайн, услышавшая мой разговор, влетела в комнату, подобно разгневанной розовой фурии. — Что ты сказала? Кто? Кол Майклсон? Он самый ужасный вампир на этом свете! Не связывайся с ним! Поедешь с нами или вообще дома останешься! В её глазах горел не гнев, а паническая, сестринская забота. Она видела монстра, о котором слагали легенды. Она не видела мужчину, который молча плакал со мной на диване и принес приглашение с выведенным от руки сердечком. Увидев в окне фары его машины, я, не говоря ни слова, выскользнула из комнаты и выбежала на улицу. Дверь автомобиля была уже открыта. — Кол, быстрее, езжай! Скорее! — прошипела я, плюхнувшись на сиденье. Он отреагировал мгновенно. Машина рванула с места. — Что случилось? — спросил он, лишь когда между нами и домом Форбс легло несколько кварталов. — Кэр не хотела меня отпускать. Могла вообще запереть дома, — призналась я, опуская взгляд. Он молчал, ждал продолжения. Я вздохнула: — Ей не очень нравится наша дружба. В его взгляде, брошенном на меня с водительского места, промелькнула вспышка чего-то темного и холодного — древней ярости, направленной на любого, кто осмелится меня огорчать или ограничивать. — Передумает, — коротко бросил он, и в этих двух словах звучал безошибочный ультиматум Судьбе. Остаток пути мы проехали под звуки нашей странной музыки, и напряжение постепенно растаяло. У особняка Майклсонов он выключил двигатель и повернулся ко мне. — Я надеюсь, ты нашла пригласительный? — спросил он с той самой фирменной, чуть кривой улыбкой, в которой было столько обещаний и опасности. — Конечно, — ответила я, и моя улыбка в ответ была такой же искренней. Мы вошли вместе. Без предъявления приглашений. Просто вошли, как будто так и должно было быть. И все взгляды в бальном зале — любопытные, оценивающие, шокированные — упали на нас. На меня, Эмили Беннет, стоящую рядом с Колом Майклсоном. Мы были контрастом и гармонией. Свет и тьма. Настоящее и прошлое. И это было только начало. Бал был волшебным и пугающим. Его комплимент о моём внешнем виде, наш танец, где моя ладонь тонула в его надежной руке, — всё это было головокружительно. Но настоящая магия, темная и семейная, ждала за кулисами. Когда я взяла его бокал и почувствовала сладковатый, металлический запах, разительно отличающийся от моего шампанского, мир снова сузился до точки острого предчувствия. — Стой, не пей его. Туда похоже добавили кровь. Но зачем? — спросила я, оглядывая зал. Он нахмурился, поднося бокал к носу. Потом его взгляд стал ледяным, а на губы легла тонкая, безжалостная линия. — Мама, — лишь обронил он, и в этом слове заключалась целая вселенная старых обид, предательств и смертельных игр. Без раздумий я протянула ему свой бокал. — На, возьми мой. Пей. Наши пальцы встретились на хрустальной ножке. В его глазах, устремленных на меня поверх края бокала, промелькнуло нечто большее, чем благодарность. Промелькнуло признание. Я была не просто девушкой, с которой он проводил время. Я была союзником. Той, кто смотрела в ту же самую бездну и не отводила взгляда. Той, кто в самый непредсказуемый момент могла спасти его, просто предложив глоток шампанского. И в этот момент, под звуки вальса, среди блеска и скрытых угроз, я поняла, что прощание с бабушкой было не концом. Это было посвящение. А это приглашение, этот бал, этот взгляд — были первыми шагами по новому, опасному и бесконечно манящему пути. Пути, на котором мне предстояло стать не просто Эмили Беннет, внучкой ведьмы, а кем-то совсем иным. Кем-то, кто стоит плечом к плечу с первородными. Кем-то, кого он назвал своим.