На Белоснежном Мраморе | Глава 5

«Жертва, высеченная в мраморе»

Сомнения, как плесень, прорастают в тишине. Ноа не мог больше просто наблюдать. Он видел, как с каждым месяцем она становится прозрачнее, будто её отлили не из плоти и духа, а из утреннего тумана над заливом. Её смех звучал реже, шаги тише, иногда, проснувшись среди ночи, он заставал её бодрствующей. Она сидела у окна, глядя в лесную тьму, и её глаза отражали не звёзды, а какую-то внутреннюю, бездонную пустоту. Это был не сон, это было истощение. Он начал искать ответы там, где их обычно не ищут : в городской архивной пыли, в пьяных бормотаниях старых китобоев, в полузабытых балладах, что пели сирены рыбакам за бутылку рома. Он искал ключ не к магии, а к природе. Что такое Левиафан ? Не чудовище, не божество. Существо Эона Ненасытности. И это слово – «ненасытность» – стало его навязчивой идеей. Однажды в порту он разговорился со слепым сказителем, торговавшим историческими свитками. Старик, почувствовав неподдельный интерес, а не простое любопытство, прошептал, водя костлявыми пальцами по трещинам на столе : – Они не едят пищу, сынок. Они едят суть, понимаешь ? Ветер ест небо, камень ест время, огонь ест дрова, а Левиафан.. Левиафан ест саму жизнь, её силу, её волю, её бурление. Пока есть что пожирать – они сильны. Останови голод – наступит тишина. Преврати голод в сытость – наступит покой, но покой для них.. он как сон без сновидений, как вода без течения. Ноа заплатил серебряной монетой и ушёл, сжимая в кармане камень, подаренный ей когда-то. «Пожирают жизнь».. но она не пожирала, она тратила. Тратила свою собственную жизненную суть, чтобы поддерживать форму, в которой не могла насытиться. Она умирала от голода посреди пира, который сама же и отвергла. Загадка была не в том, как остановить утечку, загадка была в том, чем её наполнить. И вскоре он узнал ответ. И ответ пришел вместе с грохотом королевских барабанов и запахом страха, затмившим даже запах моря. Указ Королевских Властей прибил к двери ратуши в самый разгар лета. Пергамент был толстым, печать огромной и зловещей.

«Во имя очищения земель Талассы и защиты истинной веры от скверны..»

Выкрикивал глашатай.

«Объявляется великая охота на порождения хаоса : Левиафанов, морских змеев, ккахарагов и прочую нечисть, оскверняющую наши воды ! За каждую голову – земельный надел ! За каждое доказательство – милость Короны !»

Портовый город взорвался, но не радостью, но лихорадочной, жадной истерией. Рыбаки чинили сети, чтобы ловить не рыбу, а "чудовищ", кузницы день и ночь ковали гарпуны и острые крючья, в тавернах уже делили несуществующие угодья. Страх перед неизвестным сменился алчностью и в этом новом, страшном шуме Ноа услышал прямое указание на свой адрес. Он прибежал в лесную хижину, когда уже смеркалось. Тиаэлла стояла на пороге, бледнее лунного света. Она уже знала. Новости доносились до неё через шелест листьев, через тревожные струи в подземных водах. – Они придут и сюда. Сказала она без предисловий. – Чуют чужое. Всегда чуют ! – Никто не придёт. Его голос прозвучал резче, чем он планировал. – Я тебя спрячу. – Куда..? В её голосе не было страха, лишь усталая покорность. – В океане ? Они будут рыскать даже там. В горах ? Там уже пахнет дымом костров ! Он схватил её за плечи, заставил посмотреть на себя. – Ты послушай меня. Есть пещера на северном склоне Канберры. Сухая, с подземным озером. До неё не добраться без знания троп. Я готовил её.. давно, на случай. Она смотрела на него, и в её глазах мелькнуло понимание. Он готовился к этому. К тому дню, когда миру станет тесно для них двоих. – Ты пойдёшь со мной ? Спросила она, и в этом вопросе была вся её хрупкость. – Нет. Это слово повисло между ними, холодное и тяжёлое. Она отшатнулась. – Нет ? Ты.. оставишь меня одну ? – Я пойду воевать. Сказал он, и его слова были чёткими, как удары молота по наковальне. – Запишусь в ополчение Портовой стражи. Они будут защищать подступы к Алькала-де-Энарес, к нашему— к этому лесу. Если я буду там, на стенах, я буду знать, куда идут отряды и смогу помочь остальным. Я смогу отвести их подальше. А ты.. ты будешь ждать. Ты умеешь ждать, сама об этом говорила. Он видел, как в её глазах борются ужас, гордость и бессильная ярость. Она, существо, способное одним движением вызвать прилив, была вынуждена прятаться в норе, пока он, смертный, шёл на войну с другими смертными. – Это безумие.. Прошептала она. – Ты можешь погибнуть..! – А ты можешь угаснуть ! Парировал он. – И это будет хуже. Для меня – точно. Он собрал для неё узел : тёплые одеяла, еду, книги, флягу с родниковой водой. Всё делал быстро, чётко, не давая чувствам разорвать тонкую плёнку решимости. На рассвете они вышли, дорогу до пещеры он знал наизусть, шли молча, прислушиваясь к каждому шороху. Пещера оказалась там, где он сказал – узкий вход, скрытый завесой папоротников, внутри – просторный грот с чёрной, неподвижной водой у дальнего края. У входа он остановился. Не мог переступить порог. – Жди меня. Сказал он, глядя ей прямо в глаза. – Сколько бы ни пришлось. Пока не услышишь мой свист – выходить не смей. Обещаешь ? Она кивнула, не в силах вымолвить слово. Потом бросилась к нему, вцепилась в его куртку, прижалась лбом к его груди. Он обнял её, вдыхая запах её волос – запах леса, дождя и чего-то безвозвратно ускользающего. – Я вернусь.. Прошептал он ей в макушку. – И когда вернусь.. мы всё исправим. Я нашёл ответ. Поверь мне. Она оторвалась, посмотрела на него, пытаясь прочесть в его лице разгадку, но он уже отступал, растворяясь в утреннем тумане между деревьями. Последнее, что она увидела, – его твёрдый взгляд и сжатые кулаки, последнее, что услышала – его шаги, затихающие вдали. Она осталась одна в каменной утробе горы, в тишине, нарушаемой лишь каплями воды с потолка. И начала ждать. Как умела. Война, в которую вступил Ноа, не была благородным поединком. Это была мясорубка, перемалывающая страх, алчность и человеческое мясо. Портовую стражу Алькала-де-Энарес бросили на самый уязвимый участок, перешеек между портом и дикими лесами Тарава, куда уже пробирались первые "охотники за головами", подогретые королевским золотом. Они сражались не против армии, а против толпы. Пьяные крестьяне с вилами, наёмники с зазубренными абордажными крюками, фанатики с горящими глазами и факелами – все, кто мечтал разбогатеть на мифических "сокровищах нечисти". Ноа стоял в строю, чувствуя на плече тяжесть алебарды – неуклюжего, но страшного оружия, выданного ополченцам. Дождь, смешанный с морской солью, заливал лицо, стекал под доспех из промасленной кожи. Он не думал о подвиге, он думал о карте в голове : вот река Теи-Пеи, вот тропа к пещере, вот гребень, с которого виден дым их хижины. Каждый крик «За Короля !», каждый звук боя отдавался в нём одним вопросом : направлены ли они туда ? Первая серьёзная атака пришла на третий день. Отряд наёмников, ведомый бывалым капитаном с лицом, изуродованным ожогами, попытался прорваться через перешеек под покровом тумана. Завязалась рубка. Грохот, звон, хрипы, запах крови и пота. Ноа бился с остервенением, которое пугало даже его самого. Он не защищал короля или веру, к черту такого короля, что отдаёт такие приказы. Он защищал квадрат земли на карте своей памяти. Его алебарда находила цели с мрачной эффективностью. Он видел, как гаснет свет в глазах наёмника, пытавшегося зайти с фланга, и чувствовал не триумф, а ледяную пустоту. Каждое падение врага отдаляло угрозу от неё. Этого было достаточно. Но война не прощает одержимости, она наказывает за неё. На седьмой день, когда стража отбивала уже пятую по счёту атаку, Ноа заметил группу людей, пытавшихся обойти их с юга, по высохшему руслу ручья. Прямо к тропе, ведущей в предгорья Канберры. Без раздумий, крикнув своим, чтобы прикрывали, он рванул вперёд, отрываясь от строя. Это была ошибка. Он наткнулся не на горстку мародёров, а на засаду. Из-за камней выросли трое. Один огромный, с двуручным топором, второй вертлявый, с парой кривых ножей, третий остался в тени, с арбалетом. Секунды растянулись. Ноа парировал удар топора, чувствуя, как вибрация отзывается болью в костях, отскочил от удара ножей, чувствуя, как лезвие чиркает по его набедренной пластине. Он поймал алебардой ногу вертлявого и рванул на себя, слыша хруст и вопль, но в этот момент раздался сухой щелчок. Боль пришла не сразу. Сначала было ощущение сильного толчка в бок, будто его ударили кузнечным молотом. Он осел на колено, взгляд затуманился, увидел арбалетный болт, торчащий из стыка доспехов ниже рёбер. Тёплая жидкость быстро заливала рубаху под кожей. Гигант с топором занёсся для последнего удара и Ноа не помнил, что было дальше. Вспышка ярости, крик – не свой, а чей-то ещё, грохот, и потом – темнота, накрывающая боль. Он очнулся в импровизированном госпитале, устроенном в подвале ратуши. Воздух был густым от запахов крови, гноя и дымящихся трав. Женщина в запачканном фартуке, лицо которой было бесконечно усталым, сменила ему повязку. – Арбалет. Коротко сказала она. – Болт прошёл навылет, повредил кишки. Заражение началось. Мы промыли, зашили, дали сильных трав.. но.. Она не договорила. Её взгляд сказал всё. Это был взгляд человека, видевшего сотни таких ран и знавшего их конец. – Сколько..? Хрипло спросил он. Женщина вздохнула, отводя глаза. – День, может, два. Если повезёт – три. Больше тело не выдержит. Отдыхай, попробуй поспать и молись перед сном Высшей Аревир.. Он не спал. Он лежал и смотрел в потолок, чувствуя, как жар заражения пожирает его изнутри, а холод смерти подбирается снаружи. Мысли были удивительно ясными. Он не думал о несправедливости, о страхе, о том, что не увидит больше рассвета. Он думал о ней, о её серых глазах, полных ожидания в каменной темноте, о её тихой улыбке у камина, о её медленном угасании, которое он теперь чувствовал на себе, ускоренное в сотню раз, и тогда в его сознании, отполированном болью и приближающимся концом, сошлись все обрывки знаний. Слова слепого сказителя, её истощение, его собственная утекающая жизнь. Голод духа, который можно утолить только жизнью. Отдай своё чужому, стань его судьбой. Загадка, над которой он бился месяцами, была проста. Левиафан питается жизненной силой. Она перестала питаться, выбрав любовь. Значит, её нужно накормить, но не любой жизнью – чужой, насильно взятой, это лишь продлит агонию. Ей нужна жизнь, отданная добровольно, жизнь, ставшая её судьбой по выбору, жизнь, в которой больше нет голода, потому что она полна. Полна до краёв, до последнего вздоха, до самой смерти. Полнота, рождённая из пустоты. Смерть, рождающая жизнь. Он понял.

┉┅━━━━━━━━━━━━━━━┅┉

music : «To the World» by HOYO-MiX

┉┅━━━━━━━━━━━━━━━┅┉

На вторую ночь, когда дежурный фельдшер задремал, Ноа нашёл в себе силы пошевелиться. Боль была вселенской, разрывающей, но он заставил её отступить в дальний угол сознания. Он стащил с соседней койки плащ, накинул на свои окровавленные бинты и поднялся. Каждый шаг отдавался огнём в боку, мир плыл перед глазами. Он вышел в холодную ночь, опираясь на стену, и сделал первый шаг, потом второй. Дорога к лесу, к горам, к ней звала его не голосом, а зияющей пустотой в груди, которую могла заполнить только одна встреча. Последняя. Он шёл всю ночь. Дождь, начавшийся ещё в порту, теперь лил стеной, смывая с него пот, кровь и слёзы, которые он уже не различал. Каждый шаг по размокшей лесной тропе был похож на поднятие горы. Он падал, поднимался, цеплялся за стволы деревьев, оставляя на коре тёмные, кровавые отпечатки. Боль из локализованной раны разлилась по всему телу, стала фоном существования, ровным гулом, под который теперь проигрывались воспоминания. Первое падение. Он споткнулся о корень, рухнул в грязь лицом, задыхался, в глазах темнело, а в темноте вспыхнул образ : она, впервые принявшая человеческий облик, стояла за валуном. Мокрая, испуганная, с глазами, полными немого вопроса. Его собственный голос, детский и полный веры : «Тайна..?» Он оттолкнулся от земли, встал и пошёл дальше. Дождь превратился в ледяную крупу, бившую по лицу. Он шёл, согнувшись, прижимая руку к ране, будто мог удержать жизнь внутри. Она сочилась сквозь пальцы, тёплая и неумолимая, каждая потерянная капля укорачивала путь, но он считал не их. Он считал шаги до пещеры. Второе падение, нога ушла в промоину. Он упал на колени, сдерживая крик и увидел : их поляна, лето. Она смеётся, разбегается и прыгает в родник, поднимая фонтан серебристых брызг. Её смех, редкий и настоящий, звенит в воздухе. Он стоит на берегу, и сердце его бьётся так часто, что, кажется, вот-вот выпрыгнет. Он ещё не знает слова «любовь», но уже знает её вкус – он похож на дикий мёд и холодную родниковую воду. Он выполз из промоины, колени не слушались. Он пополз по грязи, по камням, по хворосту. Плащ превратился в грязную тряпку, мундир стягивал, как саван. Рассвет застал его у подножия Канберры. Туман стлался по склонам, как дым после битвы. Он нашёл тропу – узкую, почти вертикальную щель в скалах. Подъём был пыткой, каждое движение отзывалось огнём в боку. Он вбивал пальцы в трещины камня, тянул тело вверх. В голове, очищенной болью, звучали обрывки их разговоров. Её голос, тихий у камина :

"Это самая красивая боль на свете.."

Его собственный, полный отчаяния :

"Я не могу видеть, как ты слабеешь !"

Её ответ, окончательный и спокойный :

"Это мой выбор.."

Теперь и у него был выбор. Последний. Он дополз до завесы из папоротников, рука дрожала, когда он раздвинул их. Внутри пещеры пахло сыростью, камнем и ей - тонким, едва уловимым ароматом моря и полевых цветов. В дальнем углу, у чёрной воды, сидела она и сидела неподвижно, обняв колени, уставившись в темноту. Она так замерла, что казалась частью скалы – изваянием печали, высеченным из самого мрака. – Тайна.. Выдохнул он. Голос был хриплым, чужим, разорванным. Она вздрогнула и повернула голову. В серых глазах, обычно таких ясных, было туманное отрешение, будто она уже начала забывать, как выглядит свет. Потом взгляд сфокусировался и она узнала его, вскочила. Не побежала – она примчалась, будто её подхватил и понёс ветер. Она была рядом в мгновение ока, её руки обхватили его лицо, холодные ладони прижались к его щекам. – Ноа.. Ох, Эоны, Ноа, что с тобой..? Её голос сорвался на шёпот, полный ужаса. Она видела.. видела бледность смерти на его лице, темные круги под глазами, окровавленный плащ, дикий блеск в его взгляде. Он попытался улыбнуться, но получился жалкий оскал. – Встретил.. немного неприятностей по пути.. Он захрипел, сползая по стене пещеры на пол. Силы покидали его на глазах. Она опустилась рядом на колени, руки метались – то к его лицу, то к ране, которую она чувствовала сквозь ткань. – Нет, нет, нет..! Ноа..! Нашептала она, и это было молитвой отчаяния. – Я— Я помогу.. я.. ! Она положила ладони ему на грудь, там, где билось слабое, неровное сердце. Её глаза закрылись, лицо исказилось от напряжения. Она пыталась сделать то, что делала всегда – успокоить боль, исцелить, влить в него ту самую жизненную силу, которой у неё самой почти не осталось. Но ничего не происходило. Только слабая дрожь прошла по её рукам. Она открыла глаза, и в них был настоящий, животный ужас. Ужас понимания. Её силы, её магия, её суть – всё это было растрачено на поддержание человеческого облика. Она была пуста. Она не могла даже его облегчить. – Видишь..? Прошептал он, глядя на её отчаяние. Его рука, холодная и липкая, поднялась и легла поверх её рук. – Пустота.. она в нас обоих теперь есть. – Я позову помощь ! Из города ! Она попыталась встать, но он слабо сжал её пальцы. – Не стоит, никто не откликнется.. и уже.. поздно.. Он сделал глубокий, хриплый вдох. – Сказали.. день. Может, два осталось.. но я чувствую что уже намного меньше. Она замерла, смотря на него. Казалось, она даже перестала дышать. Потом по её лицу, такому бледному и хрупкому, покатились слезы молча и беззвучно. – Нет.. Нет, Ноа, пожалуйста..! Это было даже не слово. Это был стон, вырвавшийся из самой глубины её существа. – Только не так.. я прошу тебя..! Я не переживу этого..! – Переживёшь. Сказал он с внезапной, страшной твёрдостью. Он заставил себя сесть прямо, опираясь спиной о камень. Боль пронзила его, белая и острая, но он сквозь неё пробился. – Долго ещё проживешь.. Ты будешь жить, Тайна, полной жизнью, настоящей жизнью. Той, о которой.. ты мечтала. Она смотрела на него, не понимая, её разум отказывался принимать смысл его слов. – Я смотрел, я читал.. долго искал ответ за твоей спиной, прости.. Продолжал он, и его речь, прерываемая хрипами, обретала странную, ритмичную чёткость. – Узнал почему именно ты угасаешь.. Левиафаны.. вы питаетесь жизнью. Ты перестала питаться. Ты выбрала голод.. ради меня. Теперь твоя чаша пуста. Он притянул её руку к своей ране, прижал её ладонь к пропитанной кровью ткани. Она попыталась отдернуть, но он держал крепко. – А моя.. моя уже переполнена, Тайна.. Переполнена и.. проливается, видишь..? И напрасно сейчас.. – Что..? О чём ты говоришь ? Я не— Её шёпот был полон ужаса. – Нужен обмен.. Его глаза горели в полумраке пещеры лихорадочным, святым светом. – "Отдай своё чужому. Стань его судьбой". Понимаешь..? Я отдаю тебе свою.. всю.. до последней капли.. до последнего вздоха.. мою жизнь.. мою смерть... мою любовь. Всю.. чтобы наполнить твою пустоту, чтобы твой голод.. наконец утолился не жизнями других.. а одной, единственной, правильной и добровольно отданной.. Она затрясла головой, слёзы летели с её ресниц. – Нет ! Нет, Ноа, это безумие ! Я не возьму ! Я не могу взять— ! – Ты не берёшь. Перебил он. Голос его стал тише, но каждое слово било, как молот. – Я даю.. как дар. Представь это клятвой перед альтарём.. как свадебный обет.. Ты говорила.. что твой выбор быть со мной стоит каждой искры силы, а мой выбор.. он стоит всей моей жизни. И я плачу.. плачу с радостью. Он ослабил хватку, и его рука упала. Он уже почти не чувствовал тела. Только лёгкость, плывущую из темноты, и её лицо перед собой – самое прекрасное, что он когда-либо видел. – Я люблю тебя.. Сказал он просто. – И хочу, чтобы ты жила.. как женщина.. которая будет помнить, которая будет рассказывать нашу историю, которая.. будет любить этот мир так же сильно, как я люблю тебя.. Обещай мне.. Она не могла говорить. Она могла только смотреть, как свет в его глазах медленно угасает, как его дыхание становится всё реже, всё тише. – Обещай.. Это был уже шёпот, едва долетающий до её слуха. И тогда она поняла - это была его последняя воля. Отказаться – значит осквернить его жертву, отринуть его любовь в самый последний миг. И она кивнула медленно, словно голова была высечена из свинца. Слёзы текли безостановочно. – Обещаю.. Выдохнула она, и в этом слове сдалось всё её сопротивление, вся её воля. Он улыбнулся. Настоящей, спокойной улыбкой, какой она не видела давно. – Тогда.. возьми.. Он закрыл глаза и его тело обмякло. Последний выдох, тёплый и лёгкий, коснулся её щеки и в тот же миг что-то произошло. Она почувствовала, как пустота внутри неё, та ледяная, высасывающая всю силу пропасть, вдруг.. наполнилась. Наполнилась его жизнью, тёплой, знакомой, солёной от моря и сладкой от мёда их лет. Его воспоминания, его смех, его запах, его боль, его любовь – всё это хлынуло в неё единой, могучей, завершённой рекой. Его жизнь нашла в ней свой сосуд, его судьба стала её судьбой. Её тело затрепетало. Прохлада пещеры сменилась теплом, идущим изнутри. Слабость, мучившая её месяцами, стала отступать, как отлив, но это не была сила Левиафана. Это была иная сила. Сила человеческой жизни, полной, завершённой и подаренной. Его сердцебиение затихло у неё в ушах, но в её собственной груди забилось новое, мощное, человеческое и смертное сердце. Глаза распахнулись шире самостоятельно, она разглядывала его лицо, что теперь было спокойным, умиротворённым и вечно спящим. Больше ни кричать, ни плакать не хотелось. Глубочайшая скорбь в мире была беззвучна.