Красный и зелёный

Восточный Нильсберг, 1960 год. Старшая школа имени Фридриха Эберта.

Пыльные лучи осеннего солнца, пробивавшиеся через высокие, почти никогда не мытые окна, делили пространство школьной библиотеки на четкие геометрические секции, в которых медленно танцевали мириады пылинок. Воздух здесь всегда пах старьем: старым деревом полок, старым клеем переплетов, старой бумагой, вобравшей в себя годы затворнического существования. Для шестнадцатилетнего Юрия Брайара этот запах был запахом цели. Он сидел за одним из массивных дубовых столов, заваленный книгами по обществознанию и государственному праву. Темные волосы с неровной челкой почти скрывали сосредоточенное лицо, а красные глаза, обычно такие выразительные, сейчас были прикованы к строчкам мелкого шрифта, впитывая информацию с почти маниакальной жаждой. Библиотека была его крепостью, святилищем и единственным шансом. Сиротство и бедность, словно тугие тиски, сдавливали мир Юрия. Из большой семьи остались только он и Йор. Его Йор. Старшая сестра, которая вместо того, чтобы мечтать о нарядах и свиданиях, день и ночь работала, чтобы у них была крыша над головой и скудная, но пища на столе. Каждую потёртую монету она отдавала брату, каждую свободную минуту тратила — на заботу о нем. Мысли об этом жгли Брайара изнутри, как раскаленный уголь. Он должен был стать их спасением. Учиться, впитывать знания, пробиться в лучший университет, получить престижную работу дипломата или государственного служащего. Тогда, и только тогда, парень сможет разжать эти тиски. Он даст Йор ту жизнь, которую она заслуживает: жизнь без усталости в глазах, без стёртых до крови пальцев, жизнь, где она наконец сможет просто… отдыхать и быть счастливой. В школе Юрий был призраком. Дети жестоки, а сирота из трущоб Восточного Нильсберга — идеальная мишень для насмешек или, что чаще, для полного, брезгливого игнорирования. Он и не стремился к общению. Его мир был чётко поделен на две части: Йор и цель, ведущая к её благополучию. Все остальное было фоном, шумом, помехой. Но был один источник помех, который обладал поразительной, сводящей с ума настойчивостью. Хлоя Оберли. Пятнадцатилетняя блондинка, одноклассница, сидевшая за ним и, казалось, считавшая своим священным долгом разрушать концентрацию Юрия ежедневно. И сейчас она была здесь, как воплощение всего, что парень пытался игнорировать. Брайар чувствовал, как его икру предательски тычет носок дешевого кожаного ботинка. Он не шевельнулся, углубившись в параграф о государственном суверенитете. — Ю-ри-й, — тычок повторился, уже настойчивее, а над ухом пропел женский голос. — о чём думаешь? О высокой политике или о том, что на ужин будешь есть? Подросток промолчал, стараясь мысленно выстроить стену из текста между собой и этим голосом. Но на парте перед ним появилась худющая рука с обкусанными ногтями, которая принялась выводить в пыли на дереве какие-то бессмысленные каракули — то ли цветы, то ли взрывы. Он видел это периферийным взором, но всё ещё игнорировал одноклассницу. Затем светлые пряди упали на страницу читаемой книги. Хлоя, не получив ответа, перегнулась через стол, положив голову на сложенные руки прямо перед ним. Её длинные волосы, цвета выгоревшей соломы, на половину скрывали лицо, но из-за этой золотистой завесы на него смотрели светло-зелёные глаза — любопытные, наглые и совершенно неотступные. — Чем будешь заниматься после школы? — продолжила она, будто между ними шел самый естественный разговор. — Пойдёшь прямо домой? Может, по пути зайдёшь куда? В парк? Хотя нет, туда тебя не затащишь… — Оберли, — голос Юрия прозвучал низко и ровно, без эмоций, как стук закрывающейся книги. — отстань. Ты мешаешь. — Не мешаю, а создаю фон для интеллектуальной деятельности! — парировала она, не двигаясь с места. Её нога снова нашла его икру, но на этот раз не тычком, а легким постукиванием, ритмичным, как тиканье часов. — А ты всегда один, это скучно и неправильно. В шестнадцать лет нужно… ну, я не знаю пылать любовью к жизни. Мысли Юрия крутились вокруг одного полюса: «Если я не сдам этот экзамен на отлично, не получу рекомендацию, то шансы на стипендию уменьшатся. Йор пойдет на дополнительную работу. Нет. Ни за что». Его тонкие пальцы не осознало сжали листы книги, и он понял голову. — Что ты вообще от меня хочешь? — спросил Брайар, всё же отрывая взгляд от книги. Красные глаза встретились с зелёными. В её взгляде не было ни насмешки, ни жалости, которые он привык видеть. Был какой-то непоколебимый, дурацкий интерес. Хлоя улыбнулась во весь рот, обнажив слегка неровные зубы. — Ну, во-первых, твоего внимания. Во-вторых, твоей компании после школы сегодня. А в-третьих, — она понизила голос до шепота, игривого и доверительного. — когда мы вырастем, то поженимся. Так что неплохо бы начать общаться заранее, не находишь? Юрий просто смотрел на Оберли. Эти слова он слышал от неё уже, наверное, раз сто. Они не вызывали в нём ни смущения, ни раздражения, которые, возможно, ожидала Хлоя. Они вызывали полное, абсолютное недоумение. Его сердце и все его помыслы были заняты одним человеком — сестрой. Всё будущее подростка, вся энергия были направлены на то, чтобы оградить мир Йор от тягот. Мысли о «женитьбе» на какой-то странной, назойливой однокласснице казались не просто абсурдными, а каким-то космическим смещением реальности. Брайар был в ней не заинтересован. Он был не заинтересован ни в ком. Его любви хватало на одного человека, и этой любви было столько, что она сжигала всё на своём пути, не оставляя угольков для других. — Ты нелепа, — констатировал Юрий, возвращаясь к книге. — и мешаешь. Уйди. — Не уйду! — легко ответила Хлоя продолжая улыбаться, словно она ожидала, что парень скажет именно так. — Я тоже учусь. Смотрю на тебя и учусь… как её… целеустремлённости. Она солгала. Тетрадь перед ней была пуста, и к тому же закрыта. Оберли была из небогатой, но целой, шумной семьи. Её отец владел крошечной пекарней на окраине района, откуда по утрам доносился запах свежего, дешёвого хлеба. Мать была швеёй, и часто Хлоя приходила в школу в платьях, перешитых из старья, но всегда чистых и аккуратных. Они не изобиловали деньгами, но и не знали такой всепоглощающей нужды, как Брайары. У них был свой маленький, прочный мирок, где хватало и на хлеб, и на смех. Возможно, именно этот остаток детской беззаботности и позволял Хлое быть такой. Но для Юрия её мир, мелкие заботы и дурацкие фантазии о замужестве были чем-то абсолютно чуждым. Щитом против неё была его миссия. Броней — его любовь к сестре. Он снова погрузился в изучение государственного устройства, заставив свой мозг выстроить барьер из терминов и параграфов. Стук её ботинка по его ноге превратился в отдалённый, назойливый ритм, шум на периферии сознания. А Хлоя, так и не получив ответа, лишь положила голову на бок, продолжая смотреть на него. На его нахмуренный лоб, на губы, сжатые в тугую ниточку, на пальцы, с белой косточки от напряжения вцепившиеся в страницы. Она видела не просто угрюмого парня из бедной семьи. Она видела крепость. А её, как и любому ребёнку из полной, пусть и бедной семьи, так и тянуло залезть на самые высокие и неприступные стены, просто чтобы посмотреть, что там внутри. Даже если оттуда будут кидаться камнями. Особенно — если кидаться камнями. Её тихий, довольный вздох растворился в тихой библиотечной пыли. Она не отстанет. Не сегодня. Не завтра. В её светло-зелёных глазах, прятавшихся за занавеской волос, мерцала непоколебимая, безумная решимость. Война за внимание Юрия Брайара, которую вел всего один человек, была объявлена. И длиться она могла бесконечно.

Пару часов спустя. Улица около школы имени Фридриха Эберта.

Из ворот, за которыми слышались последние, стихающие голоса учеников, вышел Юрий. На его обычно сосредоточенном лице играла редкая, едва уловимая улыбка. В руке он сжимал сложенный листок — результат последней контрольной по математике. Уверенная, жирная сотня красовалась в верхнем углу, будто маленький личный герб его упорства. Эта оценка была не просто цифрой. Это был ещё один кирпич, аккуратно положенный в фундамент будущего, которое Брайар строил для сестрёнки. Мысль о том, как засияют глаза Йор, когда он покажет ей этот листок, согревала его изнутри сильнее, чем любое осеннее солнце. Парень уже видел, как она, усталая после работы, на мгновение забывает о тяжести дня, как её губы растянутся в широкой, настоящей улыбке. «Наверняка приготовит что-то вкусненькое в честь очередной хорошей оценки». — подумал красноглазый, ускоряя шаг. Мысль о домашнем уюте, созданном руками сестрёнки, делала цель ещё более осязаемой. Подросток уже завернул за угол, погружённый в сладкие планы вечера, как за спиной послышался отчаянный топот ног по брусчатке и пронзительный, растянутый крик. — Юри-и-и-ий! Он не успел даже обернуться, как на его спину, словно шквальный ветер, кто-то прыгнул, обхватив за плечи. Инстинктивно согнув колени, чтобы не рухнуть под неожиданной тяжестью, Брайар чуть не завалился вперёд. Руки автоматически нашли и подхватили тонкие ноги, которые цепко обвили его торс. — Ой. — смешно ахнула у него над ухом, никто иная как Хлоя Оберли, но её хватка на шее только усилилась. — Реально поймал! Девушка повисла на нём, как обезьянка, пытаясь заглянуть в его лицо, широко и беззастенчиво улыбаясь. Её светлые волосы щекотали ему щёку, пахнущие дешёвым мылом и жжённым сахаром. Пару часов назад парень покинул общество девушки, что бы дойти до преподавателя и забрать лист с тестом. Неужели Оберли ждала его все это время, вон даже волосы переплела, что бы выглядеть презентабельнее. — Привет, уделишь мне минутку, Юрий? — Брайар выдохнул, уже даже не удивляясь. Выдох был долгим, терпеливым и полным ледяного раздражения, которое он испытывал. Подросток мысленно перебрал все резкие, отрицательные фразы, готовые сорваться с языка, и уже начал было разжимать пальцы, чтобы скинуть назойливый «груз», как девушка пропела, прижавшись щекой к его виску. — Прежде чем ты что-то скажешь, могу ли я попросить тебя сходить со мной в пекарню моего отца? — Хлоя, чувствуя как начинает сползать, затараторила ещё быстрее, цепляясь за однокласника. — Я даже попрошу папу завернуть тебе с собой немного пирожных для сестры. Самых свежих, с вишнёвым конфитюром! И всё. Магия этих слов сработала мгновенно, как отмычка к сложнейшему замку сопротивления Юрия. Если до этого у него были все возможности — физические и моральные — резко отказаться, оттолкнуть её и уйти, то после упоминания сладостей для Йор все эти варианты растворились. В его мозгу, просчитывающем мир как шахматную доску, появился новый, неоспоримый аргумент: «Бесплатные пирожные для Йор. Высокое качество, пекарня, всё-таки». Личная неприязнь, неловкость, нарушение личных границ — всё это было отброшено на чаше весов перед одним этим пунктом. — Куда идти? — почти рывком, перехватив одноклассницу, чтобы удобнее было нести, спросил Брайар ровным, лишённым всяких эмоций голосом. — Ура-а-а! — восторженно пискнула Хлоя, и её объятие на шее стало почти удушающим. — В общем… Она назвала адрес и без тени сомнения устроилась поудобнее, положив голову на его плечо, будто так они и ходили всегда. Вообще-то Юрий был из тех, про кого говорят: щуплый и худощавый. Его форма скрывалась под чуть мешковатым, поношенным пиджаком. Но Оберли, с её навязчивой наблюдательностью, давно заметила, что его худоба — не от слабости. Девушка видела, как он неутомимо таскал тяжелые тома в библиотеке, как напрягались сухожилия на его руках, когда он писал, вкладывая в каждую букву силу воли. Поэтому она не особо удивилась, что он так легко, почти без усилий, держит её на спине. Хотя девичье сердце все же предательски ёкнуло, и лёгкий румянец выступил на щеках. Ведь в своих самых смелых фантазиях она предполагала, что Брайар, в лучшем случае, позволит ей идти рядом, молча и терпеливо выслушивая её болтовню, но уж точно не станет вот так, фактически, нести её на себе по улице. Но видимо, Хлоя всё ещё не понимала истинных масштабов его любви к сестре. Это была не просто привязанность. Это была всепоглощающая система координат, в которой всё, что приносило пользу или радость Йор, автоматически получало высший приоритет, оправдывая любые неудобства. Чтобы прервать нарастающее смущение и заполнить тишину, которая, как ей казалось, вот-вот станет неловкой, Хлоя снова заговорила, болтая ногами в такт шагам Юрия. — У нас сегодня, кстати, день просто волшебных булочек с мясом! Папа говорит, мука новая поступила, очень воздушная. И ещё осталось немного миндального крема с прошлой партии печенья, он такой ароматный… А ещё я сама помогала делать «улитки» с изюмом, так что если возьмёшь, бери именно их, это будет самый правильный выбор, проверено лично! И… э-э-э… пирожные с заварным кремом и клубничкой. Оберли тараторила, счастливая и немного взволнованная близостью, чувствуя, как под её телом напрягаются мышцы мальчишеской спины с каждым шагом. Юрий же шёл молча, слушая этот поток слов лишь вполуха. Его мысли уже были дома, где он вручит Йор не только заветную сотню, но и маленький, сладкий свёрток. Он почти физически ощущал, как эта двойная радость сгладит морщинки усталости на её лице. А странная, нелепая ситуация, в которой он оказался — неся Оберли на спине — была просто средством доставки. Когда на горизонте показалась вывеска, парень невольно замедлил шаг. Это был небольшой кованый крендель, висящий над дверью, с едва облупившейся золотой краской по краям. Что было неудивительно, так это скромная вывеска под ним гласившая: «Пекарня Оберли». Брайар фыркнул про себя — слишком прямолинейно, под стать самой Хлое. Просто, без изысков, как и всё в этом районе. — Можешь опустить меня на землю? — легонько стукнула его кулачком по плечу девушка, почувствовав изменение темпа. — Дальше я сама. Он тотчас послушался, «аккуратно» опустив её, будто сбрасывая со спины мешок, наконец-то доставленный до склада. Оберли, коснувшись твёрдой брусчатки, слегка подпрыгнула на месте, быстро поправила помятую школьную юбку и откинула назад выбившиеся из косичек пряди. Её лицо снова озарила знакомая, всепоглощающая улыбка, направленная на одноклассника. А затем, не дав Юрию опомниться, она схватила его за рукав пиджака и, смеясь рванула к двери. Над входом висел колокольчик. Его пронзительный, немножко ржавый звон разрезал плотную, тёплую завесу звуков и запахов внутри. Шум пекарни обрушился на Брайара: приглушённый гул голосов, лязг противней, шипение пара из-под крышки большой чайника. Но главным был запах. Это была не просто смесь ароматного хлеба, ванили и жжёного сахара. Это был плотный, почти осязаемый коктейль, который висел в воздухе, как туман. Юрий, чьё обоняние не было избаловано подобными излишествами, едва сдержал чих. Он поймал себя на мысли: от Хлои тоже пахло жжёным сахаром, но у неё это скорее был лёгкий, едва уловимый шлейф, часть её общего фона. Здесь же царила концентрированная, чистая эссенция уюта и сытости. И, возможно, в глубине души он признавал, что в этом контексте запах девушки нравился ему больше. За прилавком, уставленным рядами румяных булок и пирогов, стоял полный, крупный мужчина лет сорока. Его лицо, красное от жара печи, было испачкано мукой. Средствами простой дедукции, а крик Хлои: «Па-а-ап!» — был окончательным доказательством, Брайар понял, что это её отец. И в тот же миг до него дошло, в кого у девушки такой… экспансивный характер. Увидев дочь, мужчина радостно ахнул, и его лицо расплылось в такой широкой, сияющей улыбке, что, казалось, стало светлее в помещении. С неожиданной ловкостью для своего телосложения он попытался буквально перелезть через прилавок, чтобы обнять и засыпать поцелуями свою девочку. — Ну пап, форму испачкаешь, — Хлоя, хихикая, отбивалась, но было видно, что она счастлива. — мама опять ругаться будет. Закончив бурные приветствия, господин Оберли наконец обратил внимание, что дочь пришла не одна. Его добродушное лицо мгновенно стало серьёзным, даже слегка насупленным. Юрий почувствовал, как напряглись его плечи — инстинктивно, почти рефлекторно. Он сам точно так же смотрел на любого, кто приближался к Йор. Этот взгляд оценивал, сканировал на предмет угрозы, пытался за секунду прочесть всю подноготную. В пекарне было ещё несколько человек: пара пенсионеров у окна, мать с ребёнком у витрины. Никто не обращал особого внимания на разворачивающуюся семейную сцену, как будто бы такое поведение пекаря было обыденностью. Они сидели за простыми деревянными столиками, поглощая невероятно вкусные на вид изделия. Широкие окна, вымытые, в отличие от школьных, до блеска, щедро заливали помещение последним осенним светом. Лампы под потолком не горели — то ли в целях экономии, Брайар подозревал именно это, то ли потому, что в них просто не было нужды. Мужчина вышел из-за прилавка и, мягко, но решительно отодвинув пытающуюся что-то сказать Хлою, встал перед Юрием. Он был на голову выше и в два раза шире в плечах. — Здравствуйте. — парень сглотнул, выпрямил спину. — Меня зовут Юрий Брайар, — его голос прозвучал чётко, вежливо и холодно. — я одноклассник Хлои. Господин Оберли сощурил свои маленькие, блестящие глазки-бусинки, изучающе смерив парня взглядом с головы до ног. Пауза длилась всего две секунды, но показалась Юрию вечностью. И вдруг лицо пекаря снова расплылось в улыбке, уже не подозрительной, а радушной и всеобъемлющей. Он шагнул вперёд и хлопнул подростка по спине так, что тот качнулся вперёд. — Так-так! Юрий Брайар! Наконец-то! — прогремел он, и его голос заполнил всё пространство. — Хлоя дома только и говорит, что… э-э-э… об учёбе! Рад наконец увидеть кого-то из её друзей! Красноглазый уже открыл рот, чтобы автоматически, с ледяной вежливостью поправить: «Мы не друзья». Но что-то — может быть, врождённая осторожность, а может, воспоминание о обещанных пирожных — удержало его. Он лишь кивнул, ощущая, как место от дружеского удара по спине медленно горит. — Садитесь, садитесь! Нечего стоять как столбики! — пекарь, не обращая внимания на его сдержанность, начал энергично толкать обоих подростков к свободному столику в углу. — Я сейчас, мигом, принесу вам чего перекусить! Самого свежего! Брайар, почти не сопротивляясь этому добродушному натиску, опустился на стул напротив одноклассницы. Хлоя, пожалуй, впервые за всё время их знакомства выглядела настолько смущённой. Её щёки горели ярким румянцем, а глаза беспокойно бегали от отца к Юрию и обратно. — Прости, — прошептала она, едва её отец скрылся за прилавком. — он… он бывает через чур… — девушка развела руками, не находя нужного слова. — Чересчур эмоциональным и занимающим всё пространство вокруг. — вежливо подсказал парень, чей словарный запас, отточенный на сложных текстах, был куда богаче. Оберли кивнула, и уголки её губ дрогнули в слабой, извиняющейся улыбке. — Да. — девушка скрестила пальцы, потирая их между собой. — Но он правда… хороший и добрый. Юрий не стал спорить, не видел в этом смысла. И лишь тихо констатировал, наконец переведя на неё свой красный, непроницаемый взгляд. — Теперь я хотя бы понимаю, в кого ты такая. Хлоя прижала ладонь ко рту, чтобы сдержать смех, но её плечи задрожали. Она засмеялась — тихо, застенчиво, и опустила глаза на стол. Её смущение было странным, новым и, как ни парадоксально, куда более неудобным для Юрия, чем её обычная назойливая уверенность. Господин Оберли вернулся к их столику, подобно щедрому урагану, неся в своих мускулистых руках поднос, который явно предназначался для компании побольше. На нём красовалось нечто, среднее между полдником и полноценным обедом: две тарелки с дымящимися, золотистыми пирожками, миска с хрустящими солёными кренделями, две порции запечённых яблок в липком карамельном соусе и большой глиняный чайник, от которого уже сейчас струился тонкий, мятно-травяной аромат. — Вот, подкрепляйтесь, детвора! Учёба — она мозги сушит, надо подпитку давать! — весело провозгласил пекарь, расставляя угощения на столе с ловкостью жонглёра. Юрий почувствовал, как у него предательски потекли слюнки. Запах был ослепительным, почти ошеломляющим. Он инстинктивно выпрямил спину, стараясь придать своему лицу выражение спокойной, почти равнодушной вежливости. Ни в коем случае нельзя было выглядеть как голодный сирота с окраины. Он кивнул в знак благодарности, коротко и сухо сказав спасибо. — Пап! Это же на десять человек! — Хлоя же, напротив, ахнула от восторга и схватилась за голову. — Мы всё это никогда не… — Съедите! — перебил её отец, подмигнув. — У меня глаз-алмаз. Если что Юрий сможет забрать с собой и поделиться с семьей, приходите к нам, я отложу для вас самое свежее. И светловолосая, не заставляя себя долго уговаривать, с торжествующим видом набросилась на ближайший пирожок. Это явно было изделие с мясной начинкой, подметил Брайар. Только она успела откусить щедрый кусок, как по её подбородку тут же потекла струйка прозрачного, ароматного бульона. — Ай! Горячо-горячо! — запричитала она, размахивая рукой у рта, но тут же откусила ещё, не в силах остановиться. Мистер Оберли с громким, раскатистым смехом покачал головой, глядя на дочь с безграничной нежностью. — Ну вот, как всегда! Предупреждал же — только из печи! — он потрепал её по голове, оставив на светлых волосах лёгкий след муки, и тут же бросился к прилавку, где появились новые покупатели. Юрий, выдержав небольшую, почти ритуальную паузу, спокойно взял с тарелки два пирожка. Один положил на тарелку перед собой, а второй поднес ко рту. Брайар откусил маленький кусочек аккуратно, но решительно. И мир вокруг него на секунду сузился до одного этого вкуса. Во рту у него буквально взорвалась вселенная. Нежнейшее рубленое мясо, идеально сдобренное специями — чёрным перцем, может быть, мускатным орехом, — и большое количество сладкого, карамелизированного лука. Пирожок был только что из печи: обжигающе горячий бульон, скопившийся внутри, должен был жечь язык, но Юрий почти не чувствовал боли. Он был слишком восхищён, ошеломлён. Как бы он ни боготворил Йор и стряпню, которая всегда пахла «домом и заботой», эти пирожки… они занимали другую нишу. Они были триумфом мастерства, концентрированным воплощением сытости и простого, почти животного удовольствия. В его внутреннем, неосознанном рейтинге всей еды, которую ему доводилось пробовать, они мгновенно взлетели на недосягаемую вершину. Он стал есть быстрее — всё так же молча, беззвучно, но движения его рук приобрели новую, едва уловимую целеустремлённость. Он отламывал кусочки, тщательно промачивая их в вытекшем на тарелку соку, стараясь не упустить ни капли. Хлоя, тем временем, уже доедала второй пирожок, продолжая бормотать сквозь полный рот. — Это… ммм… лучшее, что папа делает. Ну, кроме, может быть, пирожных с лимонным куртом. Или с заварным кремом и вишней. Или круассанов с миндальной пастой… — она задумалась, смакуя, и сделала широкий, обобщающий жест рукой. — Ой, да всё, что выходит из-под его рук, — это прекрасно! Брайар лишь молча кивнул в ответ, полностью сконцентрировавшись на процессе. Его первый пирожок исчез бесследно. Взгляд его упал на остальные угощения: на румяные крендели, посыпанные крупной солью, на янтарные запечённые яблоки, из которых сочился сироп, и на чайник, от которого поднимался успокаивающий пар с запахом мяты и, возможно, дикого мёда. В этой маленькой пекарне, на этом залитом солнцем столике, мир на мгновение сузился до простых, совершенных вещей: тепла, вкуса и тихого урчания сытого желудка. И для Юрия, чья жизнь была сплошным бегом по лезвию бритвы, это была редкая, украденная у судьбы минута чистой, бездумной благодати. Он потянулся за кренделем, уже почти не думая о том, как это выглядит со стороны. Когда внутри уже не осталось места даже для крошки, но на столе ещё было много угощений, Брайар отодвинул свою тарелку, на которой оставались лишь следы жира. Он обхватил ладонями глиняную кружку, чувствуя, как её тепло просачивается сквозь кожу, и сделал небольшой глоток чая. Напиток был крепким, терпким, с яркой нотой мяты и лёгким медовым послевкусием — не приторным, а именно что успокаивающим. Он слушал болтовню Хлои вполуха, наблюдая, как последние лучи солнца выхватывают из воздуха медленно танцующие пылинки уже здесь, в пекарне. Её отец пару минут назад все же включил свет и место стало более милым и уютным от желтого света. Девушка, облокотившись на стол, жестикулировала, рассказывая о том, как помогает отцу месить тесто по выходным. — Ты не представляешь, какие там мышцы качаются! — а потом, с восторгом цитировала похвалы учителя физкультуры, который пророчил ей будущее в школьной волейбольной команде, а то и выше. — Так что я считаю это дополнительными тренировками. Юрий об этом знал — сложно было не заметить, как Оберли носится по спортзалу с сосредоточенным видом, — но никогда не придавал это значения. Парня мало волновало, как и в принципе все что касалось кого-либо кроме сестры. Потом её тон сменился на отвращённый. Она, морща носик, призналась, что по остальным предметам она — «полный профан», и что за последнюю контрольную по математике и вовсе получила всего пятьдесят девять баллов. Брайар, не отрывая взгляда от своей кружки, фыркнул. Звук был тихий, но отчётливый и полный того холодного, аналитического презрения, которое он умел вкладывать в мельчайшие жесты. — Ты вообще не занимаешься, — произнёс парень ровным, лишённым эмоций голосом, наконец подняв на неё свои красные глаза. — всё своё время ты проводишь либо в спортзале, либо здесь, помогая. А в библиотеку ходишь исключительно с одной целью — чтобы меня доставать. Неудивительно, что результаты соответствующие. Хлоя откинулась на спинку стула, прижав руку к груди с таким видом, будто её пронзили стрелой. Её глаза округлились в выражении преувеличенной, почти театральной обиды. — Ой, как больно! Я же делюсь с тобой сокровенным, а ты… ты так безжалостно разбиваешь мои ухаживания! Но в её светло-зелёных глазах, всегда открытых, мелькнула искорка. Обида была наполовину притворной. В глубине души она, кажется, даже ждала этой его холодной реакции — как подтверждения того, что Брайар её слышит, что он отмечает, как она проводит время. Пусть даже в форме упрёка. Это было лучше, чем полное игнорирование. Она потянулась за ещё одним пирожком, разломила его пополам, но не стала есть, лишь вертя половинку в пальцах. — Может, ты и прав, — неожиданно согласилась она, уже без пафоса. — но у меня голова как-то не так устроена. Цифры, даты, все эти формулы… они просто выскальзывают. А вот когда я чувствую тесто в руках или мяч — всё становится на свои места. Понятно и просто. Юрий молча смотрел на неё, потягивая чай. Его мозг, настроенный на поиск эффективности, не мог принять такую логику. Для него не было «не так устроена». Были «ленится», «не прилагает усилий» или «не видит цели». Но спорить дальше не было смысла. Он опустошил кружку и поставил её на стол с тихим, но твёрдым стуком. Время, отведённое на эту нелепую социальную паузу, подходило к концу. Впереди ждали учебники, планы и мысль о том, что Йор уже, наверное, волнуется. И о пирожных для неё тоже пора было напомнить. Отец Хлои внезапно прервал начавшего говорить Брайара и подплыл к их столику, и в его руках был не просто десерт, а маленькое чудо кондитерского искусства. Торт. Праздничный торт. Он был невысокий, но широкий, покрытый шоколадной глазурью, которая переливалась глянцем в свете из окна. На его поверхности, среди завитков из крема, горела одна-единственная свеча, а под ней подпись: «С днем рождения Хлоя». И всё встало на свои места. Мгновенная, безжалостно точная дедукция, та самая, что позже станет его профессиональным оружием, сработала молниеносно. Юрий перебрал в памяти обрывки её болтовни за все время их «дружбы». И теперь сегодняшняя настойчивость, необычная даже для неё. Её попытка затянуть его именно сюда, хотя обычно все приглашения прогуляется были шутливыми. Но не сегодня. Сегодня Оберли буквально сыграла на его любви к сестре и «заставила» его принять решение пойди за ней. Все эти пазлы щёлкнули, сложившись в ясную, неоспоримую картину. У Хлои Оберли был день рождения. Брайар замер, поражённый. Не самим фактом — дни рождения бывают у всех, — а тем, что она вообще не сказала об празднике и выбрала его. Назойливого, холодного, вечно отталкивающего её одноклассника, у которого в мире был только один человек. Он почувствовал, как по спине пробежала холодная, неприятная испарина. Мистер Оберли, с сияющей, немного смущённой улыбкой, поставил торт между ними. — С днём рождения, дорогая моя, — сказал он, и его голос, обычно такой громкий, сейчас звучал тихо и нежно. — оставайся всегда такой, какая ты есть. И никогда не унывай. Но Хлоя смотрела не на отца и не на торт. Её взгляд, полный немой страха, извинений и жгучего стеснения, был прикован к Юрию. Она словно просила прощения уже самим фактом этого взгляда, словно не думала, что все так обернется. Просила прощения за то, что сыграла на его самой уязвимой струне — любви к сестре, чтобы заманить его сюда. Чтобы парень оказался здесь, в этот день, за этим столом. Ей было стыдно за свою маленькую, отчаянную ложь. Юрий сглотнул комок, внезапно вставший в горле. Красноглазый не понимал, что именно смущает его больше. Её хитрость, манипуляция, пусть и беззлобная? Или осознание того, как грубо и равнодушно он вёл себя всё это время по отношению к человеку, который… который почему-то хотел его присутствия в свой день рождения? «Да к черту, она без намеков говорила о симпатии». — шептал внутренний голос, но Брайар отмахнулся от своих мыслей смотря на одноклассницу. Мистер Оберли, тонко уловив напряжённую тишину между подростками, снова откашлялся, нежно поцеловал дочь в макушку и, бросив на Юрия быстрый, нечитаемый взгляд, ретировался обратно за прилавок. В наступившей тишине было слышно, как потрескивает фитиль свечи, стоявшей между ними на столе. Хлоя опустила глаза и скрестила пальцы на коленях, сжимая их так, что костяшки побелели. — Прости, — прошептала она, не глядя на него. — я не хотела ставить тебя в неловкое положение. Всё вышло как-то… глупо. — Почему? — медленно выдохнул Брайар. Девушка вздрогнула, подняв на него зелёные, чуть влажные глаза. — Почему ты… почему ты захотела отпраздновать со мной? — уточнил он, чувствуя, как слова даются ему с необычным трудом. — А не со своими… друзьями? Оберли тихо, беззвучно рассмеялась, но в этом смехе не было радости. Она отвела взгляд на плавящуюся свечу, воск которой каплями падал на идеальную глазурь. — Друзья? — повторила она, и в её голосе прозвучала горькая ирония. — Те, кто со мной общается, просто хотят бесплатно есть в папиной пекарне. А за спиной говорят, что я… ненормальная, слишком прилипчивая, надоедливая дура. Юрий удивлённо хлопнул глазами. Его собственные, куда менее жёсткие слова — «нелепая», «мешаешь» — вдруг отозвались в нём странным, неприятным эхом. — Разве я не говорю тебе то же самое? — спросил он откровенно, почти грубо, потому что по-другому не умел. Но Хлоя лишь слабо улыбнулась, и эта улыбка была полна такой грустной благодарности, что его снова передёрнуло. — Ты… ты хотя бы говоришь мне это в лицо, — ответила она тихо, пожимая плечами. — и всё равно… не прогоняешь по-настоящему. Терпишь меня где-то рядом. Пусть я достаю тебя как репей, но ты терпишь. Для меня это… уже много. Брайар почувствовал, как у него свело желудок, но на этот раз — не от голода, он был сыт. Это было странное, новое, крайне неприятное чувство, похожее на стыд, но более сложное и колючее. Слова, острые и точные, обычно служившие ему оружием и щитом, куда-то испарились. Он лишь поджал губы, не в силах найти что сказать. Хлоя, увидев его растерянность — а может, приняв её за молчаливое осуждение, — резко хлопнула в ладоши, будто разгоняя тяжёлую атмосферу. — Ладно, ладно! Не делай такое лицо! Я ничего от тебя не жду, честно! — она наклонилась и одним резким выдохом задула свечу. Тонкая струйка дыма поплыла между ними. — Давай просто… съедим торт. Он у папы получается божественным. А потом я, как и обещала, запакую тебе целую коробку всего самого вкусного для твоей сестры. Всё по честному. Она принялась аккуратно вынимать огарок из мягкого бисквита, избегая его взгляда, стараясь придать своим движениям деловую беззаботность. Но её пальцы слегка дрожали. А Юрий продолжал сидеть, ошеломлённый, глядя на это скромное праздничное пиршество и на девушку напротив, которая только что показала ему свою самую уязвимую, спрятанную за улыбкой часть. И он, всегда знавший точно, чего хочет и как этого добиться, впервые за долгое время совершенно не понимал, что ему делать дальше.

Позднее. Дом Брайаров.

Зайдя в дом, Юрий на мгновение застыл в прихожей, сжимая в руках плетёную корзинку. Она была тяжелой и источала сладкий, праздничный аромат, который теперь казался ему почти горьким. Хлоя и правда собрала для него столько всего — не только обещанные пирожные для Йор, но и половину того незаконченного обеда, аккуратно упакованного в пергамент, и даже большой кусок торта, к которому он так и не притронулся. — Хотя бы дома попробуешь, — настаивала она, запихивая свёрток ему в руки. — у папы правда получилось вкусно. Парень стоял в полумраке узкого коридора и смотрел на эту корзину, словно она была вещественным доказательством какого-то преступления. Наверное, впервые в жизни он испытывал чувство, которое с трудом мог определить. Это был… стыд? Но за что? Он тщательно, как сложное уравнение, проанализировал своё поведение. Юрий никогда не давал Хлое повода считать их друзьями. Не прогонял физически? Да, но лишь потому, что абстрагировался, возводя между ними стену из учебников и молчания. Он не поддавался на её провокации, не отвечал на её дурацкие фантазии о замужестве. И вёл себя рационально и последовательно. Логика не находила сбоев. Но почему же тогда это тягостное, холодное ощущение в груди не рассеивалось, а лишь сжималось туже, подобно удаву? Из глубины квартиры послышались быстрые, лёгкие шаги — отзвук вечной спешки, ставшей саундтреком их жизни. Через секунду перед ним возникла Йор. Её лицо, обычно светящееся приветливой усталостью, сразу же стало внимательным и настороженным. — Юрий? Ты что так поздно… — она начала, но фраза повисла в воздухе, не оконченная. Обычно парень забывал обо всем, стоило ему увидеть сестру. Присутствие сестры было для него солнцем, немедленно рассеивающим любые тучи. Но сегодня его настроение и самоощущение были настолько подорваны, вывернуты наизнанку этим странным потрясением, что даже её появление не смогло мгновенно вернуть всё на круги своя. Он стоял, опустив голову, с корзиной в руках, похожий на потерянного, измождённого щенка. Йор, не сказав больше ни слова, подошла вплотную. Её тонкие, но сильные пальцы обхватили его голову, ладони прижались к вискам. Она повернула его лицо к свету, заглядывая в глаза с материнской, хищной проницательностью, которая всегда читала его как открытую книгу. — Что случилось? — её голос был тихим, но твёрдым, как сталь. — Ты выглядишь… побитым. Что-то случилось в школе? Юрий попытался улыбнуться. Получилась жалкая, кривая гримаса, больше похожая на гримасу боли. Он механически протянул ей корзину. — Всё в порядке. Меня… угостили. Вот, пирожные для тебя. И… — он порылся в кармане, доставая заветный листок, — сто баллов по математике. И… я поел в пекарне. Мне даже не пришлось тратить деньги. Он выдавил из себя этот отчёт, сухой и информативный, словно доклад подчинённого. Йор взяла корзину, её взгляд скользнул по аппетитному содержимому, но не задержался на нём. — Юрий… — Я ужасно устал, — впервые перебил он сестру, и в его голосе впервые зазвучала почти детская, беспомощная усталость. — пожалуйста, сестрица. Я… хочу спать. Йор если и удивилась, то не подала вида. Беспокойство в её глазах лишь усилилось, смешавшись с глубокой, немой тревогой. Она снова уставилась на брата, желание убивать возрастало. Если кто-то навредил её брату, она не станет размышлять или спрашивать разрешение у «Сада». Ей ужасно хотелось расспросить, выведать, обнять и не отпускать, пока он не выложит всё. Но её брат, сейчас выглядел до ужаса подавленным — не злым, не отстранённым, а именно подавленным. Это было настолько неестественно и ново, что все её инстинкты наемницы кричали, но материнская мудрость велела отступить. Она молча кивнула, сжимая ручку корзины так, что пальцы побелели. — Хорошо. Иди. Завтра поговорим. — произнесла она мягко, но в этой мягкости была несгибаемая воля. Разговор будет, не сегодня, но он будет. Она смотрела ему в спину, пока он, шаркая ногами, брел в свою комнату. Взгляд её был тяжёлым и полным вопросов. Юрий же, закрыв за собой дверь, совершил привычные вечерние ритуалы. Переоделся в чистое, но поношенное бельё. Аккуратно сложил школьную форму на стул — Йор терпеть не могла беспорядок. Умылся. И тут, глядя на своё отражение в потрескавшемся зеркале над умывальником, он замер. Вода капала с подбородка. На его лице не было ни злости, ни решимости, ни привычной сосредоточенной пустоты. Была только усталость и то самое неопределённое, мучительное чувство, которое он так и не смог назвать. Он резко отвернулся. Через минуту Брайар уже лежал на своей узкой койке, уткнувшись лицом в прохладную, грубую ткань подушки. Темнота комнаты не принесла успокоения. Перед глазами, против его воли, стояли зелёные глаза, полные извинений и какой-то жалкой надежды. — Ты хотя бы говоришь мне это в лицо… — звучал её голос. — С днём рождения, дорогая. — в ушах отдавалась фраза мистера Оберли. И запах — смесь жжёного сахара, горячего теста… Он сжал кулаки, вдавливаясь лицом в подушку глубже, как будто мог физически задавить этот навязчивый калейдоскоп образов. Но они не уходили. Они висели в темноте, тихие и настойчивые, нарушая стройный, чёрно-белый порядок его вселенной, где были только «Йор» и «Цель». Теперь в ней появилась трещина. Маленькая, смутная, пахнущая миндальным кремом и искренним стеснением. И он, всегда знавший ответы, не имел ни малейшего понятия, что с этой трещиной делать.

На следующий день. Старшая школа имени Фридриха Эберта.

Весь следующий день Юрий боролся с самим собой. Он чувствовал себя так, будто его мозг был погружён в густой, вязкий сироп. Мысли, обычно острые и быстрые, сейчас с трудом пробивались сквозь плотную пелену усталости и смутного, не отпускающего беспокойства. Ночь прошла в мучительном полусне, где обрывки вчерашних событий — улыбка Хлои, её потухший взгляд, тяжесть корзины в руках — смешивались в тревожный, бессмысленный калейдоскоп. Парень провалился в глубокий сон лишь под утро, когда за окном уже серела полоса рассвета, и проснулся разбитым, с ощущением свинцовой тяжести во всём теле. То ли его бледное, отрешённое лицо было красноречивее любых слов, то ли просто повезло, но мир в тот день словно решил не трогать его. Йор за завтраком лишь молча положила ему в тарелку двойную порцию вчерашних угощений и долгим, пронизывающим взглядом проводила до двери, но не задала ни одного вопроса. Учителя, обычно требовательные к его персоне, в этот раз словно не замечали, как он, упершись подбородком в ладонь, хлопает тяжелыми веками, а его красные глаза смотрят куда-то сквозь доску. Одноклассники, конечно, косились. Видеть сосредоточенного, неумолимого Брайара, клевавшего носом на уроке обществознания, было зрелищем из разряда фантастических. Шёпоток за спиной он уловил, но сил реагировать не было. И была тишина за спиной. Самая странная и непривычная часть этого дня. Хлоя Оберли будто испарилась. На уроках она сидела тише воды, ниже травы. Не было привычных тычков ботинком в ножку стула, нетерпеливого ёрзания на стуле за ним, шепота, предназначенного исключительно для его уха. Она не рисовала каракули пальцем на его пиджаке и не перекидывала через плечо записочки с дурацкими рисунками. На переменах девушка исчезала первой, выскальзывая из класса, словно тень, даже не обернувшись в его сторону. Эта её внезапная, абсолютная невидимость была настолько громкой, что звенела в ушах. Она давила сильнее, чем её самое назойливое внимание. Апатия и сонливость висели на Юрие тяжёлым плащом. Но привычка, выточенная годами, оказалась сильнее. Как автомат, после последнего звонка он поплёлся в библиотеку. Движения были замедленными, лишёнными обычной целеустремлённой энергии. Старая библиотекарша, Магда, подняла на него свои умные, похожие на изюминки глаза из-за очков, когда он молча протянул записку с названиями учебников. — Небось, до самого утра в учебниках копался? — проворчала она, шлёпая печатью на формуляре. — Молодое поколение — совсем себя не щадит. Огоньку-то в двадцать будет негде взять, коль сейчас все силы на ветер. Она выдала ему стопку книг по государственному праву и снова погрузилась в свою вязанную кофту, перестав обращать на него внимание. Её ворчание было частью фона, таким же привычным, как запах пыли. Юрий взял книги и поплёлся к своему столику. В самый дальний угол, за высокими стеллажами с архивными подшивками газет, куда редко кто заглядывал. Это место Брайар выбрал не просто так: оно было тихим, уединённым и, что немаловажно, с хорошим обзором на вход. Обычно сюда на последних уроках пробирались парочки, чтобы в тишине и полумраке пообниматься, но в послеурочное время здесь царила пустота. Он тысячу раз проверил это, прежде чем сделать этот уголок своей личной крепостью. Сегодня крепость дала трещину. Юрий расстегнул пиджак, разложил книги, открыл тетрадь на чистой странице, вставил между пальцами проверенную, надёжную ручку. Взгляд скользнул по строчкам мелкого шрифта: «Принципы верховенства закона в условиях биполярной системы международных отношений…». Он начал выписывать тезисы, стараясь сосредоточиться на знакомых, строгих формулировках. Ровные строчки поползли по бумаге, но буквы начали плясать перед глазами, сливаясь в серую рябь. Тяжесть век становилась невыносимой. Мозг, перегруженный бессонницей и эмоциональной бурей, которую он отказывался признавать, наконец, взбунтовался. Сначала он просто положил голову на свободную руку, решив дать глазам отдых на минуту. Потом его лоб коснулся прохладной поверхности стола. Мысли о законах, экзаменах, о заветной цели, ведущей к спасению Йор, медленно расплылись, уступив место тёплому, тёмному вакууму. Спустя двадцать минут после того, как парень сел, Юрий Брайар — воплощение дисциплины и воли, уснул. Глубоко и беспробудно. Его лицо, наконец расслабившись, потеряло привычную напряжённую складку между бровями. Пальцы разжались, и ручка беззвучно выкатилась на дерево стола, но её поймали у самого края. В тихом уголке библиотеки, среди пыльных фолиантов, было слышно лишь его ровное, тяжёлое дыхание и тихий вздох. Его крепость пала без единого выстрела, захваченная самым обычным и неожиданным противником — человеческой усталостью и смущённым смятением юной души. — Тебе не стоит так переживать о том что случилось Юрий, я не держу на тебя зла. — прошептала Хлоя, аккуратно вытаскивая из-под рук парня учебники и тетради. Она осторожно, чтобы не разбудить его, начала вытаскивать из-под его сложенных рук учебники и тетради. Её движения были удивительно ловкими и тихими. — Возможно, чего-то такого я и ожидала. — добавила она почти про себя, с горьковатой откровенностью. Сложив его вещи в портфель, она заметила, как он слегка вздрогнул от прохлады, исходящей от открытого окна. Не раздумывая, Хлоя сняла со стула его пиджак — неброский, серый, пахнущий дешевым мылом и свежим воздухом — и накинула его поверх согнутой спины, словно укрывая одеялом. Сделав шаг назад, она на мгновение задержалась. Пальцы, будто действуя сами по себе, потянулись к тёмным, непослушным волосам. Она легонько провела по ним, ощущая под подушечками неожиданную мягкость, и задержалась на самых кончиках у его шеки. Её собственное дыхание замерло. Она уже собиралась одёрнуть руку, сгорая от стыда за эту вольность, которую он никогда бы не позволил в сознании. Как Юрий во сне пошевелился. Его бровь дрогнула. И прежде чем Хлоя успела отпрянуть, его рука — худая, с длинными пальцами, но сейчас обладающая неожиданной силой — резко схватила её за запястье. Девушка подумала, что Брайар проснулся и тут же хотела извиниться. — Сестрица… — прошептал Юрий, и его голос был едва слышным, хриплым от сна, полным такой беззащитной, детской мольбы, что у Оберли ёкнуло сердце. — Не уходи. Я всё сделаю… я сделаю так, чтобы ты жила хорошо. Обещаю. Хлоя замерла, широко раскрыв глаза. Она инстинктивно рванулась вырвать руку, но его хватка была подобна стальным тискам. Она посмотрела на его лицо, прижатое к другой руке. Сейчас оно не было ни холодным, ни надменным. Оно было искажено сном, усталое, бледное, с тёмными полукругами под глазами. Юрий выглядел отвратительнее некуда — измотанным, потерянным и бесконечно уязвимым. Обычно Оберли садилась напротив, сохраняя хоть какую-то дистанцию. Как бы она его ни доставала, по-настоящему мешать занятиям желания у неё никогда не было. Но сейчас физическая реальность оказалась сильнее. Красноглазый слишком крепко сжимал её ладонь, так что отойти дальше чем на метр не представлялось возможным, не рискуя разбудить его грубым рывком. Хлоя вздохнула сдаваясь. Она отодвинула стул, стоявший рядом с его, и тихо опустилась на него, бок о бок со спящим одноклассником. Она отдала свою руку на «растерзание», позволив ему притянуть её к себе. Юрий бессознательно устроился поудобнее, прижав её запястье к своей щеке, как ребёнок прижимает любимую игрушку. Кожа его была горячей, а дыхание тёплым и ровным. Оберли покраснела так, что уши загорелись. — Это… это точно не я первая начала. — она отвела взгляд в противоположную сторону, на пыльные корешки книг, шепча в пустоту, будто оправдываясь перед невидимым судьёй. — Ты сам… Ну, в общем. Сидеть так было неловко, нелепо и странно… Шум библиотеки, тиканье старых часов где-то у входа — всё отступило на второй план. Оставалось только тепло его кожи на её руке, тяжёлая тишина и осознание абсурдности ситуации. Чтобы хоть как-то занять себя и не сойти с ума от смущения, Хлоя свободной рукой, осторожно потянулась к портфелю Юрия. Она достала оттуда чистый лист бумаги и чуть потрёпанную ручку. Пристроив лист на краю стола, она начала рисовать. Сначала просто линии, потом — привычные, успокаивающие закарючки: маленькие крендели, булочки с вишенкой, смешную собачью морду. Она рисовала медленно, стараясь не шевелить правой рукой, погружаясь в монотонный, медитативный ритм. Время в дальнем углу библиотеки текло иначе — густо, медленно, пропитанное теплом спящего дыхания и лёгким скрипом её пера по бумаге. Юрий медленно открыл глаза. Его выдернуло из глубин сна что-то вроде сдавленного чиха. Сознание возвращалось туго, как будто продираясь сквозь вату. Он автоматически, сквозь дрему, пробормотал: «Будь здорова», но из его пересохшего горла вышло лишь невнятное, хриплое мычание. — Прости! — тут же, почти в унисон, послышалось смущённое бормотание совсем рядом. — Тут, кажется, слишком много пыли… Дезориентированный Брайар заморгал, пытаясь сфокусировать взгляд. Он посмотрел прямо перед собой — туда, где обычно, напротив него, устраивалась Хлоя, чтобы болтать ногами и мешать. Но место было пусто, да и звук её голоса доносился почему-то не с того направления, откуда он ожидал. Слишком близко. Он сонно перевёл взгляд в право. И увидел одноклассницу, сидящую рядом, на соседнем стуле, вплотную к нему. Её зелёные глаза смотрели на него с искрящимся смешком, а свободной левой рукой она прикрывала рот. — Юрий, — прошептала она, и её голос дрожал от сдерживаемого веселья. — у тебя под глазами… ну, такие круги. Прямо как у панды. Мозг Брайара, на секунду завис, не в силах обработать этот массив противоречивой информации: пробуждение, непривычная близость, её смех, странное тепло на левой щеке. И его как будто ударило током. Никогда в жизни он не просыпался так резко. Он вскочил на ноги одним порывистым движением, от которого стул с грохотом отлетел и ударился о каменную стену. С его плеч соскользнул и упал к ногам чужой серый пиджак. — Ой-ой-ой, я её не чувствую! — вскрикнула Хлоя, тут же прижимая к груди свою освобождённую наконец правую руку. Она замахала ею в воздухе, гримасничая от боли и покалывания. — Ты слишком тяжёлый для такой худышки! Совсем отлежал, тиран! Юрий резко покраснел. По его шее и щекам разлился горячий, предательский румянец, которого он не испытывал, кажется, с самого детства. — Зачем… Зачем ты это сделала? — выпалил он, и в его голосе звучала не столько злость, сколько полная, абсолютная потерянность. Хлоя обиженно надула губы, но в её глазах всё ещё прыгали искорки смеха. — Вообще-то, это ты меня не отпускал! — парировала она, потирая запястье. — Принял за свою сестрицу, вцепился в меня как в плюшевого мишку. Я пыталась вырваться — так только сильнее схватил. Пришлось сидеть. Красноглазый тяжело задышал, ощущая, как в груди всё сжимается от чего-то ужасно неловкого, почти стыдного. Он запыхтел, роясь в голове в поисках подходящих, убийственно точных слов, но находил только пустоту и хаос. Оберли, наблюдая за его внутренней борьбой, вдруг выдохнула. Вся её игривость словно испарилась, сменившись на усталую прямоту. — Ладно. Давай просто… забудем. Я пришла как обычно — посидеть. Ты спал. Вот и всё. Не усложняй. Юрий закрыл глаза, пытаясь собрать в кулак рассыпавшиеся обломки самоконтроля. Он медленно выдохнул, будто выдыхая вместе с воздухом остатки сна и панику. Потом, не глядя на неё, наклонился, поднял стул и поставил его на место. Поднял с пола её пиджак, отряхнул от несуществующей пыли и молча протянул. Затем стал механически собирать учебники, не увидев своих тетрадей. Его движения были резкими, отрывистыми. Судя по густой, чернильной синеве за высокими окнами, время было уже позднее, чем обычно. — Эй, — тихо сказала Хлоя, странно смотря на него. — у тебя ещё час. До обычного времени, когда ты уходишь. — Сегодня уйду раньше. — буркнул он, щёлкая замком на портфеле. Оберли посмотрела на него — долгим, оценивающим взглядом, в котором не было ни насмешки, ни прежней навязчивости. Было просто понимание. — Если тебе… неудобно из-за меня, — произнесла она очень тихо, глядя куда-то мимо него. — то я могу уйти первая. Это предложение, полное неожиданной тактичности, задело его как-то иначе. Юрий не хотел признавать этого — признавать, что её присутствие его смущает, что её отсутствие весь день давило, что весь этот день был каким-то неправильным. Признать это значило бы запутаться ещё сильнее. Вместо ответа он с глухим стуком поставил портфель на стол, снова опустился на стул и зарыл лицо в ладони, крепко вцепившись пальцами в корни тёмных волос, будто пытаясь физически удержать в голове рушащуюся картину мира. В его жизни, выстроенной по четким, суровым лекалам — учёба, цель, Йор — происходил какой-то неконтролируемый, тихий бред. И хуже всего было то, что он больше не понимал, как это остановить. А может быть, и не хотел, и это пугало больше всего. Он сидел, закрыв глаза, слушая, как в тишине библиотеки Хлоя встает, не получив ответа, что бы уйти, давая ему это пространство для молчания, которое говорило громче любых её слов. — Стой. — прохрипел Юрий, и это слово повисло в тихом воздухе библиотеки, натянутое, как струна. Оберли замерла у стола, стоя спиной к нему. Может быть, это дало ему время собраться, а может — дало те несколько мгновений, чтобы перешагнуть через глухую, привычную стену своего молчания. Он поднял голову, его красные глаза были ясными, без намёка на сон или злость. — Прости меня. — сказал Брайар, и слово прозвучало чуждо и непривычно на его языке, но твёрдо. Хлоя дёрнулась, будто её толкнули. — За что? — прошептала она в ответ, развернувшись к нему, широко раскрыв глаза. — За вчерашнее. За… день рождения. И за… то, что раньше говорил. — Юрий поджал губы, подбирая слова, как подбирают осколки. — Я научился абстрагироваться. Ты никогда… не мешала по-настоящему. Девушка молчала, не зная, как реагировать на это. Она просто смотрела на него, ожидая. Брайар же перевёл дыхание, его взгляд упал на стол, на её рисунки на его листе. — И за сегодня. Прости. Я обвинил тебя без… без доказательств. Хотя не имел права и был виноват сам. Прежде чем он смог продолжить, Оберли подняла ладонь, останавливая его. Поджала губы, выдохнула, и её плечи опустились, будто с них сняли невидимый груз. — Слушай, Юрий… Я тебе уже сказала — не стоит так париться. Я не в обиде. Ты единственный, кто говорит всё в глаза. И это… мне в тебе нравится. Помимо остальных твоих милых качеств. Светловолосая покраснела, отвела взгляд и завела руки за спину, сжимая края рукавов так, что костяшки пальцев побелели. — Ты правда мне нравишься, Юрий. — её голос стал тише, но от этого только честнее. — Я не самый приятный человек. И не милая девочка, которую хочется задаривать цветами и нежностью. Мне лучше в волейбол поиграть, чем на свидание сходить. Да, я глупая и могу быть чересчур навязчивой. Но это я. И я не собираюсь меняться под кого-то. Брайар слушал, не перебивая. Ему было неприятно — не от её слов, а от той грубой, безжалостной честности, с которой она говорила о себе, словно выворачивала наизнанку. Он не считал её глупой. Надоедливой — да. Но не глупой. В её настойчивости была своя, странная сила. Хлоя подняла глаза. Она улыбалась, но это была печальная, взрослая улыбка. — Юрий, я никогда не обвиняла тебя в твоей резкости. И если бы ты когда-нибудь сказал мне «отвали» по-настоящему, я бы прекратила. — она сделала паузу, подбирая слова. — А сейчас я вижу, что вчерашняя моя выходка… стала причиной раздора в твоей душе. За это я ещё раз извиняюсь. А сейчас… прошу, перестань просить прощения. Я не зла на тебя. Она сделала маленький, неуверенный шаг вперёд. Её пальцы, лёгкие как пух, едва коснулись его ладони, сжатой в тугой, нервный кулак на столе. Хлоя смотрела прямо в его красные глаза, и в её зелёных стояли слёзы, но она не давала им скатиться. — И сейчас, у меня словно глаза открылись, я вижу как тебе плохо… Я понимаю, что, видимо, мои мечты останутся лишь мечтами. И, возможно… мне стоит отступить. Прости. И прощай, Юрий Брайар. Оберли приподнялась на носочки. Её движение было таким быстрым и неожиданным, что парень не успел даже отпрянуть. Губы, тёплые и чуть дрожащие, мягко прикоснулись к его щеке. Это был не поцелуй влюблённой — это было прощание. Потом она медленно отстранилась, пальцы отпрянули от его кулака. Хлоя сделала шаг назад, всё так же глядя ему в лицо, словно стараясь запомнить. Слёзы наконец переполнили её глаза и покатились по щекам, оставляя блестящие дорожки. Брайар интуитивно потянулся за теплом, этим делая девушке ещё больнее. А потом она развернулась и выбежала. Быстро, почти бесшумно, растворившись между стеллажами, оставив после себя лишь лёгкий запах жжёного сахара и тишину, которая обрушилась на Юрия с оглушительной, давящей тяжестью. Он остался один и совершенно ошеломлённый. Щека, где коснулись женские губы, горела, как от ожога. В ушах звенели её последние слова. Его кулаки медленно разжались. Внутри, в той самой душе, о раздоре в которой она говорила, бушевал не шторм, а полная, леденящая тишина. Пустота, в которой эхом отдавалось только это слово. И осознание, странное и неоспоримое: что-то только что закончилось. Что-то, чего он даже не успел понять, пока оно было рядом. И теперь это «что-то» ушло, захлопнув дверь, которую он сам так и не решился открыть. Хлоя сдержала слово. С того дня она больше не подходила к Юрию. Ни разу. Она даже поменялась местами с каким-то тихим парнем с задней парты, чтобы больше не сидеть за спиной у Брайара. Их миры, едва соприкоснувшиеся в пыльном углу библиотеки и в пахнущей сахаром пекарне, снова разъехались по параллельным орбитам. На этот раз — окончательно. Юрий, после первых дней странной, непривычной тишины вокруг себя, сделал то, что умел лучше всего: погрузился с головой в учёбу. Мысли о зелёных глазах, о сказанных и несказанных словах, о прикосновении к щеке он аккуратно, методично упаковал в дальний угол сознания, пометил как «несущественную переменную» и отложил в сторону. Переменная «Хлоя Оберли» была исключена из уравнения его жизни за ненадобностью. Два года упорного труда превратились в аттестат с отличием и путёвку в престижный государственный университет. Ещё три года — в диплом и мундир скромного чиновника министерства иностранных дел. А потом пришли они — люди в строгих костюмах, с проницательными взглядами. Они увидели в нём то, что искали: холодный, незамутнённый патриотизм, блестящий аналитический ум, полное отсутствие личных привязанностей, которые могли бы стать слабостью. Вербовка в Службу государственной безопасности прошла гладко. Это был логичный финал его пути. В новой реальности, среди шифров, допросов, слежки и государственных тайн, не было места воспоминаниям о школьной библиотеке. Там не было места запаху жжёного сахара, дурацким рисункам на полях тетрадей или ощущению чужой тёплой ладони под щекой. Всё это стёрлось, как карандашный набросок с грифельной доски. Он не нёс этот груз с собой. Это было бы нерационально, бесполезно и опасно. Юрий Брайар забыл. Не потому что хотел, а потому что так было нужно. Потому что память о какой-то надоедливой однокласснице не помогала защищать страну, где жила его сестра. И потому что та девочка, которая когда-то мечтала о нём, навсегда осталась в том далёком, бедном районе, за дверью с кованым кренделем, где пахло хлебом и наивными надеждами. Она стала просто ещё одной деталью прошлого, которую он, не моргнув глазом, принёс в жертву своему будущему и будущему Йор. И ни один шрам на его душе не напоминал о том, что когда-то там могло быть что-то иное.