Призрак Хлои Оберли

1965 год. Штаб СГБ, кабинет Юрия Брайара.

Это время, проведённое в тайной полиции превратило Юрия Брайара в идеальный инструмент государственной безопасности. Его красные глаза, лишённые былой юношеской одержимости, теперь отражали лишь холодный, отполированный до блеска расчёт. Он больше не был щуплым подростком. Мускулатура, наращенная изнурительными тренировками, не чётко, но угадывалась под безупречно сидящей формой СГБ. Но и тени былой, пусть и искажённой, увлечённости в его лице не осталось. Оно было маской профессиональной невозмутимости, за которой скрывалась глубокая, методичная усталость. Кабинет в штаб-квартире СГБ был аскетичным: стальной стол, два стула, шкаф для документов с грифом «Совершенно секретно», портрет лидера на стене. Воздух пахнет дезинфекцией, бумагой и стальным стрессом. Именно здесь, в третью бессонную ночь за эту неделю, младший лейтенант Брайар в сотый раз просматривал папку с грифом «Призрак» — сводку по делу, которое грозилось стать его первым громким провалом. Объект, что мог привести Останию к поимке человека, что был известен лишь по оперативному прозвищу — «Сумрак». Лучший шпион враждебного государства Весталис, о котором сотрясали воздух высшие чины. Все нити, все разоблачённые сети агентов, так или иначе, вели к этой фигуре. А этот «Призрак» в свою очередь приведет СГБ к «Сумраку». Если не перебьет штаб быстрее. Юрий в очередной раз пробегался глазами по выдержкам из протоколов допросов, его пальцы нервно постукивали по столешнице. Противоречия сводили с ума. Из показаний перебежчика-кодировщика: «…мужчина, лет сорока пяти, с сединой у висков, говорит тихо, с акцентом выходца с юга…» Из признаний завербованного офицера связи: «…женщина, не старше тридцати, строгая, с пронзительным взглядом, движения быстрые, точные…» Из показаний пойманного курьера: «…старик, весь в морщинах, но глаза… глаза молодые и весёлые…» Из детского лепета дочери одного из предателей (косвенное свидетельство): «…тетя была весёлой, играла со мной в мяч…» Не просто нестыковки. Это была система тотальной мистификации. «Призрак» был кем угодно. Или, что казалось Юрию всё более вероятным, никем. Мифом, специально созданным для дезориентации, чтобы СГБ гонялась за тенями, тратя ресурсы и теряя рассудок и людей.

А может это и был «Сумрак», что водил их за нос?

Третий месяц тупика. Каждая выдвинутая им версия разбивалась о новые, абсурдные показания и убийство нового СГБ-шника. Его начальство начинало поглядывать на него с тем же холодным аналитическим взглядом, которым он сам окидывал дела умерших агентов. Мысль о том, что его звёздная карьера может дать трещину из-за этого призрака, вызывала не злость, а глухое, тошнотворное бессилие. Но профессиональный тупик был лишь половиной ада. Вторая, более личная и оттого более болезненная, сидела у него в горле комом с того дня, когда он узнал правду. Его сестра. Его свет, его причина существования. Йор скрыла от него, что почти год замужем. Целый год! И когда этот факт всплыл, она представила ему того… того человека. Лойд Форджер. Ничем не примечательный, улыбчивый психиатр из муниципальной клиники. Слишком обычный. Слишком… правильный. И эта девочка, Аня — неловкая, большеглазая приёмная дочь, которая смотрела на Юрия как на опасную диковинку. Каждая клетка его тела отвергала эту картину. Его Йор, его воительница, его единственная семья — и вдруг этот чужак, втершийся в их доверие, нарушивший священную границу их мира. Подозрения клокотали в нём, не имея выхода. Проверка Лойда дала чистейшие результаты: образцовый гражданин, скучная биография, никаких намёков на двойную жизнь. Но Юрий не верил. Не мог поверить. Эта семья казалась ему бутафорской, картонной декорацией, за которой скрывалась… что? Он не знал. И это неведение сводило с ума больше, чем дело о «Сумраке» или «Призраке». И вот он сидел, зажатый между двумя пропастями. Перед ним — папка с призраком, который смеялся над его компетентностью. За спиной — призрак счастливой семейной жизни сестры, в которой ему не было места и которая отдавала ложью. Опустошение было тотальным. Это была не усталость, а выгорание души. Механизм работал на холостом ходу, выдавая решения, строя логические цепочки, но внутри была лишь тяжёлая, гулкая пустота и странное, давно забытое ощущение. Будто он снова стоит в библиотеке, слушая тихие шаги, удаляющиеся между стеллажами, и не знает, что сказать. Брайар откинулся на стуле, закрыл глаза, пытаясь выдавить из мозга хоть крупицу ясности. По стене поползли тени от уличного фонаря. Где-то в этом городе, среди миллионов лиц, прятался «Сумрак», где-то в подворотнях «Призрак» проворачивал свои дела. И где-то в другом его конце, в уютной, чуждой ему теперь квартире, жила его сестра с мужем, который был слишком идеален, чтобы быть правдой. А он, двадцатилетней Юрий Брайар, младший лейтенант СГБ, заложник своей преданности и своих подозрений, сидел посередине, понимая, что не контролирует ни одну из этих реальностей. Только холод стали под пальцами и тиканье часов, отсчитывающих время до следующего провала. Лучше бы он сам попал под раздачу пуль в лоб. Когда стрелка часов на стене кабинета, пробившись сквозь дымку усталости, наконец-то достучалась до сознания Юрия, было уже далеко за полночь. Половина первого. Бесполезное сидение над папками превращалось в самонаказание. Механизм, даже идеальный, требовал перезарядки. Собрав в портфель несколько новых, бесплодных заметок по делу «Призрака» — безумные теории, рождённые от отчаяния, — он погасил свет и вышел в пустынный, освещённый лишь аварийными лампами коридор штаба. Метро уже не работало, пришлось вызывать такси. Сидя на заднем сиденье, прижавшись лбом к холодному стеклу, Брайар снова и снова прокручивал в голове обрывки показаний. Мужчина, женщина, старик, весёлая тётя… Что, если это не дезинформация? Что, если человек несколько? Если под кличкой скрывается организация? Его мозг, перегретый от бессонных часов, выдавал уже не логические цепочки, а сюрреалистичные образы: лицо, которое плавилось и менялось, как воск. Он с силой протёр глаза, пытаясь стереть это наваждение. Служебная квартира, выделенная СГБ, была его крепостью. Небольшая, аскетичная, безличная, как номер в гостинице. Никто не знал адреса. Никто. Даже Йор — он говорил ей, что живёт в общежитии при министерстве, и она, со своей вечной занятостью, не расспрашивала. Это было его единственное пространство, где он мог перестать быть лейтенантом Брайаром, хотя и не знал, кем же ему быть вместо этого. Щёлкнул замок. Он вошёл в темноту прихожей, автоматически скинул туфли, прислонился лбом к прохладной поверхности стены, пытаясь погасить внутренний жар. Запах. Слабый, едва уловимый, вплетённый в стандартные ароматы дезинфекции и пыли. Что-то сладкое, мучное, сдобное… ужасно, до тошноты знакомое. Память, тот самый архив, который он запечатал наглухо, дрогнула. Но сознание, заточенное под опасность, сработало быстрее. В квартире чужой. Зрачки сузились. Юрий мгновенно выпрямился. Вся усталость как рукой сняло, сменившись леденящим, чистым адреналином. Рука сама потянулась к холодной рукояти пистолета «Вепрь», надежно скрытого под пиджаком у пояса. Дыхание стало бесшумным. Он превратился в тень. «Вор? Невозможно. Система безопасности. Мастер-ключ только у начальства и у меня. Убийца? Наёмник? Но зачем такие сложности?» Брайар бесшумно двинулся вглубь квартиры, скользя спиной по стене. Взгляд сканировал знакомые очертания: узкий коридор, дверь в кухню слева, ванная справа, в конце — спальня. Внутренний радар, отточенный годами, забил тревогу. Он точно помнил: уходя утром, он плотно прикрыл дверь в спальню. Сейчас она была приоткрыта. На пару сантиметров. Чёрная щель на фоне белой стены выглядела как зияющая рана. Сердце застучало ровно и гулко. Юрий прижался к стене рядом с косяком, пистолет в вытянутой руке навел на проем. Левой рукой он резко, но плавно толкнул дверь внутрь, сразу отпрыгивая назад, ожидая выстрела, удара, любого движения. Неужели призрак пришел за ним? И тогда, в открывшееся пространство, хлынул тот самый запах. Не слабый шлейф, а концентрированная, почти осязаемая волна. Запах свежего хлеба, ванили, жжёного сахара и чего-то ещё… крови? Это был запах из другого мира. Из другого времени. Он ударил в нос, в мозг, в солнечное сплетение с такой силой, что колени Юрия на секунду предательски подкосились. Парень едва удержался, уперевшись спиной в стену, и почувствовал, как по спине пробежала ледяная дрожь. Не от страха. От абсурда. От полного, сокрушительного краха всех логических построений. — Что за хрень? — прошептал красноглазый, стараясь успокоится. Юрий убрал пистолет, засунув его обратно в кобуру движением, полным странной обречённости. Если он прав в своих догадках, то нападения ждать не стоит. Тут происходило что-то иное. Что-то невозможное. И это ни хрена не призрак… Медленно, как во сне, Брайар переступил порог. Лунный свет, пробивавшийся сквозь щель в неплотно задернутых шторах, выхватывал из тьмы знакомые контуры его спальни: шкаф, стол, стул. И кровать. На его кровати, под его строгим серым одеялом, на его подушке, уткнувшись носом в ткань, спала девушка. Она была закутана в его большую, тёмную толстовку, которую он надевал только дома. Рукава были засучены, но её пальцы всё равно выглядывали из них лишь кончиками. Светлые, теперь не заплетённые в косички, а рассыпавшиеся по подушке обрезанные по уши волосы, создавали вокруг её головы сияющий, нереальный ореол. Лицо было наполовину скрыто, но силуэт щеки, кончик носа, знакомый изгиб брови… Юрий перестал дышать. Воздух застрял где-то в груди, превратившись в тяжёлый, болезненный ком. Он не видел её, сколько, три года? Парень забыл и не общался с ней лет пять. Брайар сознательно стёр, выжег калёным железом этот файл из своей памяти как ненужный, отвлекающий, опасный. И теперь воспоминания нахлынули не постепенно, а обрушились на него всей своей массой, сокрушительной лавиной. А перед глазами застыли зелёные глаза, полные слёз и слова прощания. Хлоя Оберли. Она лежала в его кровати и спала с безмятежностью ребёнка. Юрий отшатнулся к стене, прижимая руку к сердцу. Если видение не пройдет, СГБ-шника хватит удар. Разум, уже бившийся в истерике, попытался запустить холодный анализ. «Как? Адрес засекречен. Уровень доступа «Альфа». Как она нашла? Зачем? Случайность? Невозможно. Она пришла намеренно. Почему? Ей угрожает опасность? У неё информация? Она в беде? Или… она просто пришла ко мне?» И вот эта последняя мысль, тёплая и абсурдная, как удар током прошла по его нервам. Юрий хотел, чтобы это была правда. Чтобы она, спустя все эти годы, просто пришла к нему. Это желание вспыхнуло и умерло в долю секунды, задавленное грузом лет, броней цинизма и ледяным страхом перед этой уязвимостью. Нет. Он выкинул эти мысли на помойку, куда они и принадлежали. Она сама ушла тогда. Хлоя сама всё оборвала. Сейчас, по всем правилам оперативной работы, Брайар должен был её разбудить, допросить, выяснить мотивы, возможные связи, угрозы. Прижать к стенке и не отпускать, пока не получит ответы. Но его рука не поднималась. Он стоял, как истукан, в луже лунного света, наблюдая за ровным подъёмом и опусканием её плеча под толстой тканью его толстовки. В ней была какая-то жуткая, вселенская нелепость. В конце концов, Юрий развернулся и выбежал вышел из комнаты, осторожно прикрыв дверь. Он прошёл на кухню, включил свет — жёсткий, безжалостный свет люминесцентной лампы. Механическими движениями поставил чайник на плиту, насыпал в чашку пакетированный чай «Балтийский». Руки делали своё дело, пока мозг, объятый хаосом, пытался перезагрузиться. — Позже, — сухо пообещал он себе, глядя на запотевающее окно, в котором отражалось его собственное бледное, измождённое лицо. — подумаю обо всём этом позже. Сейчас… сейчас нужно чаю. Но тишина в квартире была теперь иной. Она была наполнена ровным, чужим дыханием, доносящимся из-за прикрытой двери, и сладким, неистребимым запахом прошлого, которое вдруг материализовалось в самом сердце его настоящего. И Юрий Брайар, младший лейтенант СГБ, сжимал кружку с кипятком так сильно, что пальцы побелели, пытаясь согреться об её жар, потому что внутри него вдруг стало очень, очень холодно. Отпив глоток обжигающего чая, Юрий резко отдернул голову, почувствовав, как кипяток опаляет язык и слизистую. Кружка с глухим стуком опустилась на стол, чай расплескался по поверхности. Он зашипел от боли, отвлечённый на миг этим бытовым неудобством. И в этот миг его сознание, наконец, просеяло хаос ощущений и выдало тот самый, заглушённый паникой и шоком сигнал, который он пропустил. Кровь. Среди сладковатого, пряного шлейфа выпечки, который теперь казался зловещим, витал тонкий, но цепкий, знакомый до тошноты запах железа и меди. Запах свежей крови. Ледяная волна прокатилась по его спине, сменив мгновенную панику на слепой, животный ужас. Брайар то подумал, что этот запах въелся в его нос, но сейчас он отчетливо улавливал металлический запах. Все мысли о границах, о прошлом, о правильности — всё смелось. Мозг выдал единственную, огненными буквами выжженную оценку ситуации: Хлоя ранена. Парень вскочил так, что стул с грохотом опрокинулся назад, и рванул в спальню. Разум кричал о ловушке, о возможном нападении, но тело уже не слушало. Ноги сами понесли его через коридор. Юрий ворвался в комнату, и в следующий момент, забыв все нормы приличия, дистанцию и осторожность, взобрался на кровать, едва ли не прыжком. Его пальцы, обычно такие точные и контролируемые, теперь лихорадочно рылись в складках одеяла, пытаясь развернуть девушку из её кокона. — Оберли! — его голос прозвучал хрипло и непривычно громко в тишине комнаты. — Очнись Оберли! Хлоя слабо простонала, её лицо исказила гримаса боли, но сознание не вернулось. Веки лишь задрожали, не открываясь. Эта беспомощность, эта тишина в ответ на его оклик довела панику до точки кипения. Юрий не думал, почему это так важно. Почему его трясёт сейчас. Внутренний голос, твердивший о карьере, безопасности и логике, был сметён единым, всепоглощающим порывом. Сильным, резким движением он стянул с неё одеяло. И тогда его накрыло. Запах крови ударил в полную силу — тёплый, тяжёлый, металлический. Он висел в воздухе, смешиваясь со сладкой ванилью в какую-то кощунственную, невыносимую смесь. Брайар замер, его взгляд упал на его же тёмную толстовку на ней. В лунном свете на ткани у её бока проступало большое, мокрое, тёмное пятно. Оно было почти чёрным. Дыхание перехватило. Руки, будто движимые чужой волей, потянулись и задрали край толстовки. Первое, что он увидел — не рану. Юрий увидел кожу живота, испещрённую шрамами. Не свежими, а старыми, белесыми, причудливыми линиями, рассказывающими какую-то безмолвную, страшную историю, о которой он ничего не знал. Это откровение на секунду ошеломило его. Но лишь на секунду. — Соберись, не это сейчас важно. — прошипел сам себе красноглазый, ударяя себя по щеке. И взгляд нашел главное. Её левый бок был туго перетянут стерильными белыми бинтами. И эти бинты, особенно в нижней части, были пропитаны алым. Кровь сочилась, проступая наружу. А когда Юрий, остолбенев, отодвинулся, он увидел и другое: тёмное, влажное пятно на его собственном матрасе под её спиной. Хлоя лежала в луже собственной крови. — Чёрт… Чёрт возьми! — вырвалось у него хриплое, ругательство, полное такой беспомощной ярости, что его собственный голос показался ему чужим. Брайар снова наклонился, теперь уже хватая её за плечи, легко встряхивая. — Хлоя! Проснись! Оберли, слышишь меня?! — он похлопал её по щекам, сначала осторожно, потом сильнее, оставляя на бледной коже красные отпечатки своих пальцев. — Очнись! Нужно… нужно остановить кровь. Ты должна проснуться, Хлоя! Её веки дрогнули. Зелёные глаза, туманные и невидящие, на миг приоткрылись, скользнули по его лицу, не фокусируясь. В них не было ни узнавания, ни страха. Только пугающая, бездонная пустота и боль. Губы шевельнулись, но не издали звука. И сознание снова выскользнуло, как вода сквозь пальцы. Оберли обмякла в его руках, безвольная и хрупкая. Юрий отпрянул, сердце колотилось так, что, казалось, вырвется из груди. Его взгляд упал на бинты. И тут деталь, упущенная в первом шоке, врезалась в сознание с чёткостью пули. Он знал эти бинты. Не конкретную упаковку, а структуру самого материала. Стерильные, в голубой бумажной обёртке, с особым плетением нити. Их выдали ему три недели назад в медпункте СГБ после незначительного ранения в ногу во время задержания одной крысы. Брайар использовал пару, а оставшийся рулон забросил в аптечку в ванной. Эти бинты не купить в аптеке. Они были частью спец снабжения. Она сама… Мысли неслись вихрем, но сейчас они были неважны. Важна была лишь хлюпающая, алая тряпка на её боку и быстро бледнеющее лицо. Юрий, чьей работой было вычислять, анализировать и устранять угрозы, в этот момент полностью отбросил свой статус. Остался только голый, первобытный импульс: спасти старую знакомую. Он соскочил с кровати и побежал в ванную, снося всё на своём пути, чтобы найти аптечку, ножницы, всё что угодно, чтобы остановить это ужасное, медленное истечение жизни, которое происходило у него на глазах. Прошлое, обиды, вопросы — всё это могло подождать. Прямо сейчас на его кровати умирала девушка. И он, каким-то непостижимым образом, чувствовал себя виноватым в каждой капле этой крови. Логичнее, конечно, было бы позвонить в скорую. Или, что ещё эффективнее, набрать внутренний номер СГБ — дежурная медицинская бригада приехала бы быстрее любой городской службы, и вопросов бы не задавала. Но его пальцы даже не потянулись к телефону. Хлоя не пошла в больницу. Не пошла в полицию. Она, истекая кровью, нашла путь сюда, в его корпоративную берлогу, адрес которой засекречен на уровне «Альфа». И теперь, глядя на её лицо, Юрий был абсолютно уверен: она знала. Знала, кто он и где он. Вопрос «как» висел в воздухе, тяжёлый и угрожающий, но он мог подождать. Сначала нужно было, чтобы она вообще дожила до вопросов. Брайар рванул в ванную, с силой распахнув дверцу шкафчика. Аптечка СГБ — маленькая, чёрная, с жёлтым крестом — упала ему в руки. Он высыпал содержимое в раковину: остатки того самого рулона стерильных бинтов, она рылась в его вещах, упаковку хирургических нитей с атравматичной иглой, пузырёк мощного антисептика «Дезизол», который выжигал всё живое, упаковку ампул с морфином, его он пока отложил в сторону. Всё остальное парень сгрёб в охапку и помчался обратно, по пути локтем щёлкнув выключатель. Жёсткий свет люстры обрушился на комнату, выхватывая все детали с жестокой чёткостью. Бледность Хлои стала трупной. Пятно крови на матрасе — огромным и пугающе тёмным. Красноглазый снова взобрался на кровать, уже не обращая внимания на то, что пачкается в крови. Скидывая с неё толстовку, он намеренно фокусировал взгляд только на перевязанном боку. Ни сантиметра выше. Он не видел ни её шрамов, ни формы её тела под бюстгальтером, ни выбившихся светлых волос. Видел только цель: окровавленную повязку. Его пальцы, сейчас удивительно твёрдые и точные, несмотря на внутреннюю дрожь, принялись развязывать узлы. — Идиотка, — прошипел Юрий сквозь зубы, и это обращение, полное бессильной злости, было направлено скорее в пустоту, на несправедливость вселенной, чем на неё. — Кто так зашивает? А перевязывать раны тебя кто учил? Наконец, бинты поддались. Под ними открылась рана — неглубокая, но длинная, рваная, будто от удара чем-то острым, но не идеально заточенным. Края были грубо стянуты несколькими стежками чёрной нитки, бытовой нитки, которая впилась в воспалённую плоть. Швы были кривыми, торопливыми, и из-под них сочилась алая сукровица. Именно они и не давали ране закрыться, продолжая травмировать ткани. Брайар схватил хирургические ножницы из набора. Лезвия блеснули под светом. Аккуратно, с сосредоточенностью сапёра, он начал срезать эти пародийные нити. Каждое движение было отточенным — курс первой помощи и полевой хирургии в СГБ был одним из самых интенсивных. Когда последняя нить отпала, рана слегка разошлась, и кровь хлынула с новой силой. Юрий не дрогнул. Он схватил «Дезизол» и, не жалея, вылил почти весь пузырёк в зияющую плоть. Даже в бессознательном состоянии тело Хлои дёрнулось от жгучей боли, и на её лбу выступила испарина. Парень промокнул излишки стерильной салфеткой, уже видя рану чистой, но открытой. Взяв иглодержатель, вдел в него кривую хирургическую иглу с тончайшей рассасывающейся нитью. Вдох. Выдох. Первый укол иглы в живую плоть. Прошивание краёв. Узел. Чётко, быстро, методично. Брайар работал в полной тишине, нарушаемой только его собственным тяжёлым дыханием и едва уловимым хрипом из горла Хлои. Игла входила и выходила, нить затягивалась, стягивая края раны в ровную, аккуратную линию. Кровотечение постепенно стихало, превращаясь в слабую сукровицу. Когда последний узел был завязан и обрезан, он истратил почти всю нить из набора. На лбу у него самого выступил холодный пот. Юрий наложил свежий слой антисептика и плотно, но не туго, забинтовал бок, фиксируя повязку пластырем. Только тогда он позволил себе откинуться назад, прислонившись спиной к стене у изголовья кровати. Закрыл глаза, чувствовав, как адреналин отступает, оставляя после себя свинцовую усталость и полное недоумение. «Когда, чёрт возьми, я свернул не туда?» — пронеслось в голове. Его жизнь, выстроенная по лекалам долга и контроля, теперь казалась абсурдным фарсом: в одной реальности он охотится за неуловимым «Призраком», да «Сумраком», в другой — перешивает рану своей школьной назойливой поклоннице в своей секретной квартире. Он с силой помотал головой, пытаясь привести мысли в порядок. Вздохнув, парень поднялся и начал собирать окровавленные бинты, салфетки, упаковки. Всё это нужно было утилизировать особым образом, никаких следов. Именно в этот момент, сквозь шум в ушах, он различил тихий, хриплый стон. Юрий замер, затем резко вскинул голову. Зелёные глаза Хлои были приоткрыты. Всего на щелочку, мутные, невидящие. Но открыты. — Б-оль-но… — на её лице застыла гримаса боли, лоб был наморщен. — Гадство! — выругался он себе под нос и, бросив мусор в пластиковый пакет, рванул на кухню. Вернулся со стаканом воды и той самой упаковкой обезболивающего, быстродействующий анальгетик в таблетках. — Конечно больно идиотка. Брайар заметил, что её взгляд стал чуть осознаннее. Он поставил стакан на тумбочку, швырнул туда же таблетки и придвинулся к кровати. — Оберли. Слушай меня. — его голос звучал резко, по-деловому, но в нём слышалась трещина от нетерпения и остатками паники. — Что случилось? Ты понимаешь, где ты? Хлоя медленно, с огромным усилием, выдохнула. Её взгляд поплыл по комнате, на секунду зацепился за его лицо. И тогда, в уголках её бледных, потрескавшихся губ, дрогнуло что-то. Слабая, призрачная, но совершенно узнаваемая улыбка. — Ю-рий… — её голос был едва слышным шелестом, хриплым от недавнего забытья. — При-вет. Про-сти… за бес-поря-док. Брайар нахмурился, изучая её лицо. Она бредит? Или это та самая, старая Хлоя, пытающаяся шутить на краю пропасти? Но в её глазах, помутнённых болью, он не увидел намёка на бред. Только усталую, болезненную ясность и ту самую, дурацкую, неистребимую боль. Что-то, что заставляло его сердце сжиматься незнакомым, тревожным образом. Вопросы роем поднимались в его горле, но первый и самый главный уже висел в воздухе между ними, тяжёлый и невысказанный: «Что с тобой случилось, Хлоя? И почему твой путь привёл тебя снова ко мне?» Оберли простонала, попытавшись приподняться на локтях. Слабая, шутливая улыбка тронула её губы. — Ладно, ладно… я потом… оплачу химчистку за всё… — прошептала она, но её голос сорвался на хрип. Юрий не стал церемониться. Он несильно, но чётко пнул её в плечо, заставляя снова лечь. — Не двигайся, — его голос был низким и резким, как удар хлыста. — если порвёшь мои швы, я пришью тебя к матрасу. И это не метафора. Он нахмурился, оценивая свою работу — повязка пока оставалась сухой и чистой. Хлоя вскинула ладони в жесте капитуляции и опустилась на подушку, но это движение спровоцировало новый приступ — она закашлялась, судорожно вздрагивая всем телом, и гримаса боли исказила её лицо. Брайар тут же развернулся, схватил со столика стакан и таблетку. Но, протянув их, замер. Её руки безвольно лежали на одеяле, пальцы слабо дрожали. Она физически не могла удержать стакан, не расплескав воду по всей постели, а может, и не смогла бы даже поднести его ко рту. Мысль кормить её с ложки показалась ему нелепой и невыносимо интимной. Но альтернативы не было. Он молча поставил стакан обратно, его лицо оставалось каменным, но в глазах промелькнула тень раздражения, направленного скорее на ситуацию, чем на неё. Наклонившись, парень одной рукой аккуратно, но твёрдо приподнял её голову и плечи, подсунув под них свою ладонь. Другой рукой он поднёс таблетку к её губам. — Растворимое обезболивающее. Глотай. — скомандовал Брайар коротко, без эмоций. Хлоя послушно открыла рот, её губы слегка коснулись его пальцев. Он резко отдернул руку, будто обжёгшись. Затем взял стакан и так же аккуратно, контролируя каждый миллиметр, поднёс его к её губам, слегка наклонив. — Пей. Маленькими глотками. Она сделала несколько жадных глотков, вода стекала по её подбородку, и он автоматически промокнул её краем простыни, ещё не задумываясь о том, как это выглядит. После этого красноглазый так же методично уложил Оберли обратно на подушки, поправив их под головой и спиной для лучшей поддержки. Вставая, он бросил взгляд на окровавленные простыни и её одежду, которой не было. — Тебя нужно переодеть. И поменять постельное, — заявил лейтенант тоном, не оставляющим пространства для дискуссии. — лежать в мокром — верный путь к воспалению и лихорадке. Хлоя слабо усмехнулась и скользнула взглядом по себе. Она была только в грязных, забрызганных бурыми пятнами штанах и простом бежевом бюстгальтере. Осознание этого заставило её слегка сощуриться. Собрав остатки сил и своего старого дерзкого духа, она попыталась изобразить на лице что-то отдалённо напоминающее соблазнительную улыбку. Получилось болезненно и немного жалко. — А что так? — прошептала она, играя бровями. — Я тебя… смущаю? Или, может, слишком уж… нравлюсь? Юрий сглотнул, но это не был смущённый или взволнованный жест. Скорее, тактическая пауза, чтобы обрести терпение. Он сложил руки на груди, высоко подняв одну бровь. Его взгляд, холодный и оценивающий, скользнул по ней с ног до головы, не как мужчины, смотрящего на женщину, а как медика, осматривающего пациента. Или следователя, изучающего вещественное доказательство. — Ты находишься в состоянии, близком к шоку, с потерей крови и свежей операционной раной, — отчеканил Брайар, и каждый звук был ледяным и точным. — моя приоритетная задача — не «пялиться», а не дать тебе заработать сепсис и умереть от переохлаждения на моих простынях. Это создаст ненужные бюрократические проблемы. Хлоя закатила глаза, но её напускная бравада на мгновение спала. Когда девушка поняла, что парень не дурак, все же работает на СГБ, а она пробралась в тайную квартиру. Она кивнула, и в этом кивке была усталая покорность. — Ладно, ладно, командир… Лежать в этом холодном мокром и правда… мне не в кайф. — призналась Оберли, и её голос наконец-то потерял все следы кокетства, став просто усталым и немного серьезным. Юрий, не сказав больше ни слова, развернулся и направился к шкафу. Он достал чистый комплект постельного белья — стандартный, серый, казённый. Потом порылся в своих вещах и вытащил старую, мягкую футболку из хлопка, которая была ему явно велика. Она будет свободной и не станет давить на рану. Его движения были экономичными и быстрыми. Предстояла сложная логистическая задача: сменить постель и одежду на практически неподвижном пациенте, не причинив ему вреда и не нарушив швов. И всё это — в пространстве, пропитанном запахом крови, лекарств и призраками прошлого, которое решительно отказывалось оставаться в прошлом. Переодеть Хлою не составило особого труда, и это само по себе было тревожным знаком. Та Хлоя Оберли, которую он помнил, ни за что не позволила бы манипулировать собой так покорно. Она бы ёрзала, шутила, краснела или огрызалась — делала что угодно, лишь бы сохранить иллюзию контроля. Теперь же она лишь зажмурилась, когда он, избегая любых лишних взглядов, быстрыми, эффективными движениями снял испачканные штаны и натянул на неё свою старую, мягкую футболку. Материал поглотил её, сделав похожей на потерявшегося подростка. Девушка лишь тихо ахнула, когда ткань коснулась раны, и всё. А вот сменить постельное бельё оказалось задачей со звёздочкой, достойной учебника по логистике в полевых условиях. Сначала нужно было поднять её. Юрий без труда взял её на руки — она была до нелепости, до пугающе лёгкой. Кости, обтянутые кожей. Его профессиональное сознание тут же зафиксировало признаки хронического недоедания, стресса. Чей-то отец-пекарь, казалось бы, должен был этого не допустить. — Ты что не ешь? — не сдержавшись, пробормотал себе под нос Брайар, скорее констатируя факт, чем обращаясь к ней. — Как твой отец… как он мог это допустить? Хлоя в его руках не просто замолчала — она словно сжалась, стала ещё меньше, ещё беззащитнее. Её лицо, и без того бледное, закрыла тень такой глубокой, личной боли, что было ясно — это не физическая рана. Юрий немедленно замолчал, засекая реакцию, хотя был удивлен. Тема отца теперь была помечена в его сознании красным флажком: «закрыто, требует уточнения деталей». Он аккуратно перенёс её на узкий, жёсткий диван в гостиной, уложил на бок, чтобы не давить на повреждённый бок. — Оцениваю твои услуги переносчика на твёрдую четвёрку, — прошептала Оберли ему в спину, пытаясь вернуть себе крупицу старой дерзости. — минус за отсутствие улыбки и предупреждения о турбулентности. Красноглазый сделал вид, что оглох, и вернулся в спальню. Первым делом распахнул окно настежь. Ночной холодный воздух ворвался в комнату, смешиваясь с тяжёлыми запахами крови, антисептика и страха. Нужно было выветрить это. Затем Брайар принялся за кровать. Грязное бельё он сдёрнул одним резким движением. Простынь, наволочки, пододеяльник — всё было безнадёжно испорчено, пропитано бурыми, чёрными, алыми пятнами. Это не для прачечной. Это — на утилизацию. Сжечь. Любой вопрос в служебной прачечной СГБ привёл бы к отчётам, проверкам, вниманию. Этого сейчас нельзя было допустить ни в коем случае. Его взгляд упал на матрас. Тёмное влажное пятно просочилось сквозь ткань и впилось в поролон. Он закатил глаза с беззвучным раздражением. Новый матрас. Ещё одна незапланированная статья расходов, которую нужно будет как-то объяснить в отчёте о хозяйственных нуждах. «Испорчен в ходе оказания неотложной медицинской помощи гражданскому лицу на секретной квартире». — Да, звучит отлично. Но сегодня ночью на этом матрасе будет спать Хлоя. Диван для неё в таком состоянии не подходил — жёсткий, неровный, он лишь усилил бы боль и не дал заснуть. Ей нужен был отдых, а не пытка. С подавленным вздохом Юрий перевернул матрас на другую сторону. Чистая, хоть и не первой свежести, поверхность. Натянув свежий пододеяльник и наволочки, он на мгновение присел на край кровати, уставившись в пустоту перед собой. Тишина квартиры, нарушаемая лишь уличным гулом, давила на уши. В голове выстраивался чёткий, неумолимый алгоритм. С Хлоей придётся поговорить. И степень серьёзности этого разговора, его тон — от относительно вежливых вопросов до жёсткого допроса — будут напрямую зависеть от того, сколько она знает. Откуда у неё адрес? Откуда рана? Кто её нанёс? Что она знает о нём, о СГБ? И самое главное — что ей понадобилась от него нужно сейчас? Старые школьные чувства в такой ситуации были абсурдны. Значит, есть причина. Брайар поднялся, ощущая тяжесть в каждом суставе. В гостиной его ждала тихая картина: Хлоя свернулась калачиком на диване, её дыхание стало ровным и глубоким. Она снова отключилась, таблетки и усталость взяли своё, выключив сознание, не справляющееся с болью и истощением. Выдохнул он беззвучно, но в этом вздохе было больше усталой покорности, чем облегчения. Аккуратно, стараясь не трясти, Юрий снова взял её на руки — этот невесомый, хрупкий груз — и перенёс обратно в спальню, уложив на свежезастеленную кровать. Оберли лишь крякнула во сне, уткнувшись лицом в чистую подушку. Разговор будет завтра. А до этого… Он прошёл к своему рабочему столу в углу гостиной, сел и запустил служебный телефон. Электронно-цифровая подпись, пароль, вход в систему. Вроде бы у него скопилось пару неотгуленных выходных. Начальству нужно написать. Коротко, сухо, без подробностей: «В связи с внезапно возникшими непредвиденными обстоятельствами личного характера, требующими моего безотлагательного присутствия, прошу предоставить внеплановый кратковременный отпуск на [завтрашнее число]. Гарантирую сохранение оперативной связи». Он отправил запрос и откинулся в кресле. «Непредвиденные обстоятельства личного характера». Фраза звучала как издевательство. Самое личное, что у него было за последние пять лет, сейчас спало в квартире с новоиспечённым мужем и падчерицей. А сейчас Юрий, только что добровольно поставил на паузу свою карьеру в разгар охоты на «Призрак» ради того, чтобы на следующее утро допросить призрак из своего собственного прошлого. Ирония судьбы была бы смешной, если бы не была так опасно реальна. Брайар потёр переносицу, глядя на закрытую дверь спальни. Завтра он был почти уверен, что ничего хорошего это ему не сулило. Юрий проснулся с ощущением, будто его избили во сне. Все мышцы ныли и протестовали, позвоночник скрипел, как несмазанная дверь. Спать на этом проклятом диване он зарекся еще на первом году службы — слишком жестко, слишком неудобно, слишком унизительно для человека его ранга и… спины. С подавленным стоном он поднялся, потягиваясь так, что суставы похрустывали. Его первым инстинктивным движением была нуджа выпить чего-нибудь, но взгляд упал на кружку с остывшим, мутным чаем со вчерашнего вечера. Брайар схватил её и побрёл на кухню, чувствуя под ногами холод линолеума. Помыв кружку с отстранённой тщательностью, он поставил на конфорку медную турку, зевнул во всю ширь и прикрыл глаза, пытаясь прогнать остатки сна и тяжёлую головную боль. Насыпав горсть мелко помолотого кофе и налив ледяной воды, он щёлкнул выключателем газовой плиты. Синее пламя с шипением ожило. Пока кофе начинал свой медленный, ритуальный подъём к краям турки, Юрий побрёл в ванную умыться. Ледяная вода шокировала кожу, смывая липкую паутину бессонной ночи. Он посмотрел на своё отражение в зеркале: тёмные круги под глазами, резкие складки у рта. Ничего нового. Парень вернулся на кухню как раз в тот драгоценный момент, когда кофе начинало подниматься пеной, грозя сбежать. Ловким движением он снял турку с огня, дал пене осесть и снова поставил, повторяя этот танец ещё раз для крепости. Потом налил чёрную, ароматную жидкость в свою большую кружку и плеснул туда холодного молока из холодильника, наблюдая, как оно растекается мраморными разводами. Первый глоток обжёг губы, но был божественен — горький, глубокий, пробуждающий. Именно в этот момент из спальни донёсся приглушённый стон. Юрий замер, с кружкой в руке. Затем, взяв её с собой, как защиту, он направился в спальню. Хлоя лежала, пытаясь приподняться. Её лицо было бледным и одутловатым от боли и нездорового сна, светлые волосы взъерошены и растрёпаны во все стороны, создавая комичный ореол вокруг головы. Она напоминала выброшенного на берег, полузатопленного морского льва. Юрий невозмутимо отпил ещё один глоток кофе, поставил кружку на тумбочку и подошёл к кровати. — Куда собралась? — его голос прозвучал хрипло от утренней несвежести и кофе. Без лишних церемоний он положил ладонь ей на плечо и мягко, но неумолимо прижал обратно к матрасу. — Кажется, я просил не геройствовать и не портить мою работу. Оберли надула губы в капризной гримасе, которая, однако, не скрывала слабости. — В туалет, — прошипела она, тщетно пытаясь оттолкнуть его руку. — или у тебя с этим проблемы? Юрий закатил глаза с выражением глубочайшего страдания, которое доставляла ему вся эта ситуация. Без лишних слов он подсунул руки под её спину и колени, вновь легко поднял её — этот невесомый, но проблемный груз — и понёс в ванную. У двери парень остановился. — Помощь требуется? — спросил он совершенно бесстрастно, как будто интересовался, нужен ли ей протокол для заполнения. — Что?! Нет! Ты что, извращенец? — она фальшиво возмутилась, но краска стыда всё же пробилась сквозь бледность её щёк. — Как скажешь, — пожал красноглазый плечами и остался стоять снаружи, прислонившись к косяку и слушая, как внутри осторожно движется вода. Его взгляд был расфокусирован, мысли уже метались вперёд, к неизбежному разговору. Когда она закончила, он снова вошёл, с тем же безэмоциональным профессионализмом перенёс её обратно в постель, укрыл одеялом, поправив края. Хлоя, устроившись на подушках, слабо хихикнула. — Знаешь, ты стал… добрее. Или внимательнее. Неужто годы разлуки и мое ранение смягчили твое сердце? — Оберли прищурилась, в её голосе зазвучал знакомый, игривый, но теперь какой-то хрупкий поддразнивающий тон. — Или, может, всё-таки влюблён? Юрий просто фыркнул, сел на край кровати рядом с ней и взял свою кружку с кофе. Он не ответил. Вместо этого они погрузились в тяжёлое, напряжённое молчание. Парень пил кофе, его красные глаза изучали её лицо, выискивая не только признаки боли или лихорадки, но и следы лжи, страха, скрытых мотивов. Хлоя же смотрела на него с усталым, но не сломленным любопытством, словно пыталась разгадать загадку, в которую превратился её бывший одноклассник. Это молчание длилось до тех пор, пока девушке не стало от него не по себе. Она выдохнула, откинувшись на подушки, и её рука медленно потянулась к его кружке. — Дай глотнуть… пахнет обалденно. — простонала Оберли. Брайар фыркнул снова, на этот раз почти с презрением, и демонстративно притянул кружку к себе, подальше от её пальцев. — Тебе, с твоей кровопотерей и состоянием, кофеин противопоказан. Воспаление усилится, сердце сломаешь. — Ты серьёзно? — Хлоя попыталась засмеяться, но смешок вышел сиплым. — Это же всего лишь кофе. В ответ Юрий поднял кружку и сделал последний, показательно долгий глоток, опустошив её. Затем с лёгким стуком поставил пустую посуду на тумбочку. Оберли закатила глаза, и на её губах дрогнула слабая, но искренняя улыбка. — Жадина. Совсем не изменился. — прошептала она, и в её голосе прозвучала странная нота, не обиды, а почти ностальгического признания. Она закрыла глаза, будто силы снова её покидали, оставляя Брайара наедине с тишиной, пустой кружкой и целым морем невысказанных вопросов, которые теперь требовали ответов сильнее, чем когда-либо. Юрий резко провёл ладонью по лицу, сметая остатки утренней вялости. Кофеин бился в висках, но ясность была железной. Тактичность и отсрочки закончились. Он больше не собирался танцевать вокруг сути из-за её ранения или собственных смутных чувств. Парень откашлялся, привлекая её внимание, и заговорил ровным, низким голосом, в котором не было и тени прошлой снисходительности. — Я был достаточно тактичен, — начал он, чётко выговаривая каждое слово. — для человека, в чью частную территорию вторглись без спроса. Более того — в корпоративную квартиру, адрес которой засекречен. О ней не знает даже моя сестра. Хлоя тут же открыла глаза. И всё внутри Юрия напряглось, сжалось в ледяной комок. Это были не глаза уставшей, раненой девушки. Это были глаза, которые он видел у загнанных в угол, отчаявшихся людей на допросах. У тех, кому нечего терять. В них не было страха перед ним. Была голая, холодная настороженность хищника, почуявшего капкан. Зелёные зрачки сузились, отражая свет лампы, как у кошки. Девушка молчала, но её молчание теперь было громче крика. Брайар истратил весь запас любезности. Он наклонился чуть ближе, не нарушая её личного пространства, но всем видом создавая неумолимое давление. — Оберли. Я уверен на все сто, что ты прекрасно понимаешь, где и кем я работаю. И мне не нужно быть гением, чтобы предъявить тебе статью за вторжение к служащему органов государственной безопасности. Решётки, — он сделал крошечную паузу. — будут самой мягкой из перспектив. Хлоя усмехнулась. Это был короткий, сухой, беззвучный смешок. Она вскинула брови с видом вызова, который казался нелепым в её нынешнем состоянии. — А ты сможешь? — её голос проскрежетал, как ржавая пила. — Закроешь меня? И потом… твоя совесть позволит тебе спать спокойно? Брайар медленно, почти незаметно прищурился. Вся мягкость, всё непонятное беспокойство исчезли с его лица. Оно стало плоским, как экран радара, пустым и безжизненным — точная копия того выражения, что он использовал в кабинетах для допросов. Голос опустился на пол-октавы, став тише, но обретя опасную, металлическую густоту. — Оберли. Я не шучу. Эффект был мгновенным. Хлоя инстинктивно рванулась назад, вжалась в подушки. По её лицу пробежала судорога, губы сжались в белую нитку, челюсти свело так, что стали видны скулы. Это был не расчёт, а чистый, животный рефлекс перед лицом реальной, знакомой ей опасности. Юрий увидел это и так же резко, как включил, выключил режим допроса. Он откинулся назад, сбрасывая давление, и выдохнул, делая вид, что снимает напряжение. — Если у тебя проблемы, — сказал Брайар уже другим тоном, всё ещё жёстким, но без той ледяной беспощадности. — тебе лучше рассказать о них мне. Прямо сейчас. СГБ поможет тебе. Оберли прикрыла глаза. Её пальцы вцепились в край одеяла, сжимая ткань до хруста. Плечи слегка задрожали. Потом из её груди вырвался странный звук — нечто среднее между выдохом и сдавленным смешком, который тут же перерос в короткую, истеричную смеховую судорогу. — Ты… СГБ… помочь мне? — она выплюнула эти слова, словно отраву, открывая глаза. В них стояли слёзы — от смеха, от боли, от бешенства. — Не смеши меня, Юрий. Не тебе предлагать мне помощь. Не после того… что вы сделали. Брайар вопросительно поднял брови, слегка склонив голову набок. Внешне — полное, почти наигранное непонимание. — Не я ли тот, к кому ты приползла, истекая кровью? — спросил он с холодной логикой. — Не я ли тебя перевязал? Не упрекай меня в лицемерии, когда сама воспользовалась им. Это было, как спичка, брошенная в бензин. Хлоя вскинула на него глаза, и в них полыхнула такая чистая, неметафорическая злоба, что он невольно отпрянул на сантиметр. — Это была вынужденная мера! — прошипела она, и каждый звук был острой иглой. — У меня не было выбора! Не смей… не смей тыкать мне этим в лицо! Юрий хлопнул глазами. Искренне. Он ничего не понимал. Его аналитический ум лихорадочно перебирал варианты: что случилось? Какие-то её связи? Но при чём тут СГБ в целом и он в частности? — Объясни, — потребовал Брайар, уже без давления, почти сбивчиво. — я действительно не понимаю, о чём ты говоришь. Что мы сделали? Хлоя медленно, будто через невероятное сопротивление, повернула к нему голову. Она смотрела на него так, словно он был не просто лжецом, а чем-то гораздо худшим — человеком, способным на чудовищную подлость и притворяющимся, что ничего не помнит. Её взгляд говорил, что она уверена. Уверена в его вине. В вине его ведомства. В чём-то настолько ужасном, что… А потом она просто мотала головой из стороны в сторону, всё быстрее, словно пытаясь стряхнуть наваждение. Сдавленный смешок снова вырвался из её горла, но он тут же сорвался, превратился в ломающийся, горловой звук. Истерика растаяла, и на её месте обнажилась голая, беззащитная агония. Смех перешёл в надрывный, захлёбывающийся всхлип, а затем — в полномасштабные, беззвучные рыдания. Её тело сжалось в тугой, болезненный комок. Она отвернулась к стене, подтянув колени к груди, и её плечи забились в судорожной дрожи. Звук, который она издавала, был низким, горловым воем — точно таким, каким воет загнанное, смертельно раненое животное, которое уже не надеется на спасение, а просто не может вынести боли. В этом звуке не было слов, не было обвинений — только сокрушительное, всепоглощающее отчаяние, которое заполнило собой всю комнату, подавив собой даже его железную волю к контролю. Юрий сидел на краю кровати, ошеломлённый. Его руки беспомощно повисли в воздухе. Брайар пытался ей разогнуть, что бы не тревожить швы. Все угрозы, логика, власть — всё это разбилось вдребезги об этот немой, сотрясающий всё её существо плач. И её обвинение, направленное на него и на всё, что он олицетворял, висело в воздухе тяжёлым, невысказанным приговором. Парень замер на секунду, наблюдая, как её тело сотрясается от беззвучных рыданий. Его первая, инстинктивная мысль — отступить, дать пространство. Но глаза тут же замечают, как её судорожные вздохи заставляют дергаться плечи и напрягаться мышцы живота, угрожая свежим швам. Профессиональное чутье берет верх над неловкостью. Он осторожно, почти невесомо, кладет ладонь ей на спину, между лопатками. — Выпрямись немного, — говорит Юрий тихо, но твердо. — не сжимайся так. Швы разойдутся, а у меня больше нет шовного материала. Не заставляй меня шить тебя нитками из твоей же майки. Хлоя лишь сильнее вжимается в матрас, отворачиваясь еще больше. Ее спина под его ладонью — каменная, неприступная скала горя и обиды. Брайар замирает. Внутри него что-то сопротивляется следующему шагу, но вид этой сжавшейся, страдающей фигуры побеждает все внутренние барьеры. Он выдыхает долгий, почти бессильный выдох и начинает медленно, ритмично гладить ее по спине через ткань футболки. Движения становяться неуклюжими, чисто механическими, лишенными настоящего утешения, но настойчивыми. — Обр… Хлоя, — произносит он наконец, и это имя звучит на его языке непривычно, почти чуждо. Он хотел сказать «Оберли», но понимает — сейчас это прозвучит как дистанция, как допрос. А ему нужно другое. — прошу. Я правда… больше не хочу видеть твою кровь у себя на кровати. Фраза выходит грубой, циничной, по-ублюдочки практичной — именно так, как он и умеет выражать заботу. Не «мне тебя жаль», а «мне не хочется снова возиться с последствиями». Но в его обычно ледяном голосе пробивается трещина — усталость, растерянность, нежелание видеть, как девушка страдает. И это, кажется, достигает цели. Напряжение в ее спине под его ладонью постепенно начинает спадать. Судорожные вздохи становятся реже, тише. Истерика, достигнув пика, идет на спад, истощенная собственным накалом. Оберли не разворачивается, не отвечает, но перестает отстраняться от его прикосновения. Спустя несколько долгих минут в комнате воцаряется гнетущая тишина. Хлоя лежит, уставившись пустыми, влажными глазами в стену. В них нет больше злобы, только опустошение и глубокая усталость. — Воды принести? — спрашивает Юрий, вздыхая. Ответа нет. Но он уже встает и направляется на кухню. Наливает в стакан холодной, чистой воды. Возвращается. Брайар не спрашивает на этот раз. Аккуратно, но без лишних церемоний, он просовывает одну руку под ее плечи и шею, приподнимая. Другой подносит стакан к ее губам. — Пей. Оберли машинально делает несколько мелких глотков, вода стекает по подбородку. Он ставит стакан, опустошенный наполовину, но не укладывает ее обратно как прежде. Вместо этого парень устраивается на краю кровати, поворачивая девушку к себе так, чтобы видеть ее лицо. Его движения не грубые, но решительные — сейчас не время для пассивности. — Хлоя, — Юрий начинает снова, и на этот раз его голос звучит тише. Мягче? Нет. Но менее обвиняюще. — что произошло? Расскажи мне. Я правда не понимаю. Ты явно говоришь о чем-то ужасном. Это как-то связано… с твоим отцом? При последних словах лицо девушки снова искажается. Не злобой, а такой острой, незащищенной болью, что красноглазый инстинктивно вздрагивает. Ее губы дрожат, глаза снова наполняются слезами. Она зажмуривается, пытаясь сдержать новый приступ. И тут Юрий действует почти рефлекторно. Он хватает ее руку — ту, что лежит поверх одеяла, — и крепко сжимает в своей ладони. Не как утешение, а как якорь, пытаясь удержать знакомую в настоящем, не дать снова провалиться в пучину истерики. Брайар наклоняется ближе, заглядывая в ее лицо. — Хлоя, — повторяет он в третий раз, и в его голосе впервые за этот разговор слышится не просто настойчивость, а что-то вроде… почти мольбы. Очень сдержанной, очень мужской, но мольбы. — прошу. Просто расскажи мне. Оберли окончательно сломалась. Слезы, тихие и безнадежные, потекли по ее щекам, смывая следы прошлой истерики. Теперь это была не буря, а тихий, беспрерывный дождь горя. Юрий потянулся к пачке салфеток на тумбочке и протянул ей. Она почти выхватила ее, резко вытерла лицо, облизнула пересохшие губы. И заговорила. Голос был хриплым, прерывистым, но слова лились теперь ровно, как будто она наконец нашла в себе силы вынести эту историю наружу. — Полтора года назад… отцу предложили контракт на расширение. Вторую точку в центре. Он… он отказывался. Пекарня — это его жизнь. Он сам все создал, сам месил, сам пек, сам с документами возился. Днями и ночами. Всегда сам. Девушка сделала паузу, глотнув воздух. — Но те люди… они были настойчивы. Давили, сулили деньги, много денег. Для семьи. Для нашей лучшей жизни. А мне… мне как раз нужны были деньги на учебу. Я же в спортивный университет поступила на стипендию… — она горько усмехнулась. — Учеба у меня хромала, ну ты знаешь как у меня с этим, стипендию отозвали. А с доходов пекарни и маминого шитья… на такое обучение не хватало. И отец… согласился. Брайар слушал, и в груди у него медленно, неумолимо сжимался холодный ком. Он понимал, к чему все ведет. Паттерн был слишком знаком. Но он не хотел в это верить. Не мог. — Оказалось… — голос Хлои стал едва слышным, она говорила в ладони. — оказалось, те люди — шпионы. Из Весталиса. И отца… отца забрало СГБ. За измену. За предательство. Оберли замолчала. Пауза повисла в воздухе, густая и тягучая, как смола. А потом ее тело снова задрожало, но уже не от рыданий, а от какого-то внутреннего, леденящего ужаса. — А когда его… «допрашивали»… Она снова замолкла, на этот раз словно язык отказывался выговорить следующее. А потом ее просто разорвало — тихие, сдавленные, но оттого еще более страшные рыдания, полные такого отчаяния, что Юрию стало физически плохо. Парень остолбенел. Он знал. Он прекрасно понимал, что значит «допрашивали» в стенах его ведомства в отношении подозреваемого в шпионаже. Это не были вежливые вопросы за чашкой чая. Его мозг, против его воли, нарисовал четкую, ужасающую картину. Он был уверен, что отца Хлои пытали. Когда рыдания немного утихли, превратившись в прерывистые всхлипы, Хлоя прошептала так тихо, что Юрию пришлось наклониться почти вплотную. — Он умер. В стенах штаба. Нам… нам с мамой даже тела не отдали. Сказали… сбежал за границу. Предатель. Она подняла на него глаза, и в них горела не злоба, а жгучая, беспомощная правда. — Но мы-то знали! Мой отец бы никогда! Он войну пережил, Юрий! Он ненавидел Весталис! Ни за какие деньги… никогда! Брайар неосознанно сжал ее в своих объятиях, прижал к себе, уткнувшись подбородком ей в макушку. Он смотрел в стену, но ничего не видел. В ушах стоял оглушительный звон. Невиновный. Запытан до смерти СГБ. В его ведомстве. Мысли путались, сталкиваясь, не желая укладываться в голове. Но история на этом не закончилась. Хлоя, прижавшись к его груди, продолжала шептать, и каждое слово было как удар хлыста. — Когда отца не стало… мы с мамой пытались удержать пекарню. Мне пришлось уйти из университета. Встать за прилавок. Но… но у нас не получалось как у него. Все развалилось. Мама… мама заболела. Очень сильно. Денег на лечение… ни на каких работах я не могла столько заработать. Ей становилось хуже… и… Она не договорила. Не нужно было. Юрий посмотрел на ее лицо, искаженное болью, и его собственное лицо скривилось от сожаления, острого и беспомощного. Что он мог сказать? «Соболезную»? Это звучало бы как насмешка. Хлоя опустила голову еще ниже, словно признаваясь в самом страшном грехе. — Юрий, я… я была так зла. И мне… мне было так плохо. Я не знала, куда себя деть… Он аккуратно поднял ее лицо ладонью, заставив посмотреть на себя. Его взгляд был твердым, серьезным, в нем читалось напряженное предчувствие. — Что ты сделала, идиотка? — спросил он тихо, но так, что не осталось сомнений: он требует правды. Всю правду. Оберли шмыгнула носом, ее глаза блуждали по его лицу, полные страха и стыда. — Я стала наемным убийцей, — выдохнула девушка, и эти слова повисли в воздухе ледяными кристаллами. — не знаю, как они меня нашли. Какая-то… организация. Меня затянуло. Они… развязали мне руки. Дали оружие. И возможность… отомстить. Тем, кто это сделал с моей семьей. Юрий резко отшатнулся, будто его ударили током. Инстинкт сработал мгновенно. В его глазах мелькнуло осознание: перед ним теперь не просто жертва, не просто бывшая одноклассница. Перед ним — преступник. Наемник. Та, кто по ту сторону закона, по ту сторону всего, что он защищал. Хлоя обняла себя руками, сжалась в комок, ожидая именно этой реакции — отвращения, неприятия, гнева. — Я была разбита, Юрий. — прошептала девушка, оправдываясь, объясняя. — Не знала, что делать. Не видела другого выхода… Он смерил ее тяжелым, непроницаемым взглядом, мол, продолжай. И светловолосая, подчиняясь этому безмолвному приказу, подняла на него глаза. В них теперь был чистый, животный страх. — Но… но мне дали задание. На устранение. Одного… члена СГБ. Когда я отказалась… за мной прислали убийцу. Брайар хлопнул глазами, мозг отказывался складывать пазл. Его сердце начало биться чаще, леденящее предчувствие сковало грудь. Оберли всхлипнула, ее голос сорвался на хриплый, надрывный шепот, полный ужаса и отчаяния. — Они приказали убить тебя, Юрий. Убить тебя! — девушка сорвалась на крик и тут же перешла на шепот словно у стен были уши. — А я… я отказалась, ведь я, я лю… И теперь они убьют меня.