Мемории Талассы. Пролог. «Те, кто был до слов.»

• • • • • • • • • • • • • • • • • • • • •

Там, где море шепчет сны к берегам из янтаря,

И луна плетёт серебряную сеть, не тая,

Женщина качает колыбель в ночной тиши,

За окном – не океан, а тьма бездонной пустоты.

Её голос – тёплый мёд, дымчатый и густой,

Пропитан солью древних слез и звёздною пыльцой.

Она поет не о принцессах, не о злате и мечтах,

А о тех, кто был до слов, в самых первых мирах.

• • • • • • • • • • • • • • • • • • • • •

«Спи, дитя моё, закрой свои зрачки-пруды,

Я спою тебе про тех, кто старше самой беды.

Не в сказках живут они, не в книжках на столе,

А в камне под ногами и в солёной морской мгле.

Их имена – как гром, что стих, как ветра давний стон,

Это колыбель твоя, наш первый небосклон.

Спи, и я начну рассказ, где нет ещё «потом»,

Только Вечная Пустота и голод за краем… Оном.»

• • • • • • • • • • • • • • • • • • • • •

Её слова становятся нитями. Они ткут не полотно, а само пространство. Тьма за окном светлеет, превращаясь в хаос вихрей, в первородный бульон эфира и тоски. И голос матери уже не просто звук, он был и законом, и кистью.

«Родилась Руттака из камня и гнева,

Из обломка чужой, проглоченной планеты.

Её чешуя – горы, хребты её гребня,

И земля из-под лап, как побег, прорастет.

Она сдвинет плиты, воздвигнет утёсы,

На спине её вырастут островов косы.

Но в душе её пусто, и рвётся наружу

Голод, что вечно грызет её внутренности».

И в пляшущих пылинках, что выхватывает из мрака воображаемый луч, рождается виверна не из плоти, но из самого понятия, из камня и желания этот мир съесть. Она тяжело ступает по зарождающейся тверди, и под её когтями с хрустом рождается континент.

«А Ворак пришёл на шёпоте беззвучном,

На дыхании той, что звезды клонит в обморок.

Он – небесный змей, что не знает опоры,

Облако с чешуей, полупрозрачный намёк.

Он ловил лучи в сети из тумана,

Пил лунный свет, как молоко из стакана.

Он был тихим ребёнком, бледной тенью на своде,

Что делил пустоту на "день сейчас" и "ночь потом".

Хаос обретает вторую форму, лёгкую, зыбкую, меланхоличную. Облачный дракон извивается в небесах, которые только-только узнали разницу между светом и тьмой. Он не разрушает, не видит нужды. Он лишь наблюдает со своим тихим голодом.

«Но третий, Ракша, родился из яда,

Из слюны, что жжёт, как раскалённая сталь.

Он был ветром, что мелет миры в порошок,

Бесконечным штормом, не знающим усталь.

Он хотел одного – чтоб всё вернулось в Ничто,

Чтоб не пели колыбельных, не росло бы никто.

Его смех – это гром, его злость – это буря,

Ненасытность в нём пела свою самую хлёсткую куплю».

И хаос взрывается. Он обретает стремительность, коварство, нарциссическую ярость. Змей-разрушитель, рождённый быть концом всего, что начнёт Руттака. Мир содрогается в первых судорогах катастроф.

«А Семез… он был просто сгустком.

Глупым отродьем, что плодилось в кишках у беды.

Прожорливым эхом, пустым отраженьем,

Без мысли, без цели, лишь пасть до воды».

И возникает не форма, а отсутствие формы. Аморфная, жующая тень, порождение хаоса ради самого хаоса. Колыбельная затихает на миг. Женщина поправляет одеялко. В её голосе, когда он звучит вновь, появляется нотка.. нежности ? Надежды ?

«Но в каплях дождя, что упали на раны земли,

На пепел, на камни, что Ракша успел разметать,

Зазеленела жизнь. Непрошеная, хрупкая, малая.

И из этой росы, из упрямого, нежного «да»,

Родилась Аревир. Не из голода – из сострадания.

Её чешуя – это листья, её кровь – это соки,

Её долгий взгляд – обещанье, что будет потомки.

Она пятая дочь, последний ребёнок,

Который проголодался не «съесть», а "лелеять" и "вить гнёзда".

И в сердце бури, на омытой дождём свежей ране мира, расцветает жизнь. Не монстр, не дух, а Левиафан-побег, Левиафан-цветок. Она касается земли – и та отвечает травой. Она смотрит на небо – и Ворак, впервые, замедляет свой бег, чтобы посмотреть в ответ. Комната матери растворяется окончательно. Теперь мы там. На первом берегу первой реки, под взглядами пяти божеств, ещё не знающих, станут ли они богами-покровителями или богами-пожирателями. Мать поёт последние строки, её голос сливается с шёпотом волн и свистом пра-ветра, становясь частью мифа. Она поёт на языке, старом как само чувство голода, на языке, что помнит вкус пустоты и первый глоток существования.

«Olam tohu, ratov v'ra'av,

Ha-leviathan b'shamayim, b'yam.

Ha-kol holech, ha-kol shar,

B'ta'am ha-ikar – la'akov, v'lo la'asot shalom.»

«Мир хаоса, сытость и голод,

Левиафан в небесах, в море.

Всё уходит, всё поёт,

Во вкусе главном – бороться, а не мирить.»

────────⊹⊱✫⊰⊹────────

«Echoes of Thalassa» by HIRA-MIX

при чтении для полного погружения советую включить плейлист и слушать песни поочередно, сделайте паузу и продолжайте

────────⊹⊱✫⊰⊹────────