Часть 2. Полевая баня

Полевая баня, поздно вечером. После двух дней изматывающих тактических учений в лесу группа получила высшую награду солдата — доступ к полевой бане. Это была не баня в классическом понимании, а здоровенная железная бочка на колёсах, раскалённая докрасна, с пристроенным предбанником из брезента и армейских плащ-палаток. Мужская часть группы уже отпарилась и разошлась. Уму, как единственную женщину, отправили «вне графика», выделив ей целый час. Но когда она, с наслаждением распаренная, с мокрыми волосами, завернутая в простыню, вышла из парилки в предбанник, то обнаружила там Бизона. Он сидел на топтачке, в одних штанах, натянутых на мокрое тело, и что-то копался в своей походной аптечке. Мускулистая спина, покрытая сетью старых и новых шрамов — как карта его службы — была к ней. Он обернулся на шорох. Бизон (нисколько не смутившись): А, это ты. Я тут пластырь ищу. Вчера на том склоне ногу немного ободрал. Думал, все уже спят. Ума (прижала простыню покрепче, хотя под ней был купальник): Я… я уже. Можешь идти париться. Вода ещё горячая. Бизон (нашёл пластырь, отклеивал его, не глядя на неё): Спасибо, но я своё уже отбегал. Мне бы вот это приклеить, да и на боковую. (Он наконец поднял на неё взгляд и замолчал на секунду. Она стояла, освещённая тусклым светом фонарики, с каплями воды на ресницах, без привычной маскировки дерзости или сарказма. Просто уставшая, чистая, очень молодая девушка.) Ты… волосы высуши. Простынёй мокрой ходить. Простудишься. Опять мне за тобой ухаживать. Он говорил обычные слова, но голос его звучал как-то глубже, тише. Ума кивнула, машинально начала тереть волосы углом простыни. В тесном пространстве пахло дымом, берёзовым веником, его кожей и чем-то простым и мужским — потом, который не смоешь даже паром. Ума (не выдержав тишины): Нога… сильно? Бизон (махнул рукой, наклеивая пластырь на ссадину ниже колена): Ерунда. Поцарапался. По сравнению с тем, что ты с дифференциалом вытворяла — это не рана, а поцелуй. (Помолчал, глядя на свою ногу.) Спасибо, что спросила. Он встал, и его тень накрыла её целиком. Он был близко. Слишком близко. Ума замерла, забыв про волосы. Бизон (не отводя глаз): На задании завтра. Будешь на связи. На рации. Голос… у тебя на рации какой-то другой. Чёткий. Спокойный. Мне нравится. Ума (проглотила комок): Это я… стараюсь. Чтобы вы… чтобы меня не отчитали. Бизон (сделал шаг ближе. Простыня едва касалась его голой груди): Не отчитаю. Никогда за это не отчитывал. Просто… когда слышу его — твой голос в эфире — я знаю, что всё в порядке. Что ты на месте. Что ты… в безопасности. Он медленно, давая ей время отстраниться, протянул руку и поправил сбившийся угол простыни на её плече. Его пальцы, шершавые и тёплые, на миг коснулись её кожи. Ума вздрогнула, но не отпрянула. Бизон (почти шёпотом): Ты сильная, Ума. Очень. И смешная. И безумно храбрая. Но иногда… иногда можно и не быть самой сильной. Хотя бы тут. Со мной. Он не двигался, просто смотрел, ждал. Ждал её реакции. Её отпора, шутки, дерзости — чего угодно. Но Ума не нашлась, что сказать. Всё, чему её учила жизнь — драться, огрызаться, выживать в одиночку — здесь, в этом душном предбаннике, с этим молчаливым гигантом, который пах дымом и обещал безопасность, оказалось бесполезно. Она сделала единственное, что пришло в голову — уткнулась лбом в его грудь. В твёрдую, мокрую от пота кожу со шрамами. Просто стояла так, зажмурившись, чувствуя, как бьётся его сердце — ровно и сильно. Бизон застыл. Потом его руки, медленно, осторожно, как будто боясь спугнуть редкую птицу, обняли её. Не прижимая, просто накрыли собой, создав кокон из тепла и тишины. Его подбородок коснулся макушки её мокрых волос. Они простояли так минуту. Может, две. Вдали кричала сова. Бизон (глухо, у неё над головой): Ладно. Всё. Кончай мокнуть. Иди спать. Завтра в шесть, помнишь? Он отпустил её, отступил на шаг. Лицо его было серьёзным, почти строгим, но глаза горели таким тёплым, ясным светом, что в них можно было утонуть. Ума (кивнула, не в силах вымолвить слово) Бизон (взял свою гимнастёрку, накинул на плечи): И да… у тебя на спине, под лопаткой… грязь от вчерашнего камуфляжа не отмылась. Завтра перед выходом зайди, я тебе специальную смывку дам. Секретную. Чтобы наша «особенная дама» была чистой перед боем. Он раздвинул полог брезента и вышел в холодную ночь, не оглядываясь. Ума осталась стоять одна, прижимая к груди простыню, которая всё ещё хранила его тепло. И она поняла, что бой уже начался. Самый страшный и самый прекрасный. И что она, сержант Уманова, позывной «Ума», уже проиграла его, ещё даже не вступив. И от этой мысли у неё не было ни страха, ни сожаления. Только тихая, всепоглощающая радость, от которой кружилась голова, будто она надышалась угарным газом от печки. Но это был не угар. Это было что-то другое. Что-то настолько же опасное, насколько и желанное.