Часть 3. Зачет

"Аудитория"

Ума с треском провалила теоретический зачёт по тактике подводных операций. Сидит в пустом классе после разбора полётов, кусая карандаш и злобно разглядывая схему, которая упорно не хочет складываться в голове. Дверь открывается без стука. Входит Бизон, держа в руках две кружки. От одной тянет паром и запахом дорогого кофе, от другой — сладковатым чаем. Молча ставит чай перед ней, а кофе оставляет себе. Садится на соседний стул, закинув ногу на ногу. – Ну что, гений тактической мысли? Застряла? – А ты что, репетиторством подрабатываешь? – огрызается Ума, но к кружке тянется. – За бесплатно. Только для особо одарённых, – он берёт у неё из рук карандаш, переворачивает лист и начинает чертить заново, медленно, с расстановкой. – Смотри. Ты подходишь не как к шахматной доске, а как к живому организму. Здесь течение, как пульс. Здесь глубина – давление. Твои люди – не фигуры, а нервные импульсы. Он объясняет. Просто, образно, гениально. Туман в голове Олеси рассеивается. Она смотрит то на схему, то на его крупные, умелые руки, то на профиль, сосредоточенный и спокойный. – Почему тебя на лекциях нет? – вдруг спрашивает она. – С тобой бы все пятерки получали. – Потому что я не для всех, – не отрываясь от чертежа, говорит Бизон. – Я для тех, кто падает в лесу, гоняет на «Нивах» и взрывает учебные группы одним своим появлением. Он ставит точку на бумаге и наконец смотрит на неё. Взгляд тяжёлый, оценивающий. – Поняла? – Поняла, – кивает Ума, и это правда. – Отлично. Тогда вопрос на засыпку, – он отодвигает лист, и его взгляд становится прищуренным, почти игривым. – Если ты такой «нервный импульс», куда бы ты направился, чтобы вывести из строя всю систему? Она замирает, чувствуя, что разговор вышел за рамки учебного. Под его взглядом тепло разливается по щекам. – К… к командному центру, – слышит свой собственный голос. – Умная девочка, – тихо говорит Бизон, и в его голосе звучит одобрение, от которого кружится голова. – Но командный центр – он защищён лучше всего. К нему не подступиться. Иногда проще… отвлечь его внимание. Он встаёт, забирает свою пустую кружку. – Зачёт пересдашь послезавтра. Буду принимать лично. И, Ума? – Да? – Больше не проваливай. Мне за тебя краснеть перед Мурашком не хочется. Он мне уже сказал, что я слишком мягок. – Мягок? – она фыркает. – Это тот, кто меня три часа гонял по полосе? – Тот самый, – Бизон стоит в дверях, и в его глазах вспыхивает тот самый опасный, тёплый огонёк. – Потому что если бы я был по-настоящему мягок, я бы просто дал тебе списать. А я хочу, чтобы ты знала. Чтобы ты была жива. Чай допей, он с мёдом. Дверь за ним закрывается. Ума сидит, обхватив кружку ладонями, и чувствует, как это тепло — от чая, от его слов, от его взгляда — наполняет её с ног до головы.

"После операции"

Задание было сложным, грязным и на грани. Выполнили. Вернулись на базу на рассвете, все в грязи, солевой корке и адреналиновой усталости. Ума, скинув разгрузку в арсенале, почти падает с ног. Она идёт к себе в казарму, но её окликает. – Умановна. Бизон стоит у открытого бокса своего джипа, протирая масляной тряпкой уже чистые руки. Он сам выглядит выжатым, но собранным, как всегда. – Иди сюда. Она подходит, с трудом передвигая ноги. – Приказания? – Приказание одно: стоять и не двигаться. Он достаёт из кабины небольшую аптечку и, не спрашивая, берёт её за подбородок, поворачивая голову к свету. На скуле у неё расцветает лиловый синяк, а на шее — ссадина. – Красиво, – бормочет он, доставая антисептик. – Сама, – пытается вырваться Ума, но его хватка железная. – Молчать. Он обрабатывает ссадины, его движения, несмотря на грубые пальцы, невероятно точные и бережные. От прикосновений холодного раствора и его рук по телу пробегают мурашки. – Больно? – спрашивает он, не глядя в глаза, сосредоточенный на работе. – Нет. – Врёшь, – говорит он просто. Потом вдруг, всё так же глядя на ссадину, произносит: – Сегодня ты сработала хорошо. Очень. Держалась. Я видел. От этих слов внутри у неё всё сжимается в тёплый, плотный комок. Похвала от Муры или Баги — это одно. От него — совсем другое. Это дороже любой награды. – Просто делала, что ты говорил, – выдавливает она. – Вот и есть самый ценный навык, – он откладывает вату, его пальцы на секунду задерживаются у её подбородка, потом он отпускает. – Умение слушать и слышать. Не все им обладают. Особенно те, у кого глаза слишком горящие. Держи. Он кладёт ей в руку две таблетки и маленькую шоколадку из своего НЗ. – От боли и для настроения. Иди спать. Подъём в десять. – А ты? – она смотрит на него. – Я ещё отчитаюсь. Старперам спать не положено, пока все молодые и горячие не отрубятся в своих койках, – в его голосе усталая усмешка. – Чтобы вам снились только хорошие сны. Она уже отходит, но оборачивается. – Бизон. – М? – Спасибо. За… за всё. Он кивает, коротко, по-деловому, и снова погружается в протирание несуществующих пятен на капоте. Но она видит, как углы его губ чуть-чуть, почти незаметно, ползут вверх. И ей этого достаточно. С шоколадкой в руке и теплом где-то под рёбрами она идёт спать, понимая, что заснёт мгновенно и действительно — без плохих снов.